Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            «Надевай колечко», — сказала Веснянка и щёлкнула пальцами. Она осталась в тёмном и прохладном чулане одна, среди полок с домашним скарбом и в не сказать чтобы уж очень блестящем, но вполне сносно мерцающем обществе масляного светильника. Её худенькая рука, поднятая для щелчка, не успела опуститься: в чулане возникла княжна, но не в точно том же месте, с которого пропала, а в паре шагов от него. Веснянка заметила некоторые перемены в её наряде: под опашнем у неё была уже не исподняя сорочка, а длинная верхняя рубашка, подпоясанная красно-золотым плетёным кушаком. Домашние меховые тапочки сменились чёрными сапожками с серебряным и бисерным шитьём, а голову венчала чёрная меховая шапочка. Через плечо у неё висела тёмно-серая холщовая сумка-мешок с завязками. Но самая главная перемена произошла с её лицом: с него ушла растерянность и скорбь, оно словно светилось изнутри, глаза сверкали решимостью, а губы были твёрдо сжаты.             — Госпожа, ну, как? Что князь Ворон сказал? — с нетерпением соскочила Веснянка с сундука.             Новая, преображённая и сияющая княжна улыбнулась, погладила девочку по плечу.             — Мы отправляемся в Белые горы, — сказала она. — Я, ты и твоя тётушка.             Веснянка от радости запрыгала и забила в ладоши, и княжна на неё шикнула.             — Тихонько, моя хорошая.             — Ой, — притихла Веснянка. И шёпотом спросила: — А что с соколом-то твоим, госпожа? Он это иль не он? Кого я видела-то на реке?             — Он, — кивнула Косана. — У меня и для тебя есть радостная весть: твой «господин посол из Нави» тоже живой.             — Как? — Веснянка закрыла невольно распахнувшийся рот ладонями и несколько мгновений смотрела на княжну вытаращенными, потрясёнными и сияющими глазами. Вот уж радость так радость... Словно молния полыхнула в её душе! — Неужто не убился на водопаде, сердешный мой?!             — Нет, не убился, — с мягким и ласковым светом в очах сказала Косана. — Он и есть твой человек с горячими ладонями, моя хорошая.             У Веснянки из раскрытого рта с шумным выдохом вылетело второе ошеломлённое «как?», и княжна со смешком привлекла её к себе, обняла, погладила по голове и по косичке.             — Долго и сложно объяснять, Вёснушка. Если совсем вкратце, то падение в водопад его и преобразило, теперь у него другая наружность и новые, необычайные способности. Есть и ещё кое-что... Чтобы больше не было недоразумений, тебе следует знать правду: он — не господин посол, а госпожа.             За первыми двумя у Веснянки вырвалось третье потрясённое «как?», она прижала к пылающим щекам похолодевшие от волнения ладони и хлопала ресницами.             — Он что, женщиной стал? — прошептала она.             Княжна опять тихонько засмеялась.             — Не стал, моя хорошая... Он ею и был с самого начала.             Что ж, настал черёд и четвёртого «как?», Веснянку всё более захлёстывала гремучая смесь изумления, потрясения, радости и недоумения. Но над всеми составляющими этого ошеломительного клубка чувств верховенствовала радость: тот, кто стал ей столь дорог, вернулся из-за страшной и холодной гибельной черты. Но не без неожиданных новшеств.             — Да, Вёснушка, Изенфред — женщина-воительница из Нави, — объяснила княжна. — Ей по некоторым причинам было удобнее представляться мужчиной. В мужском облике я её и полюбила, но моя любовь к ней не исчезла и после того, как я правду узнала. Сейчас у неё другое имя, которое ей богиня Огунь дала. Огнемирой её теперь зовут. Сила Огуни её и делает такой горячей... Вот потому и согрелись твои руки закоченевшие. Но даже переродившись, она не позабыла вашей дружбы... Увидев тебя, не смогла пройти мимо, согрела тебя и клюквой в меду угостила. «Господин посол» ведь тебя тоже то и дело норовил подкормить, приласкать, позаботиться о тебе... Так же поступила и Огнемира. Пускай тебя не смущает её настоящая сущность и непривычный облик, внутри она всё та же. Это та же душа, с которой твоя душа сдружилась. Ведь не наружный облик делает нас нами, а внутренняя «начинка».             Усадив потрясённую девочку на сундук, княжна села рядом и обняла её за плечи. Поглаживая её по волосам, Косана прошептала:             — Никто не должен знать, что она жива. Особенно Роинге! Иначе чародейка может попытаться ей навредить. Поэтому мы должны как можно скорее в Белые горы улететь.             Что поделать... Суждено было вырваться у Веснянки и пятому «как?».             — Как — улететь, госпожа? — чуть слышно пробормотала девочка, окончательно добитая. Ещё больше удивляться было уже некуда.             — А вот на этом, — ответила княжна, доставая из сумки серебристо блестящий кубик и слегка покачивая его на ладони.             