Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Только очутившись в удивительном чертоге с травяным полом, стенами из переплетённых древесных корней и солнечными светильниками, Косана сообразила, что под опашнем у неё лишь исподняя сорочка. Да, достаточно длинная и украшенная изысканной вышивкой по подолу и вороту, сшитая из тонкой дорогой ткани, струящейся и лёгкой, приятной и мягкой к телу, но всё же это был предмет нижнего белья. В этой тонкости и лёгкости крылся нескромный подвох: сквозь сорочку явственно проступали соски, а в таком виде, как ни крути, ходить в гости неприлично. Охваченная сильными переживаниями, княжна забыла обо всём на свете.             Вспыхнула спасительная мысль: повернуть перстень и вернуться домой, одеться как следует и тогда уже перенестись сюда повторно. Косана так и поступила бы, но опоздала: перед ней стоял высокий, широкоплечий и сутулый человек в чёрном плаще из перьев. Запахиваться тоже было поздно, хозяин чертога увидел всё, что можно было увидеть.             Отчаянно покраснев, Косана закуталась в наспех наброшенный на плечи опашень. Да, оплошала она знатно... Расчувствовалась, переволновалась, да ещё Веснянка подгоняла — «надевай колечко» да «надевай колечко»! Ну, Косана и надела. Только перед этим кое-что другое надеть забыла. А точнее, всё. Стояла теперь перед хозяином красная как рак, переминаясь на травке домашними меховыми тапочками на босу ногу.             Впрочем, следовало воздать хозяину должное: он был достаточно учтив, чтобы «не заметить» непорядка с одеянием гостьи.             — Здравствуй, милая Косана, — молвил он приветливо.             Его голос окутал смущённую княжну уютом отцовского тепла. Даже родной батюшка не говорил с ней так мягко, так ласково... И в то же время в этой ласке не было нарочитости, наигранности, преувеличенной слащавости; будь княжна и впрямь его дочерью, он говорил бы с ней именно так. И у неё внутри что-то откликнулось, солоновато ёкнуло... Это отозвалась её свежая рана от утраты отца — того, прежнего, которого она знала до Роинге. Сейчас его место занимал кто-то чужой, какой-то самозванец, подменыш, к которому она не испытывала никаких тёплых чувств. Вполне естественно, что этот чужак не особо горевал о матушке, он уже утешился в объятиях Роинге: чародейку видели выходящей из княжеской опочивальни. И это было самое отвратительное, самое непростительное, самое отчуждающее, прокладывающее непреодолимую пропасть там, где когда-то царило тепло родственной приязни. Размежевание прошло по самому чувствительному, по самому дорогому, и душа дала трещину.             И так метко совпала, так точно наложилась эта встреча на её не отболевшую, не зажившую утрату, что солоноватая влага просочилась из её ёкнувшего сердца к глазам. Косана попыталась её загнать внутрь, овладеть собой, но всё было безнадёжно, она не справлялась, не властвовала над поднявшейся из души болью. О, если бы отец сейчас оказался перед ней и сказал эти простые и ласковые слова! «Прости, доченька, я был сам не свой, это всё творил и говорил не я, можешь ли ты простить меня?»             — Прости... Прости, уважаемый владыка Ворон, — только и смогла пробормотать она.             — Я понимаю, дитя моё, — тепло, густо и бархатисто прогудел его голос совсем рядом.             Каким-то удивительным и непонятным, ускользнувшим от её внимания образом она очутилась в его объятиях. И всё... Остатки самообладания из крепких цепей обратились в ветхие нитки и расползлись, её сердце порвалось в клочья, и в следующий миг она уже ревела, как девчонка, уткнувшись в его грудь — громко, горько и отчаянно, в голос. Князь Ворон, поглаживая её по волосам своей большой рукой, приговаривал:             — Дитя моё... Бедная моя девочка... Ну ничего, ничего, ты не одинока.             А Косана изливала наружу едкими, мучительными слезами свою боль, выдыхала её, обжигающую и выкручивающую ей душу.             — Этот человек не мой отец... Он больше не мой отец...             — Знаю, дорогая, — вздохнул князь Ворон. — Увы... Хотел бы я тебя утешить, обнадёжить, но насколько эти изменения в нём обратимы — трудно сказать. Поэтому не буду пытаться что-то предсказывать.             Он позволил ей излить всю боль до донышка — чуткий, добрый, всё понимающий, сверхъестественно угадывающий всё, ясновидящий. Ей так не хватало сейчас отцовской фигуры — он стал ею. Косане не хотелось покидать его объятия: так хорошо, легко, сладко и светло было ей в них... Но она пришла не только затем, чтобы выплакаться, её привели сюда вопросы, которые, собственно, и разволновали её до смехотворной забывчивости. Как лежала в постели — так и явилась в гости к великому кудеснику. Где ж это видано?             — Владыка Ворон, Веснянка рассказала мне о вашем с нею разговоре, — взяв наконец себя в руки, проговорила княжна. — Она поведала мне о твоём удивительном чертоге, который я теперь имею счастье видеть своими глазами... Это поразительно. Но больше всего поразили меня слова, которые ты велел ей передать мне... Это касается моего... моей...             Косана смущённо замялась, не зная, как продолжить. Понимающая улыбка тронула уголки губ хозяина лесного чертога.             — Твоей возлюбленной, — закончил он за Косану.             Сердце задышало жаром, а спину обдало морозным дуновением. Если бы жилы княжны выдерживали расплавленный металл, он по ним и струился бы сейчас вместо крови. Несуразный, путаный рассказ Веснянки сперва заставил её встрепенуться, взмыть в небеса в безумной надежде, а потом рухнуть с высоты и разбиться вдребезги: нет, ошибка, кто-то другой, не тот... Но сейчас, когда князь Ворон сказал «возлюбленная», её словно роковым клинком пронзило насквозь. Веснянка не знала, что «господин посол из Нави» — не мужчина, а слова князя Ворона прогудели набатным колоколом правды. Правды, из-за которой Косана когда-то сказала те горькие слова, из-за которой они с Изенфред расстались. Мучительной болью отозвался в памяти тот день... О, если бы она могла вычеркнуть, вырвать его!             — Да, моей возлюбленной, — повторила княжна, раз уж правда прозвучала в этих стенах. — Веснянка сказала, что видела кого-то, когда полоскала одежду... Но она описала совсем другого человека. Я... Я в замешательстве, владыка Ворон. У меня в голове ничего не складывается. С одной стороны — описание Веснянки, этот горшок с клюквой в меду и перстнем на дне... А с другой — ты знаешь её настоящий пол. Изначально правда была известна только её сестре-чародейке, а потом открылась мне. И всё, больше никому. Даже Веснянка так и не узнала... Соколом ясным только я её звала... Значит, речь всё-таки о ней? И именно она побывала у тебя, получив от тебя тот горшок и перстень, который потом отдала Веснянке? Но почему тогда Веснянка описывает кого-то совсем другого? Владыка Ворон! Я ничего не понимаю! Моё сердце мечется от отчаяния к надежде и обратно, а мысли в тупике! Объясни, молю тебя!             — Идём, дитя моё, присядь и успокойся немного, — сказал хозяин чертога, обнимая Косану за плечи.             Они очутились в комнате (или, быть может, пещере?) с большой купелью, полной до краёв кристально-прозрачной водой. Посередине ёмкости била вверх с умиротворяющим журчанием радужно переливающаяся струйка. По мановению руки кудесника из травянистого пола проступила выпуклость, которая приняла очертания мягкой скамеечки со спинкой. Она осталась покрыта травой.             — Присядем, так будет удобнее, — молвил князь Ворон.             Косана опустилась на это удивительное сиденье, придерживая рукой полы опашня, чтобы не раскрывались на груди, а хозяин расположился рядом с ней, протянув руку вдоль спинки.             — Тебя смущает описание внешнего облика, данное девочкой, — проговорил он. — А если отбросить его, если не принимать во внимание, как если бы его не было — что тебе подсказывает сердце? Что ты чувствуешь? Не слушай сейчас свой разум, не делай умозаключений, пусть голова умолкнет. Слушай сердце. Что оно говорит?             Сердце... Оно рвалось к самому невероятному, к самому чудесному, но, как княжне казалось, невозможному. Оно верило этим пламенным снам, в которых они сливались во взаимных ласках, объединённые сияющим древом, неразлучные вопреки свидетельствам горькой действительности. Холодная и страшная действительность твердила, что они расстались, что смерть разлучила их, а в снах они были по-прежнему вместе. Явь хлестала по щекам отрезвляющей безысходностью, а в мире снов не было боли, только счастье и единство, только взаимное проникновение, прорастание друг в друга сияющими корешками.             Подняв на князя Ворона широко распахнутые глаза, озарённые отсветом этих ночных встреч, княжна проговорила:             — Я как будто живу в двух мирах, двух действительностях... Одна — дневная, где моей возлюбленной нет, где она сгорела в огне погребального костра, а вторая — ночная, где она жива. Мне так хочется остаться во второй действительности, но я не могу... Я неизбежно просыпаюсь.             — Какая же из этих действительностей тебе кажется более настоящей? — с улыбкой спросил князь Ворон.             — Та, в которой я живу днём, кажется мне каким-то ужасным бредом, — сказала Косана, и между её бровей пролегла горькая складочка. — А ночная — тёплая, прекрасная, светлая. Если бы мне было позволено выбирать, я выбрала бы эту. Ту, где она жива.             — В дневной действительности царит твой разум, — молвил князь Ворон, и над его ладонью поплыли маленькое солнышко и облака. Их сменили звёзды и луна, и он улыбнулся: — А в ночной ты живёшь сердцем. Твоё сердце верит, что возлюбленная жива, несмотря на все доводы разума, вопреки всему, что видели твои глаза и слышали уши. Сердце отвергает все свидетельства гибели любимой, какими бы правдоподобными и убедительными они ни казались. Оно даже в тот погребальный костёр не верит. И правильно делает, потому что там сгорело вовсе не её тело.             — Не... Не её? — пролепетали побледневшие губы Косаны. Хорошо, что под ней было сиденье, иначе она упала бы.             Князь Ворон испустил долгий вздох, с грустью и сожалением покачал головой.             — И от имени твоей возлюбленной, и от своего собственного лица я должен попросить у тебя прощения, милая Косана, — сказал он. — За те страдания, за то горе, которое тебе пришлось перенести... Но так было необходимо. Дело в том, что Роинге вынашивает чудовищный замысел, она намеревается отдать наш мир под власть тёмных сил. Твоя возлюбленная собиралась ей помешать, и Роинге заманила её на водопад, ударила кинжалом и столкнула вниз. Она не знала, что под струями расположен вход в земные недра, в раскалённое чрево богини Огуни. Вход открылся, и твоя возлюбленная угодила туда. Там она прошла переплавку и перерождение. Побывав в огненном чреве богини, она стала её дочерью в самом прямом смысле и получила новое имя — Огнемира. Теперь ей предстоит изготовить оружие, которое закроет злу дорогу в наш мир. Роинге не так-то просто уничтожить, за ней стоит и питает силами её тёмный повелитель, а это существо того же уровня, что и Лалада с Марушей. Его нельзя убить — точно так же, как нельзя убить, к примеру, Лаладу. Но можно лишить его возможности воцариться в нашем мире, закрыть ему сюда путь. Чтобы изготовить оружие, Огнемире пришлось отправиться в Белые горы, потому что только там есть оружейницы-наставницы необходимого уровня мастерства. А чтобы Роинге не попыталась помешать ей, — поверь, она может это сделать даже на расстоянии! — твоя любимая должна оставаться мёртвой для всех. Никто не должен был знать, даже ты. Даже если бы ты знала, но хранила это в тайне, Роинге пронюхала бы всё равно. Ты просто не смогла бы притворяться и изображать горе, она почуяла бы игру и всё поняла бы. Чтобы все поверили в смерть Огнемиры, я изготовил куклу, которая правдоподобно и убедительно изобразила её труп. Колдовским способом, разумеется... Именно эта кукла и сгорела на том костре. А твоя любимая сейчас в Белых горах. Надеюсь, она уже приступила к своему обучению. Времени немного, оружие нужно изготовить как можно скорее... Но я думаю, для дочери самой Огуни нет ничего невозможного. Да, она побывала у меня. Сразу после своего рождения из огненного чрева она попала в мой лес. Да, перерождение изменило её как внутренне, так и внешне. Веснянка не узнала в человеке с горячими ладонями «господина посла», к которому она успела привязаться и по которому всё ещё горюет... Да, твоя любимая жива. Прошу тебя, не сердись на неё, она не могла дать тебе весточку о себе. Но, судя по твоим снам, она всё-таки остаётся незримо с тобой и поддерживает тебя, спасает от полного погружения в скорбь и горе. Ведь если бы не эти сны, твоё существование было бы совсем беспросветным. Не знаю, смогла ли бы ты вообще продержаться без этой светлой и тёплой пуповины, по которой она подпитывает тебя своей любовью. Вот почему твои сны, дитя моё, такие настоящие! Потому что твоя любимая жива и окутывает тебя любовью на самом деле. Это не игры твоей памяти или воображения. Это она. Она с тобой, даже когда между вами огромное расстояние.             