Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            — Вот они, Белые горы! — сказала Косана, с ясной улыбкой глядя на озарённые утренним солнцем белоснежные вершины, сверкающие и могучие, мудрые и прекрасные.             Вранолёт показал себя превосходным летательным средством, быстрым, удобным и безопасным, их воздушное путешествие продолжалось около двух суток. Они пересекли обширное Воронецкое княжество, преодолев огромное расстояние всего с двумя посадками. Князь Ворон снабдил Косану флягой сжиженной природной силы, и она заменила троим путешественницам пищу. У Малони от этого волшебного средства даже спина почти прошла, осталось только некоторое напряжение в области поясницы. Она не только принимала его внутрь для насыщения, но и додумалась сделать примочку к больному месту.             — Вот так водица! — не могла нарадоваться женщина. — Чудо-водичка! И голод утоляет, и боль прогоняет!             Вторая посадка им понадобилась для отдыха лётчицы, которая почувствовала некоторую сонливость и не стала подвергать собственную жизнь и жизни своих спутниц опасности. Правильнее всего было приземлиться в укромном местечке, подальше от людских селений, и дать себе отдых. Они сели в глухом лесу, и Косана поспала, оставив печку работающей — так они во время привала не замёрзли среди крепкого мороза. Малоня отдала княжне одну подушку, и та устроилась на переднем сиденье, подстелив под себя свою шубку, а Веснянка перебралась назад, к тётушке. Там они, привалившись друг к другу, тоже вздремнули. Тихонько урчала утроба вранолёта: это работал сжиживатель, без которого невозможен был обогрев кабинки.             В путешествии Веснянка почти не выпускала из рук карту, исследовав и Воронецкую землю, и Белые горы вдоль и поперёк. Грамоте её учить было некому, и подписей она не понимала, тётушка тоже не могла ей в этом помочь. Часто отвлекать Косану от управления вранолётом было нельзя, и девочка довольствовалась тем, что разглядывала и прослеживала пальцем все реки, озёра, леса. Как звалось то или иное поселение, ей оставалось лишь догадываться. Порой она вскидывала взгляд на световую карту и наблюдала за красной птичкой. Когда они пролетали над каким-то городом или деревней, Веснянка спрашивала у Косаны, как они называются. О реках и озёрах она тоже спрашивала и пыталась отыскать соответствия на пергаментной карте. Произнося название, она вглядывалась в буквы, которые были для неё пока лишь загадочными закорючками. Соотнося звуки с буквами, она даже кое-что сумела выучить.             Изучение карты стало её развлечением на протяжении всего пути, и она совсем не скучала. Тётушка тоже порой заглядывала в чертёж земель, но её возраст любопытства и жажды знаний давным-давно миновал, она предпочитала с высоты любоваться видами, однако уже спустя несколько часов полёта ей это занятие наскучило. Картина была однообразная, зимняя — снег да снег... Лес тёмный, голый, да порой какие-то домики виднелись.             — А что там за народ, в Белых горах-то? — спросила Малоня. — Слыхала я, они в кошек обращаться умеют.             Косана рассказывала всё, что знала об этой земле, и её спутницы слушали. Веснянка слушала вполуха, поглощённая изучением карты.             — Правда, что там мужчин нет совсем? — спросила она, вынырнув из мысленного полёта над извилинами реки.             — Да, — ответила княжна. — Дочери Лалады и оплодотворять умеют, и детей вынашивать.             — А они злые или добрые? — хотелось знать девочке.             — Они чтят богиню Лаладу, — сказала Косана. — Лалада — это любовь и свет. Надо полагать, что народ, придерживающийся такой веры, более добр, нежели зол. Но это я так думаю... А как оно на самом деле, нам только предстоит увидеть.             Сами того не зная, они пересекли границу Белых гор недалеко от того места, где на эту землю ранее ступила Огнемира. Подыскав подходящую площадку для приземления, Косана посадила вранолёт в заснеженной долине небольшой реки. Склоны поросли еловым лесом, и с земли горы выглядели гораздо величественнее, нежели с воздуха. Стала видна вся их непоколебимая мощь, по сравнению с которой люди казались букашками, суетливыми муравьями.             Косана первая выпрыгнула из вранолёта — и сразу провалилась в снег по колено, Веснянка ещё глубже увязла. Тётушка выкарабкивалась на землю долго и неуклюже.             — Ох, снега-то, снега сколько, — пыхтела она.             