В сомкнувшемся рту Веснянки не нашлось новых «как?», они иссякли. Предел её потрясения и изумления уже был превышен, она сидела, глядя застывшим взглядом на кубик. Потом она вскинула глаза на княжну, а её губы приоткрылись, но ни звука с них не слетело. Лишь беспомощное недоумение застыло в её взоре. С каждой новостью, которыми княжна ошеломляла её, точно ударами дубины, она всё глубже погружалась в оцепенение.             — Ты хочешь сказать, госпожа... То есть, ты предлагаешь нам сесть на вот эту блестящую вещицу и полететь? — наконец вымолвила девочка медленно, тихо, надломленно, не уверенная ни в целости своего рассудка, ни во вменяемости княжны. — Но на ней же... не хватит всем троим места.             — Хорошая моя... — Косана глядела на неё и с состраданием, и со смешливыми искорками в ясных, наполненных новым светом глазах. Уткнувшись своим лбом в лоб девочки и взяв её лицо в свои ладони, княжна проговорила улыбчиво подрагивающим голосом: — Вёснушка, я понимаю, всего этого уже слишком много для тебя... Глубоко вдохни, выдохни, а потом вспомни, насколько велико колдовское искусство князя Ворона. Ты же собственными глазами видела, на что он способен! Неужто ты думаешь, что эта вещица, которая также является творением его искусных рук, не сможет доставить нас всех в Белые горы? Ну всё, всё... Давай: вдох, выдох, вдох, выдох... Вот так, умница.             Веснянка, повинуясь наставлениям княжны, глубоко дышала. Конечно, она видела лесной колдовской чертог и его удивительного хозяина, даже с его помощью сама немножко «поколдовала» над усмирением бури и заражением чародейки Роинге «жабьей болезнью». В самом деле, чего это она? Уж наверняка это был не предел способностей великого кудесника-затворника. Раз княжна была уверена, что эта вещица перенесёт их в Белые горы, значит, она знала, что говорит. Немного приведя свои мысли и чувства в порядок этим умозаключением, Веснянка проговорила:             — Ну ладно, госпожа... Коли ты так говоришь, значит, так оно и есть, хотя я пока и не понимаю...             Тут напрашивалось очередное «как», они обе это поняли и фыркнули от смеха. Княжна ласково нажала пальцем на носик девочки.             — Ничего, скоро сама всё увидишь. Уверяю тебя, равного этому чуду нет ничего на всём белом свете! — И спросила, заглянув Веснянке в глаза уже серьёзнее: — Ты рада, что Огнемира жива?             Веснянке и заглядывать глубоко в свою душу не требовалось, чтобы понимать, что там засияло солнце радости. Её сердце откликалось на слова княжны о том, что самое главное — это «начинка», нутро, а не наружность; гораздо больше говорят о человеке дела и поступки, а не слова. Все дела «господина посла» более чем красноречиво рассказывали о нём, показывали суть его души. За них Веснянка его и полюбила. А точнее, её. Ей, правда, не совсем были понятны причины, по которым навье-воину понадобилось представляться мужчиной, но она была готова не придавать этому большого значения. Значит, так было зачем-то нужно.             — Стой-ка, госпожа, — застыла Веснянка вдруг в очередном витке недоумения. — А кого тогда из воды выловили и на костре погребальном спалили?             На губах княжны заиграла загадочная улыбка.             — Это тоже было делом рук хитроумного князя Ворона. Великий он кудесник! Такие вещи «от скуки» творит, о которых даже подумать простому разуму невозможно.             — Ладно, хорошо, пусть так... Но ведь коли мы сбежим, за нами погоня будет! — встрепенулась Веснянка, озарённая тревожной мыслью.             Княжна таинственно подняла палец и достала из сумки какой-то пузырёк с тёмным снадобьем.             — Об этом князь Ворон тоже позаботился. Я и убегу, и в то же время... останусь на месте.             Веснянка уже не могла говорить, она лишь неопределённо-замысловатыми движениями рук и пальцев нарисовала в воздухе очередное огромное «КАК?!»             — Потом объясню, у нас мало времени, — деловито и озабоченно ответила княжна. — А теперь, моя хорошая, беги к своей тётушке, подымай её, пусть оденется, вещей и личного скарба возьмёт лишь самую малость, да спешите обе ко мне. Сама тоже одевайся, да не забудь тот наряд, который я тебе подарила. В долгие объяснения не пускайся, надо торопиться. Просто скажи ей: так и так, приказ княжны. И всё.             Веснянка с готовностью закивала.             Они поднялись из чулана по лесенке, и перед тем как открыть дверцу, Косана погасила светильник. В покоях по-прежнему слышалось сонное дыхание девушек, решётчатое пятно лунного света лежало на полу, только самую малость сдвинулось.             — Корзинку оставь, — шепнула княжна.             Веснянка поставила свой «пропуск» на пол и бесшумно пересекла покои, осторожно приоткрыла дверь и выскользнула наружу.             Кухонная прислуга спала в двух больших жилых помещениях для челяди — людских. В одной из людских был и уголок Веснянки с тёткой, отгороженный занавеской. Там стояла одна на двоих лежанка, на которой они и ютились. В тёмном и узком пространстве под спальным местом в своё время прятался горшок с клюквой в меду.             — Тётушка... Тёть Малоня, — зашептала Веснянка, расталкивая тётку. — Вставай! Вставай, одевайся, собирайся, княжна зовёт...             — М-м, — сонно простонала женщина. — Куды собираться? Зачем я княжне посредь ночи понадобилась?             — Тёть Малоня, некогда долго объяснять, — продолжала шептать девочка, прикрывая рукой рот тётушки, чтоб та народ по соседству не разбудила разговором. — Княжна велела быстро одеваться и явиться к ней. Возьми с собой немножко одёжки своей про запас, завяжи в узелок и бежим!             — Куды ещё бежать? — никак не могла проснуться тётушка.             — Тёть Малоня, хватит кудыкать! — теряя терпение, сердитым шёпотом оборвала девочка. — Раз госпожа велела — значит, надо.             — Совсем уж не в своём уме госпожа — такие повеления раздавать, — ворчала Малоня, морщась и протирая слипающиеся глаза. — Их княжеская светлость-то день-деньской у себя в светёлочке в пяльцы иголочкой тычут — вот и все ихние труды... А мы, люд рабочий, спину гнём с рассвета и дотемна... Хоть ночью отдохнуть, да только и ночью не дадут... Ох, ох, спинушка моя... Поясница болит...             — Ну, тётушка, с тобой каши не сваришь, — пробурчала Веснянка. — Разворчалась... Давай, родимая моя, поскорее! От этого повеления жизнь её княжеской светлости зависит!             Она быстренько собирала в потёмках свои немногие вещи: пару сорочек исподних, пару рубашек, носочки шерстяные добротные, которые тётушка берегла про запас, не давала ей занашивать; княжеский роскошный наряд решила на себя не надевать, чтобы не попасться в нём на глаза страже, которая ещё выслеживала по дворцу жаб. Сапожки с шапочкой она завернула в шубку, обернула всё это куском старой мешковины и увязала.             — Чегой-то сразу жизнь-то? — Малоня, кряхтя, села на лежанке и держалась за поясницу. — Чего там стряслось-то этакое? Захворала, что ль, опять княжна? Запомирала, сердешная?             — Тёть Малоня! — зверским шёпотом прорычала Веснянка. — Да давай же скорее!             — Обожди, в поясницу вступило, — морщилась тётушка. — Вот же жизнь треклятая, ни днём, ни ночью покоя нет...             Закончив собирать свои вещи, Веснянка принялась помогать тётке с её сборами. У неё получалось гораздо проворнее.             — А тряпьё-то к чему? — недоумевала тётушка, то и дело постанывая от боли. — Нас что, с поварни в другое место переводят? У княжны в покоях, что ль, служить станем?             — Всё готово, пошли! — между тем закончила сборы Веснянка. — Вот твой узелок, держи! А, погоди, надо в поварню заскочить, корзинку с чем-нибудь съестным захватить, чтоб стража не привязалась — зачем, мол, идём.             Вскоре они уже шли к покоям княжны: Веснянка тащила свой баул с зимним нарядом и маленький узелок с прочей одёжкой, а тётушка со стонами и кряхтеньем несла корзинку творожных ватрушек и свёрток со своими вещами. Спину у неё скрючило, ковыляла она медленно, прихрамывая.             — Да растудыть твою в кочерыжку, — шёпотом ругалась она. — Ни днём, ни ночью... с нашего горба трудового не слезают... Цельный день спины не разгибаешь... Так ещё ночью прыгай перед ними... Ох, ох, горюшко мне, ох, спинушка моя... Как ложилась — не болело ничего... А тут вдруг схватило...             — Эй, голубушки! — окликнул их всё тот же отряд дворцовой стражи. — Вы чего опять средь ночи шастаете? И что опять тащите?             — Ребятушки, мы снова к княжне, — бойко ответила Веснянка. — Опять съестное ей несём.             Старшой отвернул полотенце, увидел ватрушки, хмыкнул, цокнул языком.             — Ну и прожорливы же вы, бабы, в... эти дни!             — Так ведь это ж не только для княжны! Ей, чай, не истуканы деревянные прислуживают, а девицы, — нашлась Веснянка с ответом. — Всё, ребятушки, некогда нам, идти надо, ждут нас.             — А там что? — кивнул старшой на узелки.             — Так всё то же, пироги да ватрушки, — торопливо ответила Веснянка и зашагала быстрее.             Тётушка, скрючившись, хромала за ней, как могла.             — Бабушка, может, пособить тебе? Давай, корзину поднесу! — сердобольно предложил стражник.             — Какая я тебе бабушка? — огрызнулась Малоня. — Тоже мне, внучек нашёлся...             Ей и лет-то было всего тридцать шесть, а состарил её труд тяжёлый. Да ещё в спину вступило так некстати, не ко времени! И впрямь как старуха стала...             Они проскользнули в покои княжны. Вернее, это Веснянка проскользнула, а Малоня зацепилась корзиной за дверь и забубнила шёпотом себе под нос ругательства. Веснянка помогла ей освободиться, и они вместе устремили взгляд в сторону госпожи...             — Ох... Дёрни меня леший за ногу, — обомлела Малоня.             Княжон было две. Одна, в шапочке, шубке и сапожках, стояла у окна и смотрела на них, а вторая, в исподней рубашке, восседала на постели и один за другим поглощала из корзинки пирожки. Взгляд её был устремлён куда-то под потолок.             