Косана слушала с дрожью во всём теле, её то мертвящим холодом обдавало, то бросало в палящий жар, а по щекам струились слёзы. Жестоко... Разве не запредельно жестоко — погрузить её в беспросветную тьму горя, отчаяния и одиночества? Её раздирала обида и боль, выворачивала её нутро желанием всё бить и крушить, куда-то бежать прочь от всех, всех ненавидеть, всех проклинать... За что, за что они так с ней? За что они ввергли её в мертвенное оледенение скорби, заставили пережить эту страшную ночь, когда она думала, что в дровнике на санях лежит тело её ясного сокола... Она еле выкарабкалась из недуга, долго была слабой, видела мир серо-чёрным, ничего не хотела, сердце и душа выли зверем, а ночами были эти сны... Такие яркие и прекрасные, что ей хотелось заснуть навсегда. Много раз она мечтала о таком сонном зелье, которое держало бы её постоянно в состоянии сна, но такого снадобья не существовало на свете.             Изготовить оружие... Спасти мир от тёмной силы... Какой волшебный бред! Какая сногсшибательная, потрясающая, красочная, сказочная чушь! Разве это стоило всего того, что она пережила?             Это кричало её внутреннее дитя, обиженное, оскорблённое, недоумевающее — за что с ней так жестоко поступили? И кто поступил — та, по кому она тосковала, кого оплакивала, по кому посыпала главу свою вечным пеплом! Но этот громогласный обиженный вопль немного поутих в ней, когда она вспомнила о Роинге. Зловещая фигура чародейки встала перед мысленным взором Косаны в полный рост — с безжалостными леденящими глазами и сладким голосом, под шёлковыми складками которого прятался острый ядовитый клинок. Страшная, тёмная, жестокая сила пряталась в ней, такой с виду изящной и изысканной, такой утончённой и учёной, вкрадчивой. У неё на всё находились мудрые слова... И не только слова, но и коварные чары, тонкие и неприметные, проникающие в души и порабощающие их.             Кинжал... Княжна скорчилась от боли, словно это не её любимую ударили, а её саму пронзили проклятым клинком. Обратиться бы в зверя с когтями и клыками, помчаться бы и разодрать Роинге горло, выпить всю её кровь, сожрать её потроха! Она ещё и не такого заслуживала за содеянное ею.             Дрожащими пальцами Косана смахивала текущие из глаз слёзы. Князь Ворон давно умолк, закончив свой рассказ, и ждал, когда буря чувств в ней уляжется. Он сидел рядом и смотрел так ласково, так сострадательно... Он сам страдал вместе с ней, переживал каждый миг её боли, и это отражалось в его взоре, переполненном печалью и горечью. Удавка обиды понемногу отпускала горло Косаны, горький крик «за что вы так со мной?» растаял в этом тёплом и чудесном пространстве, неуместный и чрезмерный. Чувства захлестнули её, как та снежная буря, но теперь, когда её внутреннее небо расчистилось, когда сквозь тучи проступила синева, можно было понемногу пытаться думать. Сердце своё отбушевало, пришёл черёд головы работать, всё переваривать, взвешивать, раскладывать по сундучкам и ларцам, по полочкам и уголкам.             Она сделала глубокий вдох, выдохнула... Снова и снова дышала, выпуская прочь свою боль и обиду, вспоминая сны и любовь, которая её в них окутывала. Да, князь Ворон был прав, без этих глотков света и тепла, нежности и страсти она не продержалась бы и нескольких дней, просто умерла бы от горя, не выкарабкалась бы из той хвори. Это и была та сила, которая поддерживала, сохраняла в ней и жизнь, и рассудок.             Да, сто тысяч раз прав был князь-кудесник, возлюбленная сделала всё возможное, чтобы поддержать её, а ведь она могла этого и не делать! Могла не приходить в снах, отгородиться, скрыться, спрятаться... Действительно «умереть», не поддерживать эту светлую пуповину, эту нить, соединявшую их сердца. Чтобы картина горя была уж совсем достоверной... Но это убило бы Косану, любимая это чувствовала и не смолчала. Она поступила так, потому что иначе не могла.             — А если бы Роинге узнала, что её сестра жива... Это и впрямь так опасно? — наконец задала княжна первый вопрос от разума, а не от исступлённого плачущего сердца.             — Безусловно, — твёрдо ответил князь Ворон.             Сказал — как отрубил, и окончательность этого ответа была непоколебимой, не подлежала сомнению. Он знал, о чём говорил, и княжна содрогнулась, как от резкого порыва ледяного ветра.             — Роинге способна даже её присутствие почуять, — добавил князь-кудесник. — Поэтому Огнемира не пытается вернуться в Воронецкую землю.             — Что будет с моей матушкой? Она превратилась в зверя... Сохранит ли она людскую душу, память о прошлом? — спросила Косана о том, что её мучило и не давало покоя.             — Будем надеяться, что сохранит, — проговорил князь Ворон задумчиво. — Изначально у неё светлая и сильная душа, тьме такую непросто поглотить. Но, увы, я ничего не могу утверждать с твердокаменной уверенностью. Я могу говорить только о надежде, которая всё же есть.             — Благодарю тебя, владыка Ворон, — с тихим вздохом прикрыла глаза Косана. — Мне и надежды довольно, чтобы греть душу.             Они помолчали. Князь Ворон не торопил, ждал, пока княжна соберётся с мыслями для следующего вопроса. Мирно и уютно, успокоительно журчала вода, и Косана утопала взглядом в радужных переливах струйки, бившей вверх. Они очаровывали и расслабляли, закрадывались под веки сладким и клейким сонным зельем... Княжна встряхнулась и потёрла пальцами глаза.             — Да, владыка Ворон, я хочу в Белые горы, — сказала она решительно. — Если моя любимая там — моё место рядом с ней. Но как же я доберусь туда? Не вышлют ли за мной погоню, когда обнаружат моё бегство?             — Уже после того как Огнемира меня покинула и направилась на поиски наставницы, меня неоднократно посещала мысль, что и тебе неизбежно придётся отправиться следом за ней, — сказал хозяин лесного чертога. — Разумеется, твоё исчезновение навело бы Роинге на подозрение о том, что с гибелью её сестры что-то нечисто... Ведь к кому ты могла бы сбежать? Естественно, ответ один — к своей возлюбленной, больше не к кому. Вот я и думал, как бы сделать так, чтобы и тебя в Белые горы переправить, и Огнемиру при этом не выдать, не навести Роинге на её след. Полагаю, можно прикрыть твоё бегство уже известным способом — то есть, подменить тебя куклой, только не мёртвой, а живой. Но это задачка посложнее, чем изобразить неодушевлённый предмет... Тут пришлось поломать голову, но я всё же придумал состав для этой куклы. Осталось добавить только последнюю составную часть, чтобы вдохнуть в куклу жизнь — несколько капель твоей крови, дитя моё.             — То есть, мы подсунем вместо меня что-то наподобие того «трупа», только живое и говорящее? — воскликнула княжна, поражаясь безграничным колдовским возможностям этого великого затворника.             Князь Ворон с улыбкой кивнул.             — Да, это существо будет двигаться, говорить, дышать, питаться, а также внешне будет неотличимо от тебя. Ну, может, только его умственные способности будут не особо блестящими: исходный ум в точности воспроизвести у куклы трудно.             — Ах, да кому там нужен мой ум! — досадливо поморщилась Косана. — Отец только и твердит — «не твоего ума дело»... Мол, сиди в своём тереме, будь послушной, не открывай рот, занимайся рукоделием, остальное решат за тебя. Поверь, владыка Ворон, — сказала княжна с невесёлым и горьким смешком, — ум в списке его требований ко мне даже не числится. Не знаю, что подумал бы мой настоящий отец, но человек, в которого его превратила Роинге, точно не заметит подмены... Потому что он сам, по сути, тоже кукла, подменыш. Ему плевать на меня. Ему хватит и куклы вместо меня.             Её слова были пропитаны горечью и ожесточением, а глубоко внутри билась, стучала болью незажившая рана. Рука князя Ворона легла на её плечо, погладила, и Косана, сделав глубокий вдох, справилась со слезами.             — Ничего, владыка Ворон, — слабо улыбнулась она. — Я выстою. Теперь, когда моё сердце восстало из пепла и вернулось к жизни и любви, мне стало гораздо легче переносить невзгоды.             — Хорошо, дитя моё, — кивнул князь Ворон. — Тогда позволь мне взять у тебя немного крови для завершения работы над составом.             — Да, конечно, — с готовностью ответила Косана, протягивая руку. — Бери столько, сколько нужно.             Откуда-то из-под полы чёрного плаща у князя-кудесника взялся маленький, но чрезвычайно острый ножичек и крошечная стеклянная колбочка. Надрезав княжне палец, он собрал в колбочку немного крови, после чего омыл ранку водой из фонтана. Порез начал затягиваться буквально на глазах.             — Я отлучусь для работы, а ты пока можешь немного отдохнуть, дитя моё, — сказал князь Ворон. — Если захочешь вздремнуть — не стесняйся.             Снова мановение его колдовской руки — и потолок превратился в звёздное небо, скамеечка стала широким и мягким травянистым ложем, на котором распустились душистые цветы. Ворвалась стайка светлячков, держа за края тонкое и лёгкое узорчатое покрывало. Княжна не удержалась от светлого, радостного и восхищённого смеха.             — Какая прелесть! — воскликнула она.             — Устраивайся удобно, дорогая, — улыбнулся хозяин чертога.             Княжна забралась на мягкое и душистое ложе, и светлячки укрыли её покрывалом. Вдруг раздалось громкое «мурр», и на изголовье постели вспрыгнула большая и пушистая чёрная кошка с жёлтыми глазами. Она была гораздо крупнее обычных кошек, размером чуть меньше рыси.             — Ой, а это кто? — удивилась княжна.             — Это Дрёмушка, — сказал хозяин. — Она будет намурлыкивать тебе сладкие сны.             Кошка устроилась в изголовье, предлагая себя княжне в качестве тёплой и пушистой подушки.             — Ах ты, киса-кисонька, мягонькие ушки, тепленький бочок, — с нежностью прошептала Косана, почесав кошке за ухом.             Та замурчала ещё громче. Княжна улеглась, опустила голову на мягкий кошачий бок, на миг усомнилась — не тяжело ли той? Но кошка не только не возражала, она вдруг начала расти, заполняя собой всё ложе и окутывая Косану пушистым и мягким колдовством дрёмы. Глаза княжны закрылись, и она будто в какой-то тёмный и тёплый карман провалилась.             Князь Ворон тем временем открыл в своём рабочем кабинете дверцу, которая вела в его колдовскую мастерскую. Она совсем не походила на лабораторию какого-нибудь средневекового алхимика, а представляла собой уютный древесный шатёр: стены — стволы, свод — переплетённые ветви с сочной листвой. На одной из нижних веток дремал уже знакомый белый ворон. Когда хозяин вошёл, птица приоткрыла один глаз, а потом опять закрыла.             Посередине на металлической треноге стоял небольшой серебристый сосуд с узорчатыми стенками, напоминавший кастрюльку с ручками. Под ним по щелчку пальцев кудесника затрепыхалось белое пламя. Оно не трещало, не выбрасывало искр, а мягко и ласково лизало дно кастрюльки.             Князь-кудесник начал смешивать в сосуде какой-то состав, беря с полочек кувшинчики и пузырьки. Иногда с его пальцев слетали длинные нити светящихся узоров волшбы и растворялись в готовящемся снадобье.             — Так, так, — бормотал кудесник, заглядывая в свои записи, которые он делал во время разработки состава. — Угу, так...             Ещё из одного флакончика упало в смесь несколько сиреневых капель.             — Так, а тут я что написал? Ну и почерк! Как курица лапой, — проворчал князь Ворон, хмурясь и вглядываясь в какое-то неразборчивое место.             На полочке с колдовскими снадобьями сидела жаба. Эти создания тут свободно разгуливали, питаясь колдовскими комарами, которые отличались от обычных тем, что не пили кровь и не докучали своим писком хозяину. Над жабой витал комар и соблазнял её, а та следила за ним своими круглыми и невыразительными, выпученными глазами. Ать! Язык выстрелил молниеносно, но комар не попался — всё дразнил и летал. На безучастной морде жабы не отразилось никаких чувств, но она не оставила попыток дотянуться до добычи. Она передвинула своё толстое пупырчатое тело поближе к краю полочки и снова выбросила язык. Комар, зараза, всё летал. Тогда жаба примостилась на самом краешке и вложила все свои силы в бросок языка. Успех! Комар прилип, и жаба с удовлетворением втянула его в свой рот. Её челюсти со смачным чмоком сомкнулись, в глазах вяло блеснуло подобие удовольствия...             