Веснянка сразу сообразила, что это и есть то самое — «бежать, но вместе с тем остаться на месте». Какое-то очередное хитрое колдовство князя Ворона! А тётушка, даже не слыхавшая о таком кудеснике, едва не выпустила корзину из рук. Хорошо, что Веснянка успела подхватить, а то раскатились бы ватрушки по всей опочивальне.             — Э-э, — сипло и глухо вырвалось из тётушкиного горла, а её палец показывал поочерёдно на каждую из княжон. — Это ж... Это ж... КАК?             Да уж, «как» было весьма заразительно. Та из княжон, что стояла одетая у окна, протянула руку к тётушке с племянницей.             — Идёмте скорее, я всё по дороге объясню, — шёпотом сказала она. — Веснянка, ватрушки оставь здесь, пригодятся.             Та, кому они могли пригодиться, мерно и безостановочно работала челюстями, и даже что-то жутковатое было в этом зрелище. Веснянка, поддерживая под руку тётушку, повела её к одетой княжне; Малоня, проходя мимо жующего двойника, всё продолжала потрясённо показывать пальцем и оборачиваться.             Косана тем временем провела их к другой двери, которая выходила на гульбище — открытую деревянную площадку для прогулок. Окно с яблоней, на ветке которой навья-воин когда-то сидела, выходило на внутренний двор, а гульбище располагалось со стороны фасада. В широко распахнувшихся глазах Веснянки отразилось серебристое сияние великолепной огромной птицы, которая стояла посреди гульбища с раскрытыми крыльями и сказочно мерцала в лунном свете. Заразившись от тётушки потрясённым вытягиванием указательного пальца, девочка разинула рот, но так ничего и не смогла сказать.             — Мы летим в Белые горы, — сказала княжна. — Это вранолёт, его создал князь Ворон. Места внутри хватит всем. Тётушка Малоня, у тебя спина болит? Значит, не зря я подушки положила, а то жестковато сидеть будет. Ну, забирайтесь и полетели! Вещи можно под сиденья сложить, они открываются, как крышки сундуков.             — В Бе... В Бе... — забормотала тётушка. — Куды?!             — В Белые горы, — мягко, успокоительно повторила княжна, выдвигая у птицы сбоку лесенку. — Я покидаю Воронецкую землю, а вы меня сопровождаете.             Они вдвоём с Веснянкой затащили тётушку в кабинку. Та охала, стонала, хватаясь за спину; Веснянка заскочила первая и держала Малоню за руки, а княжна помогала снизу, подталкивая женщину под зад.             — Да как же это я... Как же это мы? — растерянно бормотала та. — В Бе... В Белые... Охти мне, обождите, больно спине! В Белые горы! Княжна... Госпожа! Кто же там, в опочивальне-то, был? Тебя что — двое?!             — Потом, всё потом, — поторапливала Косана.             Наконец тётушку устроили на заднем сиденье — с удобством, на подушках. Веснянка перебралась на переднее, поближе к княжне.             — Пристегните ремни, — приказала Косана.             Веснянка быстро разобралась с застёжками и пристегнула тётушку, потом проделала то же со своим ремнём. Её изнутри распирал восторг, наружу рвался вопль восхищения. А она-то недоумевала, как они полетят на той блестящей вещице! А вот, оказывается, КАК!             Княжна щёлкнула рычажком сверху над передним окном, и оно затянулось прозрачной пеленой с пробегающими по ней иногда сполохами света. Та же пелена затянула боковые окошки.             — Руки через окна не совать, — предупредила Косана. — А то чесаться потом станете. Ну всё, мои хорошие, взлетаем!             Она нажала на рычаг, и что-то в утробе вранолёта негромко заурчало. Потом княжна повернула ключ, и к урчанию добавилось поскрипывание. Её ладонь легла на пластинку, покоившуюся на луче света, и они начали подниматься в воздух.             — Ой, а почему всё такое... Голубое да синее? — выглядывая в окна, изумилась Веснянка.             — Это ночное видение, — объяснила княжна. — С ним мы можем и ночью лететь.             — Ой, а окошки у дворца красные! — воскликнула девочка.             Они поднимались всё выше и выше, и вскоре голубой дворец, окружённый голубым садом, исчез позади. Тётушка сидела зажмурившись и бормотала:             — Охти мне... Упадём, разобьёмся...             — Не упадём, тётушка, — со смешком ответила княжна. — Меня сам князь Ворон летать обучил. Целую седмицу науку лётную проходила! — И сказала в круглое зарешеченное отверстие под передним окном: — Печка!             Из отверстия подуло приятным воздухом, и вскоре в кабинке стало тепло, как летом. Оставив рулевую пластинку в неподвижности, княжна сбросила с плеч шубку и перекинула через спинку сиденья.             — Ох, это что ж, и впрямь печка? — послышался с заднего сиденья тётушкин голос. Она немного приободрилась и озиралась вокруг хоть и слегка робко, но уже без первоначального ужаса. — Что-то огня не видать...             — Огонь и не нужен, — объяснила Косана. — Вранолёт работает на сжиженных природных силах. Из этого топлива он и черпает себе пищу. Потому может и летать, и обогревать нас.             Веснянка рассказала тётушке, кто такой князь Ворон. Косана добавила к её рассказу объяснение, откуда взялся на постели её двойник.             — Это кукла, она останется вместо меня. Её тоже владыка Ворон изготовил своим колдовским искусством. Она может двигаться, есть, говорить, может делать всё то же, что и я.             — Госпожа, а для чего тебе в Белые горы-то понадобилось? — спросила Малоня. — Зачем ты решила дом родной покинуть?             — В Белых горах сейчас моё место, — ответила княжна. — Там любовь и жизнь моя.             — А-а! — В глазах тётушки засквозило понимание. — Друг твой сердечный там, стало быть?             — Подруга, — поправила Косана.             — Это как? — недоуменно вскинула брови Малоня.             Веснянка от очередного «как» не смогла сдержать смеха. А княжна спокойно объяснила:             — А вот так. Сокол мой ясный, гость из Нави по имени Изенфред, оказался не господином послом, а госпожой. Но сердцу и душе не прикажешь разлюбить! Как в мужском облике его полюбила, так и в женском продолжаю любить. Подругу сердца моего теперь зовут Огнемира, и она не погибла на водопаде Семь камней, её чрево богини Огуни поглотило и переплавило. Она перебралась в Белые горы, чтобы изготовить там чудесное оружие против злодейки Роинге, которая её и попыталась убить там, на водопаде, да не вышло. Служит Роинге тёмным страшным силам, и её надобно остановить, иначе в наш мир придёт тьма. Нелегка задача Огнемиры... А я жить и дышать без неё не могу, моё место — рядом с ней. То, что творит мой отец, князь Орелец, идёт против моей души и против сердца... Но это уже не мой отец, прежнего батюшки больше нет. Им теперь Роинге владеет, она подчинила его, и я не знаю, опомнится ли он когда-нибудь, станет ли прежним... Матушка моя обратилась в зверя, нет больше у меня и батюшки, да и дома прежнего больше нет, он стал приютом и гнездилищем Роинге, рассадником распространяемого ею мрака. Тошно мне под одной крышей с ней находиться. Мой родной очаг там, где моё сердце. А оно — в Белых горах, рядом с Огнемирой.             — Ох, страсти какие, — пробормотала Малоня. — Выходит, госпожа советница-то — злодейка и душегубка? А ведь так рыдала, так по братцу-то своему убивалась... Вернее, по сестрице... А на самом деле — сама её... тогось... С водопада-то... Ужасть! — Тут ей что-то пришло в голову, и она, постучав княжну пальцем по плечу, зашептала: — Госпожа, а, госпожа! А как же госпожа посол может быть женщиной, коли у неё борода на щеках росла?             — Облик их народа таков, — ответила Косана. — В Нави и у женщин могут на щеках волосы расти.             — Вот оно что! — произнесла тётушка, откидываясь на подушку и морщась. — Ну... Что ж... Я ничего худого про неё сказать не могу. Племяшку она мою баловала, всё кормила да ласкала... Прикипела к ней девчонка, привязалась, а тут вести страшные пришли — на водопаде беда... Вёснушка моя как обухом по голове стукнутая ходила... Горевала да плакала... А та, выходит, живая... Что творится, что делается! Стойте, а кого ж тогда сожгли?             — Не её, тётушка, — ответила Веснянка. — Это тоже кукла была, только неживая. Нельзя, чтобы Роинге знала о том, что сестрица её выжила.             — Ох! — тяжко вздохнула Малоня. — С кудесниками поведёшься — ума можно лишиться! Одна чары плетёт, князя нашего охмурила, второй кукел... куклов... куклей делает! Ох, кудесники, ох, чародеи!             Они летели некоторое время молча. Потом княжна щёлкнула ещё одним рычажком наверху, и на пелене волшбы лобового окна высветился какой-то рисунок, по которому двигалась красная птичка с раскинутыми крыльями.             — Это изображение земли, над которой мы летим, — объяснила Косана. — А птичка красная — это мы. Это лес, это река... А вот деревни и города подписаны. Белые горы лежат на востоке, туда мы и путь держим. — Она достала из ящичка под окном свёрнутый трубкой пергамент, протянула Веснянке. — На, посмотри. Там и Белые горы нарисованы. Со всеми их реками, озёрами, лесами, вершинами, городами и сёлами.             Девочка развернула карту и принялась с жадным любопытством разглядывать.             — А это земля как бы сверху нарисована? — догадалась она.             Княжна кивнула.             — А как это рисовали? — не унималась Веснянка в порыве любознательности. — Люди, что ли, на крыльях над землёй летали и срисовывали?             — Нет, летать для этого не нужно, это делается и с земли, — со смешком ответила Косана. — Но это целая наука. Не всякий сможет чертёж местности составить.             Тут с заднего сиденья послышались вздохи и кряхтение. Веснянка обернулась.             — Тёть Малоня, ты чего там? Спина опять болит?             — Да нет, я... это... тогось... — Тётушка смущалась и морщилась, ёрзала на сиденье.             — Чего «тогось», тёть Малоня? — допытывалась девочка.             Малоня покряхтела, бросая смущённые взгляды на княжну, потом прошептала:             — Мне по нужде надобно.             — Сейчас сядем тогда, — сказала Косана.             — Ой, ни-ни-ни, летите, летите, я потерплю! — замахала руками тётушка. — Я хоть до самых Белых гор потерплю... Не надо из-за меня лишний раз спускаться... Ещё разобьёмся...             — Боюсь, тётушка Малоня, до Белых гор ты не дотерпишь, — усмехнулась княжна. — Ничего, сейчас на землю спустимся. Надо только место выбрать подходящее.