И тут полочка — как это обычно бывает, внезапно — закончилась. Под жабой оказалась пустота.             Князь Ворон, оторвавшись от своих записей, обернулся на отчётливое и громкое «плюх», но ничего подозрительного не увидел. Определённо что-то булькнуло, но никаких видимых последствий не осталось. Снадобье медленно и задумчиво кипело, подогреваемое послушным, вкрадчиво-ласковым белым пламенем, его поверхность лениво пузырилась, безмятежная и переливающаяся всеми цветами радуги.             — Хм, — озадаченно промычал князь-кудесник и помешал состав стеклянной лопаточкой.             Настал черёд крови. Князь Ворон медленно, по каплям ввёл её в состав, постоянно помешивая. Смесь обрела сперва ярко-алый цвет, потом начала темнеть и превращаться в густую и вязкую жижу неопределённо-грязного, болотного, зеленовато-коричневого оттенка.             — Так, прекрасно, — пробормотал князь-кудесник, набирая образец состава в стеклянную колбочку и помещая его в луч волшбы, засиявший между его большим и указательным пальцами. Луч из белого стал тёмно-зелёным с красноватыми сполохами.             Князь-кудесник удовлетворённо кивнул и оставил состав остывать, накрыв кастрюльку крышечкой с красивым цветочно-лиственным узором. Он не стал будить княжну, которая сладко спала, убаюканная Дрёмушкой. Девушке требовался продолжительный и полноценный отдых после всех пережитых потрясений. Одобрительно почесав кошку за ушком и похвалив за хорошую работу, князь Ворон сам отправился немного отдохнуть и выпить кубок сжиженной силы стихий.             Наконец ресницы Косаны задрожали, веки разомкнулись, и между ними замерцал её взгляд, ещё слегка затянутый пеленой дрёмы. Она не сразу поняла, где находится: над нею раскинулось небо, на котором уже начали тускнеть звёзды, а краешек его посветлел от первых предвестников зари. Ей не было ни холодно, ни жарко — в самый раз. Узорчатое покрывало из удивительной полупрозрачной ткани совсем не ощущалось на теле. Под головой у неё был кошачий бок.             — Ах ты, хорошая моя Дрёмушка, — проговорила княжна ласково.             Кошка проснулась и замурчала. Она ткнулась носиком Косане в щёку и мягко, текуче покинула ложе. Работу свою она сделала замечательно. Никогда княжна не спала так прекрасно! Её тело наполняла пружинистая лёгкость и сила, а на душе впервые за долгое время посветлело. Как и на удивительном потолке над её головой, внутри у неё также занималась заря.             Теперь она точно знала: любимая жива. Это изменило и перевернуло всё, в душе будто солнце зажглось, выгоняя своими живительными лучами мрак тоски и холод скорби. Косана села на своём необыкновенном ложе и задумчиво улыбалась ощущениям внутри себя. Освежающий и целительный сон унёс с собой обиду, боль, возмущение и гнев, непонимание и горечь. Он очистил её от всего мучительного, тёмного, болезненного, Косана улыбалась образу далёкой любимой с нежностью и ожиданием встречи, а не с негодованием или упрёком.             С изумлением она поняла, как же это прекрасно — прощать. Особенно тех, кто очень дорог... Обида — смертельный яд и тьма для души, прощение — исцеление и свет. Пока княжна спала, всё в её уме и сердце разложилось по нужным полочкам: любовь — на своём месте, рассказ князя Ворона — на своём. Она всё чётко и ясно понимала, и теперь, когда обида не затмевала ей разум, всё виделось отчётливо и стройно, упорядоченно и прозрачно. Она понимала необходимость и важность соблюдения строжайшей тайны. Если бы она могла превратиться в непроницаемую стену, она отгородила бы собой, заслонила и спрятала любимую от Роинге! Были бы у неё крылья, она окутала бы ими свою соколинку ненаглядную, чтобы той даже краешком не коснулась никакая беда, никакая опасность.             Пятьсот тысяч раз прав был князь Ворон: убедительно изображать горе Косана не смогла бы и в конце концов своим поведением и настроением выдала бы правду проницательной и хитрой Роинге. А это означало угрозу для возлюбленной. Конечно, это было недопустимо.             Да, это была жёсткая игра. Да, Косане пришлось туго, но любимая не бросила её совсем одну во тьме скорби, через сны питала и согревала её душу любовью. Закрывая глаза, княжна посылала ей ответную любовь, нежность и благодарность.             — Вижу, ты хорошо отдохнула, дитя моё, — услышала княжна голос хозяина чертога.             — Да, владыка Ворон, давно я так превосходно не высыпалась, — с улыбкой ответила княжна. — Твой чудесный чертог исцеляет и тело, и душу.             — Ну что ж, — сказал тот, присаживаясь на край её ложа. — Тогда обсудим подробности твоего побега.             Княжне Косане предстояло бежать не одной: Веснянку тоже нужно было забрать с собой — подальше от Роинге, от её гнева и мести. Девочка не хотела разлучаться со своей тётушкой, единственным оставшимся у неё родным человеком, поэтому Малоню также ожидало путешествие.             — Вот, возьми, — сказал князь Ворон, вручая княжне стеклянный пузырёк с тёмной вязкой жижей. — Это жидкая заготовка, выльешь её в своих покоях — кукла и появится. Потом, не теряя времени, бери девочку с её тёткой, садитесь все во вранолёт и мчите в Белые горы.             — Вранолёт? — удивилась княжна.             Князь Ворон протянул ей на ладони серебристый кубик.             — Нажми вот здесь, сбоку.             Косана взяла кубик, повертела в руках, а потом нажала на углубление в одной из его граней. К её изумлению тот подпрыгнул, заставив княжну вздрогнуть от неожиданности, а потом с ним начало происходить необычайное преображение. Из его граней выдвигались новые бесконечные детали, он как бы изнутри разворачивался, превращаясь в нечто иное. Когда развёртывание завершилось, потрясённому взгляду княжны предстало серебристое сооружение в виде огромного ворона. Его лапы крепко и устойчиво упирались в землю, раскинутые крылья сверкали лунным серебром, а на спине помещалась кабинка с двумя двухместными лавочками. У неё имелась крыша, по бокам располагались дверцы, а чтобы забраться внутрь, нужно было открыть дверцу и выдвинуть лесенку из трёх ступенек.             — Моё новейшее творение, — не без гордости промолвил князь Ворон, обходя вранолёт кругом и поглаживая его блестящие бока. — Над его устройством пришлось напряжённо работать, чтобы завершить в кратчайший срок. Я начал над ним трудиться вскоре после того, как Огнемира покинула моё обиталище и направилась в Белые горы. Вранолёт создан, чтобы сделать твоё путешествие как можно быстрее, удобнее и безопаснее, дитя моё.             — У меня нет слов, владыка Ворон, — пробормотала княжна, также обходя летательное устройство и восхищённо разглядывая его. — Но как же он приводится в движение? Ведь кони не умеют летать по воздуху...             — Кони! — рассмеялся князь-кудесник. — Ему не нужны кони, хотя в количестве лошадиных сил его мощность, думаю, можно измерять. Питается вранолёт сжиженной силой стихий... Вот этим самым. — Он зачерпнул немного воды из купели с фонтанчиком. — Это лишь внешне похоже на воду, но на самом деле это — совокупность всех сил природы. Невероятно мощная вещь. Сначала я хотел снабдить вранолёт ёмкостью для заливания топлива, но потом подумал-подумал, да и решил для удобства встроить в него небольшой переносной сжиживатель.             — Сжи... как? Сжиживатель? — повторила княжна, глаза которой от восторга и удивления распахнулись на пол-лица и сияли, разглядывая летательное устройство.             — Да, мой домашний источник работает на большом неподвижном сжиживателе, очень громоздком, он размещён в полу под этой купелью, — объяснил кудесник-изобретатель. — Он превращает природные силы в это похожее на воду вещество. Я подумал, что неудобно будет возить с собой бочонки жидкой силы для заправки вранолёта, поэтому сделал маленький сжиживатель, который помещается прямо внутри него и мгновенно преобразует природную силу в топливо для этого красавчика.             — Владыка! — воскликнула княжна. — Я не устаю удивляться твоей премудрости!             — А чем мне ещё заниматься в моём затворничестве? — усмехнулся хозяин чертога. — Это всё от скуки, дорогая, от скуки. Если бы я не работал, я бы давно сошёл с ума.             — А зачем ты запер сам себя этим заклятьем? — спросила княжна.             Князь Ворон нахмурился, на мгновение взгляд его потемнел, стал печален.             — Я ушёл от людей, потому что устал переживать всех. Я бессмертен, дорогая, а все остальные — нет, вот в чём моя беда. Я живу и живу, а все уходят... Друзья, соратники, родные, любимые... Я устал от потерь, дитя моё. Я больше не хочу ни к кому привязываться, чтобы не испытывать новых утрат. Последней утратой, которая и переполнила мою меру терпения, стала моя дочь Свобода.             Сердце княжны снова ёкнуло солёной болью, глаза увлажнились. Они стояли друг напротив друга — дочь, потерявшая отца, и отец, потерявший дочь... Как две частички одной головоломки сошлись они, совпали, и осознание этого делало их встречу особенной, горьковато-светлой, такой нужной для обоих.             — Довольно, не будем о грустном, — смахнув что-то с ресниц, сказал наконец князь Ворон. — Забирайся внутрь, посмотришь, как тут всё устроено.             Косана залезла в кабинку по откидной лесенке, села на переднюю скамеечку рядом с князем-изобретателем.             — Вот, гляди, — сказал тот, откидывая какую-то крышечку. — Это ящик для мелочей. Как следует из названия, здесь можно хранить небольшие вещицы: рукавицы, платки и тому подобный скарб. Это, — он показал на торчащую из щели рукоятку с круглым набалдашником, — рычаг запуска сжиживателя. Верхнее положение — «не работает», нижнее — «работает». А вот этот ключ, — князь вынул из скважины небольшой блестящий ключик и снова вставил на место, — ключ пуска двигателя. Сначала нужно запустить сжиживатель, чтобы он начал преобразовывать природную силу в топливо, а потом повернуть ключ, чтобы заработал сам вранолёт. Ключ можно вынимать и носить с собой, чтобы никто не смог без твоего ведома запустить летательное сооружение. Это, — продолжил князь-кудесник объяснять оборудование кабины, — рулевой луч.             Рулевой луч представлял собой весьма занятное устройство. На лучике света, исходившем из дырочки, парила серебристая пластинка, сделанная по форме ладони. Управляющая рука просто покоилась на ней, перемещая пластинку свободно в любом направлении: вверх-вниз, вправо-влево, наискосок — как угодно. С помощью рулевого устройства можно было управлять движением вранолёта очень точно и плавно, заставляя его лететь как угодно. Пластинка на луче слушалась руки чутко, отзывалась на малейшее изменение положения. Чтобы не держать руку на ней постоянно, предусматривалось закрепление пластинки в одном положении, для этого требовалось нажать указательным пальцем в углубление под ним. Чтобы вернуть пластинке подвижность, нужно было нажать на это место повторно.             — Скорость добавляется и уменьшается вот этим ножным рычажком, на него следует давить ногой, — далее показывал создатель летательного приспособления. — Но им можно и не пользоваться, вранолёт будет сам лететь со средней, установленной для него по умолчанию скоростью. Она довольно велика, её вам вполне хватит для быстрого преодоления пути. Направление можно определять по вот этой стрелке, — князь открыл коробочку, в которой колыхалась блестящая стрелка на тонком стерженьке, — тут все стороны света указаны: север, юг, запад, восток. Окружность поделена на мелкие части для определения более точного направления, к примеру, северо-северо-восток, северо-восток, восток-северо-восток. На Белые горы вам нужно будет держаться восточного направления, не ошибётесь. Для защиты от встречного ветра... — Князь-кудесник нажал вверху какой-то рычажок, и переднее окно кабинки затянула прозрачная пелена, по которой изредка пробегали светлые сполохи. — Это особая волшба, не пропускающая поток воздуха, но пропускающая свет, видимость сквозь неё вполне достаточная для обзора. Она не твёрдая, но пытаться просовывать сквозь неё руки не стоит — кожа потом будет сильно чесаться. Дверные окошки тоже такой волшбой закрываются, а воздух для дыхания поступает по трубочкам, скрытым в днище вранолёта. Зимой можно пользоваться подогревом, и внутри вранолёта будет тепло, как летом. Чтобы он запустился, достаточно вот в эту дырку сказать слово «печка». А чтобы обогрев перестал работать, пользуйся приказом «печка, отбой». Довольно просто запомнить, не правда ли? На время полёта обязательно следует пристёгиваться ремнями, ими снабжено каждое из четырёх мест. Сиденья жестковаты, но можете взять с собой подушки. Но если хочешь свернуть вранолёт в сжатое состояние, подушки и иные посторонние предметы надо вынуть. Сжимается вранолёт снаружи, там есть углубление в виде пёрышка, куда надо надавливать. Над сжатием мне пришлось поломать голову преизрядно, но я таки придумал, как этого добиться. Это весьма удобно: летательное устройство можно носить с собой, к примеру, в сумке. И не потребуется какое-то большое помещение для его хранения.             — И подобные вещи ты создаёшь от скуки, владыка Ворон? — потрясённо проговорила княжна.             Тот развёл руками и улыбнулся.             — Возможно, сие летательное устройство не понадобилось бы, будь у тебя белогорское кольцо для перемещений, — добавил он, размышляя. — Но так уж вышло, что снабдить тебя им не так просто. Твоя возлюбленная не может сама возвращаться в Воронецкую землю без опасности быть замеченной Роинге, а чтобы передать тебе кольцо через кого-то другого — этот другой должен знать тебя в лицо, иначе через проход к тебе попасть невозможно. Я не уверен, что твоя наружность хорошо известна в Белых горах... Словом, с этим могут возникнуть затруднения. Поэтому я и взялся за изготовление вранолёта. Ну что ж, перед самостоятельным полётом тебе необходимо обучиться управлению. Я не могу покидать пределы своего леса, поэтому полетаем только над ним. Ах, да, забыл сказать. Волшба на окнах также обладает свойством ночного видения. Поэтому на вранолёте можно путешествовать и в темноте.             — И вот это всё называется «от скуки»?! — потрясённо повторила княжна, качая головой.             Князь-кудесник нажал на серебряное пёрышко на боку вранолёта, и летательное устройство сжалось до небольшого блестящего кубика, который был весьма увесист, но всё же далеко не так тяжёл, как вранолёт в развёрнутом виде — всего лишь как четверть ведра воды. Как такое могло быть?             — Основная часть его веса вытесняется при свёртывании в другое пространство, — объяснил князь-изобретатель. — Я его называю «парная действительность»: она как бы идёт в паре с нашей, рядом с ней, как бы рука об руку. Это было самым сложным при разработке вранолёта. Но я решил эту задачку так, что в кои-то веки сам остался собой доволен. Тут есть чем гордиться! Знаешь, когда веками торчишь в своего рода тюрьме, в которую сам себя заключил, такие сложные задачки, такие вызовы для ума очень недурно разнообразят скучноватое течение жизни. Я получил большое удовольствие, занимаясь этой работой, и неплохо развлёкся.             Для учебных полётов они покинули волшебное жилище князя Ворона и вышли в лес. Княжна с удивлением обернулась на одинокую дверь, которая закрылась за ними: та словно бы в пустоте висела, безо всяких стен или иных признаков постройки — просто дверь в лесу. По щелчку пальцев хозяина она исчезла.             — Ну что ж, приступим, — сказал князь Ворон и развернул вранолёт из кубика.             Над ними раскинулось тёмное, мерцающее звёздами небо. Вранолёт стоял своими серебристыми лапами на снегу среди вековых деревьев, и князь-кудесник с Косаной забрались в кабинку, пристегнулись ремнями.             — Вранолёту не требуется пространство для разгона, — сказал создатель летательного устройства. — Он может подниматься в воздух прямо с места вверх. Ему хватит и небольшого промежутка между деревьями, как эта крошечная полянка.             Сквозь волшбу на лобовом окне проступала очень необычная картинка: деревья были светло-голубыми, а пространство между ними — тёмно-синим. Чётко виднелась каждая веточка.             — Это и есть ночное видение, — сказал князь Ворон. — Удобно, не правда ли? Не придётся прерывать путешествие с наступлением темноты. Но это палка о двух концах: не стоит также и переоценивать свои силы. Поскольку ты, вероятнее всего, будешь единственным рулевым, перерывы на отдых тебе всё же потребуются, иначе ты заснёшь прямо в воздухе, а этого допускать нельзя. К сожалению, сроки работы были очень сжатыми, и я не успел создать самодействующий способ полёта, при котором вранолёт управлял бы сам собой с предварительно заданными вручную настройками, позволяя при этом лётчику отдохнуть.             Князь-кудесник поднял вранолёт в воздух. Работал тот не совсем бесшумно, но не тарахтел и не жужжал, слышалось только негромкое поскрипывание серебристых крыльев при взмахах.             — Следи за моими действиями, дорогая, — сказал князь Косане, которая была ошеломлена зрелищем голубого леса, оставшегося под ними. — Я понимаю, вид сверху открывается захватывающий, но наша задача сейчас — обучить тебя полётам. Управление на самом деле не такое уж сложное, но для его освоения всё же требуются некоторые усилия и внимательность.             — Да, да, я постараюсь, — опомнилась княжна, у которой мурашки бегали по всему телу.             Князь Ворон показал, как работать с рулевым лучом. При малейшем нажиме на пластинку вранолёт поворачивал, меняя направление полёта и высоту.             — Ой, что-то у меня голова закружилась, — пропищала княжна.             — Прости, дорогая, я увлёкся, — усмехнулся князь Ворон. — Разумеется, так вилять во время вашего перелёта тебе вряд ли понадобится. Я лишь хотел тебе показать, на что способен вранолёт в движении. Обрати внимание: это его собственная скорость по умолчанию. А сейчас мы прибавим дополнительную...             Он начал вдавливать педаль, и голубые деревья под ними замелькали с захватывающей дух быстротой. Косана вжалась в спинку, а руками вцепилась в сиденье.             — Делать повороты на высокой скорости не советую, — заметил князь Ворон. — Лихачество до добра не доводит. Осторожность превыше всего! Осторожность — залог безопасности. Наберём-ка высоту...             Он наклонил пластинку ладонью, и нос вранолёта поднялся вверх, а деревья уплыли гораздо дальше вниз. Когда они стали казаться сверху не выше травинок, князь-изобретатель выровнял пластинку.             — Вот на такой высоте и советую тебе совершать перелёт, — пояснил он. — Не слишком низко, но и не чрезмерно высоко. Да, кстати, забыл тебе показать...             Он щёлкнул маленьким рычажком наверху, и на пелене волшбы лобового окна высветилась карта местности.             — Вот это всё — наш лес, над которым мы находимся, — показал князь пальцем на маленькие зелёные значки деревьев. — А вон там уже виднеются деревни и города. Вон речка... И озеро. Все людские поселения подписаны, и прекрасно видно, куда следует лететь. А вот эта движущаяся красная птичка — наш вранолёт!             Светящаяся карта была прозрачной и не мешала обзору. Можно было и за своим местонахождением следить, и на местность через окно смотреть. В ящике для мелочей нашлась свёрнутая трубочкой подробная карта Белых гор, а также чертёж земель Воронецкого княжества.             — Это на всякий случай, — сказал князь Ворон. — Всё то же самое вы увидите и на лобовом окне в световом виде. Сама понимаешь — волшба волшбой, но никогда не мешает иметь карты и свитки с письменами на старых добрых вещественных носителях.             Выражался князь-изобретатель порой весьма мудрёно. Под «вещественным носителем» он, вероятно, подразумевал лист пергамента, на который была нанесена карта.             — Волшба — вещь такая... Не всегда постоянная и надёжная, — продолжал он рассуждать, одной рукой управляя вранолётом, а второй осуществляя выразительные мановения по ходу своей речи. — Сегодня она есть, а завтра — нету! Кроме того, не все и не всегда могут ею пользоваться... Безусловно, всеобщий переход на волшбу и волшебные способы решения бытовых задач — это завтрашний день, но не стоит спешить в него резко шагать. Развитие и совершенствование — это, несомненно, благо, это естественный и неизбежный способ существования миропорядка, но в стремлении к развитию есть и свои подводные камни. Поспешай медленно — вот, на мой взгляд, та золотая середина, то основополагающее правило, которого следует придерживаться во всех делах. Но я, кажется, опять отвлёкся, — оборвал князь себя. — Вернёмся к нашему полёту. Смотри, как надобно сажать вранолёт, дорогая.             Это было весьма своевременно. Косана, с одной стороны, слушала мировоззренческие разглагольствования князя-кудесника с увлечением, а с другой — уже начинала понемногу опасаться, как бы они не врезались во что-нибудь... Впрочем, на такой высоте препятствий быть не могло, и опасения её оказались напрасными. Но князь не преминул поучительно заметить:             — Болтовнёй в ходе управления летательным средством тоже не следует увлекаться. Внимание должно быть сосредоточено на полёте!             — Да, владыка, я это запомню, — отозвалась княжна.             Чтобы посадить вранолёт, нужно было выбрать место, сбросить скорость путём нажатия нижнего тормозного рычага по соседству с ускорительным и идти на снижение. Если место для посадки было ограничено, вранолёт мог зависнуть в воздухе и снизиться по отвесной линии.             — Движение вперёд прекращаем, вдавливая тормозной рычаг до упора, — учил князь Ворон. — Вот, видишь? Вранолёт завис... А теперь мизинчиком давим на пластинку, тем самым приказывая ему опускаться наземь. Если местность позволяет, можно садиться и с постепенным снижением, по наклонной. Для этого нужно сбросить скорость до наименьшей, но не до самого конца, а потом плавно снижать высоту. Но это возможно только на открытых пространствах, а в условиях леса садимся только прямо вниз.             Вранолёт опустился на землю. Княжна некоторое время переводила дух и переваривала впечатления от полёта. У неё, если честно, взмокла от пота спина, и сорочка прилипла.             — Правда ведь, несложное управление? — сказал князь-изобретатель. — Я постарался облегчить его настолько, насколько это было возможно.             — Как будто не особенно трудно, — пробормотала Косана. — Но мне что-то страшновато самой браться за это...             — Ничего, я буду рядом, — успокоил князь Ворон.             — А сколько у меня времени на учёбу? — обеспокоилась княжна. — Я знаю, что перстень перенесёт меня в тот же миг, из которого я сюда попала, но на всякий случай хотелось бы уточнить... У меня там Веснянка в чулане осталась.             — Полагаю, несколько дней у тебя в запасе есть, — ответил князь-кудесник. — Высокая точность перемещения во времени у перстня — в пределах седмицы. Дальше он может уже перемещать не в то же мгновение, а чуть позже... Или, наоборот, раньше, что наименее желательно и может даже представлять опасность.             — Опасность? Какую же? — насторожилась княжна.             — Перстень устроен таким образом, что возвращает домой с маленьким пространственным промежутком, — объяснил хозяин лесного чертога. — То есть, ты попадаешь в тот же самый миг, из которого сюда пришла, но в нескольких шагах от отправной точки. К примеру, в миг отправки ты стояла в своих покоях возле окна, а при возвращении окажешься посреди покоев, на несколько большем расстоянии от окна. Это устроено для безопасности, поскольку в отправной точке, куда ты возвращаешься, ты ещё существуешь! Пусть и самую крошечную долю мгновения, незаметную для глаза, но существуешь! И если ты попадёшь сама в себя... А вернее, в своего двойника, существующего в этом мгновении, это может привести к необратимому повреждению и тела, и души. Ты столкнёшься сама с собой, и это может тебя уничтожить. За пределами одной седмицы точность перемещения становится непредсказуемой, возврат в исходную точку происходит с погрешностью, причём в обе стороны — как в будущее, так и в прошлое. Если ты вернешься в более раннее мгновение, ты можешь попасть как в другую точку пространства, так и в саму себя. Поэтому дольше семи дней у меня тебе оставаться не следует. Но я думаю, что за это время ты освоишься с вранолётом.             У Косаны мозг вскипел от этого объяснения, но она кое-как разобралась в этих хитросплетениях пространственно-временных путешествий.             — А если я попаду в кого-то другого, стоящего рядом? — пришло ей в голову. — Тогда тоже произойдёт столкновение.             — Перстень способен рассчитывать безопасную для возврата точку, — успокоил премудрый князь-изобретатель. — Но наиболее точен этот расчёт, как я уже говорил, в пределах семи дней. Дальше уже идёт погрешность, которая увеличивается со временем. Ну что, попробуешь полетать сама? Под моим присмотром, конечно.             — Ну... — Косана потёрла друг о друга и размяла похолодевшие от волнения ладони, издала нервный смешок. — Надо пробовать, куда деваться-то... Всё равно лететь придётся, а значит, надобно учиться!             — Ну, тогда меняемся местами, — улыбнулся князь Ворон.