*

            Утром девушки обнаружили свою госпожу вполне живой и здоровой, цветущей, но взгляд у неё был какой-то странный. Глаза — широко открытые, редко мигающие, без выражения, а голос — скрипучий, словно бы квакающий.             — Подайте мне одеваться, — приказала она.             Девушки переглянулись, но повеление исполнили. Когда княжна облачалась в свои дневные одежды, у неё обнаружился весьма большой, выступающий живот. Рядом с постелью стояли две пустые корзинки, но как они оказались в покоях, никто из служанок не припоминал.             — Хочу трапезничать, — последовало новое распоряжение. — Пирогов да ватрушек мне несите. Они мне любы. Желаю их.             Удивились девушки: по утрам княжна обычно плотно не ела. Что делать? Побежали в поварню, а там ещё с ночи корзина пирожков да корзина ватрушек куда-то пропала, а новых пока напечь не успели. Побежали обратно — спрашивать у княжны, как быть. Та проскрипела:             — Ничего не знаю. Ватрушек да пирогов жела-а-а-аю! Ква!             Девушки остолбенели. Не ослышались ли они? Действительно ли госпожа квакнула? Нет, не померещилось им, у Косаны даже горло раздувалось, а глядела она жутко — глаза пустые, широко распахнутые и немигающие.             Не на шутку перепугались девушки.             — Госпожа, что с тобою? Здорова ли ты? — робко спрашивали они.             — Здоровее не быва-а-ает! — последовал скрипучий ответ. — Я голодна! Отчего мне не несут того, что я просила?             — Так ведь... Не готово ещё кушанье, — залепетали служанки.             — Тогда другое несите, что есть! — согласилась госпожа. — И побольше, побо-о-о-ольше! Ква-а-а!             Девушек охватил ужас. Откуда они могли знать, что рассеянный кудесник-изобретатель не заметил жабы, упавшей в смесь для куклы? Не знали они и того, что перед ними — не госпожа их, а творение его колдовского искусства, а потому решили, что с княжной приключилась какая-то хворь. Скорее всего, душевная. Разве может человек в своём уме считать себя лягушкой и квакать?             Вскоре принесли яств различных, которые смогли собрать на кухне: калачи, кашу с мясом, кисель с ягодами, гуся запечённого, блинов с икрой солёной, окорок свиной копчёный... Княжна не отказалась ни от чего, всё сметала с подносов, а живот у неё всё увеличивался.             — Как бы не лопнула госпожа-то! — перешёптывались девушки.             Но княжна не лопнула, всё съела и отвалилась с сытой отрыжкой.             — А теперь отдыхать желаю! — объявила она.             — А нам-то, нам что делать прикажешь, пока ты отдыхать изволишь, госпожа? — спрашивали девушки, бледные от страха.             — Рукоделием займитесь! — приказала княжна. — Сами, что ли, не знаете, что вам делать надлежит?             В постель она не легла, а устроилась на ней сидя, сложила руки на животе и закрыла глаза. Девушки сели за рукоделие: кто вышивал, кто шил, кто прял, кто вязал.             Спустя некоторое время княжна открыла глаза и объявила:             — По нужде желаю!             Её проводили до нужника. Из него она вышла с резко опавшим животом, почти плоская.             — Ну вот, отдохнула, можно и пообедать! — проскрипела она.             Очередное «КАК?!» витало в воздухе и читалось в вытаращенных глазах девушек. Как в княжну после трапезы, способной насытить десятерых, ещё могло что-нибудь поместиться?             Но поместилось. Она умяла целый поднос ватрушек, которых к этому времени уже напекли, и целое блюдо пирожков.             — Это моё любимое! — с удовольствием объявила она. — Пусть пекут их для меня каждый де-е-е-ень! Ква-а-а! — Сыто отрыгнув, она сообщила: — Ну вот, пообедала, можно и отдохнуть!             И, устроившись в том же сидячем положении с руками на вновь округлившемся животе, княжна закрыла глаза.             В таком времяпрепровождении миновало три дня. Княжна пробуждалась, завтракала за десятерых, отдыхала, ходила по нужде, сдуваясь в области живота, потом снова набивала его. Спала, ела. Ела, спала. Девушкам отдавала отрывистые приказы: подайте одеваться, садитесь за рукоделие, сказывайте сказки, пойте песни.             А потом была баня.             Там княжна велела налить для неё корыто воды, села в него, уставилась перед собой невыразительным стеклянным взглядом и завела песню.                          Ква-ква-ква, ква-ква-ква, ква-квакушеньки!             Хороши пироги да ватрушеньки!             Есть люблю их я утром, в обед, да и вечером!             Ну а больше в покоях мне делать и нечего!                          Квак пойду на болотце пре-квасное, милое,             Там я сброшу одёжу людскую постылую!             Омочу я в водице пре-квасные ноженьки!             Прыг да скок, прыг да скок по болотной дороженьке!                          Там жених меня ждёт рас-пре-квасный да толстенький!             Ну и что ж, что кафтанчик зелёный да простенький!             Мы намечем икры под тенистою веточкой,             И запрыгают скоро пре-ква-а-а-асные деточки!                          Княжна и раньше, бывало, сочиняла песни, но совсем не такие. Песенное творчество с земноводным уклоном никогда не было ей присуще, хотя всякое случается впервые... Но не песня потрясла девушек до воплей и визга. Исполнив её, княжна принялась скакать по бане, отталкиваясь задними... Нет, конечно, пока — просто ногами, ещё вполне человеческими, но кто его знает?! Вдруг вскоре у неё между пальцев вырастут перепонки?             Девушки с визгом убегали от скачущей на четвереньках княжны. Кто-то и на мороз выскочил, убегая по снегу. А княжна-квакушка, намывшись, наплескавшись в водице всласть, снова пожелала обедать.             После происшествия в бане далее скрывать состояние княжны стало невозможно. Князю доложили, что с его дочерью творится что-то неладное, и он сам явился в её покои, чтобы проверить тревожные вести.             — Косана, — обратился он к княжне, сидевшей у рукодельного столика со сложенными на животе руками. — Мне докладывают, будто ты ведёшь себя, словно лягушка... Говорят, что ты в бане прыгала и перепугала всех своих девушек. Это правда?             — Это было очень весело, батюшка, — проскрипела княжна. — Я такую славную, пре-ква-а-асную песенку сложила! А им, дурам, не понравилось...             Глаза Орельца округлились, потом он сдвинул брови. Но выпирающим глазам было под ними тесно, и они опять выпучились. Несколько мгновений с переменным успехом продолжалась эта борьба, пока князь её не прекратил, прихлопнув себе лицо ладонью.             — Доченька, — промолвил он тихо. — Это... Это пройдёт, ты потерпи. Это... Это, вероятно, Роинге тебя заразила своей жабьей болезнью! Ничего, ничего, это пройдёт. Коли тебе хочется квакать — квакай, я тебе не воспрещаю. Но прыгать больше не надо, хорошо?             — Ква-а-ак скажешь, ба-а-атюшка, — скрипуче-квакучим голосом ответила Косана.             У Роинге к этому времени её недуг начал понемногу проходить. Она ещё временами квакала, но уже вперемешку с человеческой речью. А вот с колдовским искусством дела обстояли неважно. Вместо волшбы у неё выходили пока ещё жабы. Стража находилась в состоянии постоянной готовности, преследовала и уничтожала появляющихся время от времени пучеглазых чудовищ.             Когда князь обратился к Роинге по поводу странного поведения своей дочери, та первым делом спросила:             — Не общалась ли княжна с девчонкой с поварни?             Выяснилось, что Косана приглашала девчонку к себе, разговаривала с ней и даже подарила ей что-то из своей старой одежды. Роинге приказала привести маленькую работницу, до которой давно хотела добраться и вытрясти из неё всё, но оказалось, что девчонка пропала. И не одна: её тётка тоже исчезла.             — Про-ква-а-атая девчонка! Ква-а-а-а! — вскричала Роинге. — Это она наслала на меня этот недуг... Не недуг это вовсе, а колдовское заклятье! Несомненно, она — сильная кудесница, лишь принявшая облик девчонки... Ква-а-ак же я упустила эту маленькую тварь у себя под боком, ква-а-а-ак проглядела?!             Роинге решила заглянуть к волхву на капище, где всё это с ней и случилось. Одна голова — хорошо, а две — лучше; может быть, тот что-нибудь знал?             Когда она явилась на капище и по-хозяйски вошла в храм, Чухома вышел ей навстречу и чинно поклонился.             — Здрава ли, матушка-владычица? — осведомился он.             — Ква-а-а-а, — гортанно и скрипуче вырвалось из её горла.             Роинге зарычала, стискивая кулаки и воздевая к потолку негодующий взор. Речь уже в целом вернулась к ней, но эти кваки порой прорывались не к месту, приводя её в бешенство.             — Всё ещё, значит, да? — сочувственно покивал волхв.             Роинге вскинула палец — мол, погоди, ещё раз. Чухома ждал, внимательно глядя, и чародейка, набрав воздуха и приведя в готовность свои речевые мускулы, издала:             — Ква-а-а-а-а-а-а!             — Матушка, — начал было волхв.             Нервно торчащий палец Роинге перебил его и застыл перед его лицом: «Молчи! Ещё раз!» Она снова собиралась с силами, сосредотачивалась, и в её горле что-то жутковато клокотало, а волхв глядел на неё почти с ужасом. Чародейка напряглась так, словно её вот-вот вырвет, и наконец хрипло выплюнула слитной скороговоркой:             — Я-к-тебе-вот-по-какому-делу-Чухома! — И с облегчением выдохнула: — Фу-у-ффф... Прорезалось наконец-то.             — Хвала Маруше! Хвала и слава! — воздевая руки, воскликнул волхв.             Роинге прочистила горло, откашлялась с сиплыми, зычными и рычащими, звериными нотками; даже удивительно было видеть, как подобные грубые звуки издаёт женщина столь красивой и изящной, утончённой наружности. Наконец, пару раз кашлянув напоследок уже более сдержанно и изысканно, она проговорила:             — Дело касается этой девчонки. Ты понимаешь, о ком я... Что ты о ней думаешь?             — Не проста девчонка, ох, не проста! — с пониманием закивал Чухома. — Она сумела усмирить снежную бурю, с которой не смогли справиться мы, а это знак того, что она кое-чем владеет.             — Кое-чем владеет?! — рыкнула Роинге. — Да эта тварь сделала со мной то, что не под силу никому! Ни в этом мире, ни по ту сторону прохода! Речь уже почти вернулась, как видишь, а волшбу творить я всё ещё не могу. И это ты называешь «кое-чем владеет»?!             — Согласен, матушка-владычица, преуменьшил её способности, — молвил Чухома. — А где она сейчас?             — В том-то и дело, что исчезла! — раздражённо процедила сквозь клыки Роинге. — А теперь вот и у княжны Косаны появились сходные признаки...             — Что, и княжна заквакала? — удивился волхв.             — И не только! — Чародейка расхаживала из стороны в сторону, нервно переплетая пальцы. — Она ещё и запрыгала!             — Надо же, — озадаченно покачал головой Чухома.             Роинге повернулась к нему.             — Ты точно о ней ничего не слышал и не знаешь? Ну, может, в ваших краях до меня жила какая-то могучая кудесница? Может, она приняла облик девчонки?             — Нет, матушка, ни о какой могучей кудеснице не слыхал я, — молвил волхв. — Так, есть кое-какие ведуньи, но те силой помельче будут. На такое не способны. Видать, не из наших мест сия чародейка.             — Понятно... Ладно, пойду я, дел много, — завершила Роинге разговор.             Она покинула капище, а Чухома достал из укромной щёлочки белое пёрышко, которое он обнаружил на полу храма после несостоявшегося жертвоприношения. Перо принадлежало ворону, но белого цвета. Волхв был не дурак, в колдовских делах разбирался, и ему не составило труда вскоре понять, что девчонка тут ни при чём, что за её проделками стоит кто-то поистине могущественный. Но вот кто? Чухома крепко думал, досконально перебирал в памяти всё, что связано с воронами и волшбой, и наконец припомнил. Догадка блеснула, точно прекрасный самоцвет, выловленный из грязи и ненужной шелухи. Вот оно, ясное знание! То самое!             Но Роинге хитрый волхв ничего не сказал, потому что хотел присвоить пёрышко себе и употребить его для собственных колдовских нужд. Большой силой оно было заряжено, эта мощь даже кожу покалывала, когда он пропускал белое шелковистое опахало пера между пальцами. Разве можно было упускать такое редкое и могучее средство? Оно могло усилить его колдовские зелья многократно... У Чухомы даже руки затряслись от жажды обладания, причём единоличного. К лешему Роинге! Та ещё потребует свою долю... Он поглаживал перо пальцами с острыми желтоватыми ногтями, и его губы в серебристом опушении усов и бороды растягивались в оскале алчной улыбки, а в глазах горел тот же огонь, что и у корыстолюбивого стяжателя при взгляде на слиток золота.             Волхв развёл маленький костерок на алтаре, обошёл трижды кругом, произнося заговоры и заклинания, а потом, нетерпеливо поблёскивая глазами, поджёг пёрышко и бросил его в ступку, чтобы измельчить прах для использования в снадобьях. Перо вспыхнуло неожиданно сильно — Чухома даже отпрянул, но не сводил жадного, напряжённого взора с пламени. Из ступки повалил густой удушливый дым, и волхв бросился открывать двери храма, чтобы выпустить его. Он кашлял и вытирал слезящиеся глаза, а когда обернулся, ноги его отнялись от ужаса.             В дымовой завесе раскинула крылья ужасающая птица: вместо головы — череп с пустыми глазницами, маховые перья извивались и трепетали, точно чёрные языки пламени, а сквозь оперение на груди проступали рёберные кости. Жуткая птица разинула клюв, из него вылетело чёрное облачко и окутало голову волхва. Сколько он ни кружился, размахивая руками, оно не оставляло его, забиваясь в его уши и ноздри, разъедая горло.             — Князь Вор-р-рон, — рычал Чухома вперемешку с кашлем. — Это ты, я узнал тебя... Отец земли Воронецкой...             Человеческая речь оборвалась, и из его горла донеслось воронье карканье.             Ни спустя день, ни спустя седмицу его речь не восстанавливалась. Он не мог произнести имя того, о ком вспомнил и догадался, не мог ничего сообщить Роинге. Вот так жадность сыграла с ним злую шутку... Он хотел приобщиться к древней силе князя Ворона, хотя бы капельку его могущества себе урвать, но вместо этого его поразила «воронья болезнь».