Они достали вещи из ларей под сиденьями, не забыли вынуть из кабинки и подушки. После этого Косана нажала на серебристое пёрышко на боку вранолёта, и он превратился в блестящий кубик. Убрав его в сумку, Косана вдохнула полной грудью белогорский воздух.             — Как дышится-то прекрасно! — проговорила она с наслаждением.             — И куда мы теперь дальше? — не терпелось знать Веснянке.             — Я по карте посмотрела — тут неподалёку крепость, пограничная застава под названием Еловая Гора, — ответила княжна. — Думаю, туда и стоит идти. Но что-то мне подсказывает, что нас и так встретят.             — Почём ты знаешь, госпожа? — Опасливо озираясь, Веснянка перебралась по глубокому снегу к ней поближе.             Не пожелав расставаться с картой, девочка забрала её с собой, свернула трубочкой и сунула за пазуху. Перед выходом из вранолёта она надела красивый зимний наряд, подаренный ей княжной.             — В воздухе... как будто звенит что-то, — задумчиво молвила Косана. — Мне кажется, мы здесь не одни.             И она оказалась права. Их окружали высокие, стройные фигуры в воинском облачении: под плащами у них блестели кольчуги, а глаза из-под шлемов смотрели пристально и сурово. У многих в руках были луки со стрелами.             — Стой! — послышался строгий оклик. — Кто такие и зачем пришли на Белогорскую землю?             — Не стреляйте, прошу вас! — ответила княжна, обнимая за плечи оробевшую девочку и заслоняя собой Малоню, у которой при виде суровых воинов затряслись губы, а глаза забегали растерянно, испуганно. — Я — княжна Косана, дочь Орельца, князя Воронецкого, а со мной мои спутницы, Веснянка и её тётушка Малоня.             — Княжна? — проговорила одна из кошек-воительниц, подступая поближе. — Кроме твоих спутниц, с тобой никого? Никто следом не идёт?             — Мы одни, — сказала Косана. — Честно признаться, я сбежала из своего дома, потому что он мне опостылел... Погони за нами нет, меня не ищут и ещё долгое время искать не станут.             — Почему же не станут? — спросила кошка-пограничница. — Разве тебя не должны хватиться?             — Не хватятся, я вместо себя двойника оставила, — с улыбкой ответила Косана.             — Это ещё как? — недоуменно нахмурилась белогорская хранительница границы.             Веснянка слово «как?» уже не могла слышать без смеха. Положение у них сейчас было напряжённое, на них строго и с подозрением взирал целый отряд грозных воительниц, но хихиканье всё равно вырвалось наружу, и девочка зажала себе рот ладошкой. Суровая кошка взглянула на неё непонимающе:             — Что тут смешного, позволь тебя спросить?             — Мы просим прощения, — с учтивым поклоном молвила Косана. — Позволь объяснить. Мой двойник выглядит точь-в-точь как я, и никто не знает, что я вообще сбежала. Все думают, что я дома.             Кошка-воительница переглянулась с соратницами.             — Час от часу не легче, — пробормотала она. — Занятные нарушительницы границы нынче пошли — одна лучше другой... То сама дочь Огуни к нам в гости пожаловала, то вот теперь княжна, которая утверждает, что раздвоилась! Чудеса!             Косана встрепенулась, сердце горячо расширилось, забилось, погнало по жилам кровь.             — Я не ослышалась? Дочь Огуни, ты сказала? — воскликнула она. — Она здесь проходила?             Кошка-пограничница уловила волнение в её голосе.             — А ты её знаешь? — насторожилась она.             Справившись с бурным дыханием, Косана глуховато, тихо, мягко и смущённо ответила:             — Знаю, уважаемая хранительница границы. За ней-то я и пришла в эту прекрасную землю...             — И как её имя, коли ты утверждаешь, что знаешь её? — продолжала допрашивать кошка, выполняя свой долг. Она должна была подвергнуть нарушительниц рубежа первичной проверке на месте.             — Огнемира, — уверенно назвала Косана имя, ласковым пламенем обнимавшее ей сердце.             Кошки снова переглянулись.             — И кем она тебе приходится? — задала начальница отряда следующий вопрос.             Косане пришлось поймать ртом воздух. Её губы сомкнулись, а по щекам пополз жар... Не хотелось сердце открывать под этим строгим допросом, под взглядами испытующими и суровыми, хоть и не злыми. И всё же она приготовилась уже выдать сокровенную сердечную тайну, когда одна из кошек заметила улыбчивым, не очень-то и служебным тоном:             — Ладно тебе, Честослава! Не пытай девицу, и так ведь понятно...             Начальница отряда строго глянула на соратницу.             — Не знаю, что тебе там понятно, а я обязана спросить.             Косана встретилась с той улыбчивой кошкой глазами. С неё первой упала броня суровости, она любовалась княжной не сказать чтобы очень нахально, но весьма открыто, беззастенчиво. Сама она тоже была недурна собой: светло-серые глаза, чистая, румяная кожа щёк, чувственный рот, ямочка на подбородке, длинная сильная шея... Воительница стояла, спокойно опустив свой лук и немного отставив в сторону великолепную, стройную ногу в сером сапоге. Не иначе, девичьи чары воздействовали на неё сильнее, чем на прочих, и она была склонна относиться к Косане благожелательно, отбросив служебную настороженность. Начальница отряда не одобряла такой расслабленности и тихо, строго проронила:             — Шестуня! Отставить улыбочки. Ты на службе.             Улыбчивая кошка попыталась придать своему лицу более соответствующее её обязанностям выражение, отвела взгляд немного в сторону, но в изгибе её рта ещё что-то подрагивало. Косана переводила глаза на лица прочих, глядя по очереди на каждую прямо, открыто, почти с вызовом. Кто-то выдерживал её взор стойко, у кого-то по неприметной дрожи ресниц, по забрезжившим в зрачках искоркам можно было уловить тень смущения. Честослава, поблёскивая голубым ледком в суровых глазах, сказала:             — Ты, голубушка, очами-то не стреляй, на неподкупность да стойкость к красе девичьей нас не проверяй... Лучше отвечай на заданный вопрос: кем тебе Огнемира приходится?             Косана перевела прямой и острый, как клинок, луч своего взгляда на неё. Не таяли голубые льдинки, не дрожали ресницы, губы оставались строгими и жёсткими. Ничем начальницу не проймёшь, не смягчишь, долг свой неукоснительно она исполняла.             — Кем? Изволь, уважаемая Честослава, я отвечу, — сказала княжна негромко, но твёрдо и с достоинством. — Избранница она моя. Моё сердце и душа её выбрали, за ней в Белые горы меня повели. Это главная причина, по которой я здесь.             — Есть и прочие причины? — спросила Честослава, на лице которой ничто не дрогнуло в ответ на гордое признание княжны, на вынужденное открытие ею своего сердца.             Косана кивнула.             — Домашняя обстановка стала для меня невыносима, — сказала она. — Я не могу жить под одной крышей с чародейкой Роинге, советницей моего отца. Мне тяжело дышать с нею одним воздухом, который мне кажется ядовитым. Я не сожалею о покинутом мной доме, он осквернён чародейкой и насквозь пропитан её темными, удушающими чарами.             — Родителей своих ты тоже без сожалений покинула? — спросила Честослава.             Косана несколько мгновений помолчала, пытаясь справиться с собой. Вопрос зацепил корочку на её душевной ране, которая, как ей казалось, начала немного затягиваться... И тут её столь бесцеремонно потревожили. Может, и без особого злого умысла, но весьма болезненно. Зимний ветерок холодил увлажнившиеся глаза княжны, когда она их подняла на начальницу отряда.             — Уважаемая Честослава, подобные вопросы напрямую твоих служебных обязанностей не касаются, но затрагивают мои неприкосновенные области души, — проговорила она глухо, сквозь стиснутые зубы. — Я понимаю, ты следуешь своему долгу, но и при его исполнении должны быть рамки дозволительного. Ты не знаешь и не можешь знать моих семейных дел, да и не обязательно тебе в них проникать столь глубоко, как ты того желаешь.             Её ответ был непреклонно-жёстким, хотя и подан в учтивых выражениях. Но эта учтивость перезванивалась острыми ледышками. Такие слова могли бы настроить начальницу отряда на недоброжелательный лад, но этот твёрдый отпор был всё же смягчён блеском предательской влаги в гордых глазах княжны. Вот теперь в непроницаемо-суровом лице Честославы что-то наконец дрогнуло. Даже не дрогнуло, а, скорее, неуловимо переменилось. Нет, определённо, перед нею стояла не мошенница, не прохиндейка и не самозванка: девушка держалась с истинно княжеским достоинством. Ухо Честославы слушало ответы, а её опытный и зоркий глаз по повадкам, по поведению оценивал, прощупывал собеседницу. В этой девушке таилась твёрдость зеркально сверкающего, дорогого, усыпанного драгоценными самоцветами клинка, который только княжеским особам по руке. Её юность и хрупкость, девичья свежесть и краса были лишь обрамлением, лишь оболочкой; мошенница и самозванка тоже могла быть хороша собой, наружностью отчасти можно подкупить и обмануть, но гораздо труднее подделать внутреннее содержимое. Это цельное и чистое, неподдельное, хрустально-прозрачное нутро сквозило в каждом движении, в каждом взгляде молодой путницы, звенело в её голосе, проступало в осанке и поворотах головы.             — Прошу прощения, ежели обидела, — молвила женщина-кошка уже несколько мягче. — Но моя служба вынуждает меня задавать не самые приятные вопросы. А также выполнять не самые приятные дела — например, досмотр. Уж не обессудь, нам придётся обыскать и ваши вещи, и вас самих.             — Обыскивайте, нам скрывать нечего, — ответила Косана, снимая сумку и протягивая её Честославе. Обернувшись, она сказала Веснянке и тётушке: — Развяжите свои узелки, пусть смотрят.             Узелки со скромной запасной одёжкой быстро перетрясли, ничего подозрительного не обнаружив. Когда к Малоне подступили, чтобы осмотреть и её саму, она возмущённо воспротивилась:             — Эй, полегче-ка! Тряпьё смотрите сколько влезет, а себя лапать я не дам! Ишь, распустили руки!             При этом она норовила шлёпнуть любую протянувшуюся к ней руку, фыркала и шипела, ни дать ни взять — рассерженная кошка.             — Матушка, тихо, тихо, спокойно! — посмеивались пограничницы. — Поверь, мы чисто по служебной необходимости. Никому из нас твои прелести не надобны.             У Веснянки из-под распахнутой шубки выпала карта. Честослава подобрала и развернула её, внимательно рассмотрела.             — Это зачем?             — Чтоб с пути не сбиться, разве ж не ясно? — глядя исподлобья, ответила девочка.             — А ты, я погляжу, главная проводница? — усмехнулась женщина-кошка. — Умеешь по таким чертежам ходить?             — Умею, — смело ответила Веснянка.             Честослава развернула карту, её палец уткнулся в какой-то значок.             — И что сие значит?             Она показывала на какой-то город, но Веснянка не могла прочесть его названия. Она насупилась и громко сопела.             — Читать не умеешь? — догадалась начальница отряда.             Веснянка отвернулась и обиженно молчала. Женщина-кошка усмехнулась беззлобно.             — Ладно, будет тебе носом-то свистеть... Никто ж тебя не корит, не попрекает, не потешается над тобой. Научиться никогда не поздно. А это, — добавила она, сворачивая карту и убирая в свою наплечную сумку, — пока побудет у меня.             Настал черёд Косаны. В сумке у неё обнаружилась фляга с похожей на воду жидкостью, набор сменного белья, пара рубашек и полотенец, мешочек с сушёной земляникой, а также увесистый блестящий кубик.             — Это что? — спросила Честослава.             — Вранолёт, — ответила княжна. — На нём мы прилетели в Белые горы.             Многое довелось повидать глазам Честославы за годы службы, но при этих словах они раскрылись несколько шире обычного. Она покачивала кубик на ладони и переводила взгляд с него на княжну и обратно. А Веснянка, поигрывая на щеках озорными ямочками, подняла палец, как бы говоривший: «Слушайте! Вот сейчас...»             — Как? — произнесла Честослава, и девочка торжествующе хлопнула ладонью о ладонь.             — Да! — воскликнула она и рассыпала по снегу серебряные бубенчики смеха.             — Я что-то смешное сказала? — недоуменно хмурилась начальница отряда, переводя взгляд с кубика на девочку, с девочки на княжну, и так — по кругу.             Косана заслонила ладонью невольную улыбку, от которой тоже не смогла удержаться. Честослава, видя, что и она веселится, обратилась к ней:             — А нельзя ли объяснить, над чем вы обе забавляетесь?             Справившись с улыбкой, княжна сказала:             — Не обращай внимания. Это — так, между нами... Знаешь, бывают такие шутки, понятные только двоим. Ежели кому-то другому рассказать, будет длинно, непонятно и несмешно.             Честослава откашлялась, с подозрением поглядывая на обеих, потом ещё раз рассмотрела кубик.             — Прошу, княжна, повтори своё объяснение, — попросила она. — Слово, которое ты произнесла, мне не доводилось слышать ранее. Врано... что?             — Вранолёт, — повторила Косана. — Это такое летательное устройство для путешествий по воздуху. Его создал великий кудесник, князь Ворон. Могу показать, как оно работает.             Она протянула руку к кубику, но Честослава не спешила его отдавать.             — Уж прости, княжна, — покачала она головой, также убирая кубик в свою сумку. — Благодарю, пока не надо приводить его в действие. Я не могу быть уверена, что это не какое-нибудь новое и неизвестное оружие. Учитывая тревожные события в твоём родном княжестве и присутствие при дворе князя Орельца иномирной чародейки, с запада можно ожидать каких угодно подвохов.             — Роинге не имеет к вранолёту отношения! — заверила Косана искренне и горячо. — Это никакое не оружие! Ещё раз повторяю, это только для путешествий! И создал это устройство князь Ворон, а он не враг. Он мудрый и прекрасный кудесник! От него нет зла и вреда людям.             — Начальство разберётся, что это и зачем, — сказала Честослава решительно. — И ежели станет ясно, что вещь сия не несёт вреда, тебе её вернут, не изволь беспокоиться, княжна.             Косана тяжело вздохнула, качая головой.             — В том-то и дело, что не разберётся. Ваше начальство никогда с такими вещами не сталкивалось и не может знать, как с ними обращаться. Ничего подобного этому вообще на свете не существует! А я могла бы показать...             Честослава вскинула ладонь, давая понять, что уговаривать её бесполезно.             — Разберутся, и не с таким разбирались. А теперь уж прости, но надобно и тебя досмотреть, княжна. Распахни шубку.             — Ни оружия, ни зелий ядовитых или колдовских, ни тайком перевозимых товаров при себе не имею, — перечислила с усталым вздохом Косана, распахивая полы верхней меховой одёжи.             Руки Честославы почти не прикоснулись к ней, лишь легонько скользнули по талии, быстро и бегло коснулись бёдер, а на грудь женщина-кошка даже не смотрела, отводя взгляд. А Шестуня посматривала на начальницу завистливо: жаль, не ей досталась самая приятная часть работы! Ей пришлось тётушку досматривать... Уж столько шуму от этой тётушки было! Будто у неё там сокровища какие-то или прелести ослепительные.             — Всё чисто, — сказала Честослава, отступая и кивая в знак того, что княжна может запахнуться.             — Погоди-ка, — вмешалась вдруг Шестуня, у которой взгляд так и искрился озорством. — Девицы встречаются тоже не промах — ножи-засапожники могут с собой носить. Княжна, дозволь твои сапожки досмотреть!             — Шестуня! — осадила её начальница отряда.             — А я что? Я ж не просто так, а по делу. По служебному, — в своё оправдание ответила улыбчивая дружинница.             Косана, метнув в кошку-озорницу испепеляющий взор, приподняла подол кафтана и рубашки до колен, поочерёдно выставила вперёд обе ноги, показывая, что ничего похожего на оружие в сапожках у неё нет.             — Погоди, голубушка, не так быстро! Разреши мне повнимательнее глянуть, — опускаясь на колено, мурлыкнула пограничница.             — Шестуня, не балуйся! — сурово одёрнула её Честослава.             — Долг, Честослава, один лишь долг, кой я обязана исполнить, и движет мной! — заверила её Шестуня с жаром, приложив руку к груди.             Если бы Косана могла уничтожать взглядом, от шаловливой дружинницы осталась бы горстка пепла. Малоня не вытерпела и опять принялась шуметь:             — Ага, ты ещё под подол госпоже залезь, бесстыжая! А ну, руки свои блудливые от княжны убрала, нахалка!             — А ты не шуми, матушка, — строго ответила Шестуня. — Ничего дурного я княжне не сделаю, исполню лишь обязанности свои.             — Так, всё, Шестуня, уймись! — рявкнула Честослава, оттаскивая расшалившуюся соратницу прочь. — Совсем распоясалась! Умерь пыл свой... служебный. Княжна, прошу прощения.             Когда с досмотром было покончено, начальницей отряда было принято решение доставить путниц в крепость. Та располагалась в паре часов пешего пути, но по заснеженной горной местности этот путь мог растянуться на полдня, если не прибегать к особым средствам. У дружинниц за спинами висело по паре снегоступов на такие случаи, для путешественниц также раздобыли три пары: одна из кошек исчезла в проходе, а вскоре вернулась с названными приспособлениями для передвижения по глубокому снегу. Малоня, никогда не видевшая подобного способа перемещения, вытаращила глаза, а княжна с Веснянкой, которым доводилось пользоваться перстнем князя Ворона, не особенно удивились.             Снегоступы закрепили на ногах путниц. Для Веснянки нашлась пара меньшего размера, и её ноги не болтались в креплениях. Ей даже понравилось в них идти, а вот тётушка Малоня скоро заохала и пожаловалась на усталость и боль в ногах. Кошки не растерялись, собрали что-то вроде сиденья из толстых веток, связанных между собой, устроили на нём тётушку и понесли вдвоём.             — Ох, ходок из меня никудышный, — вздыхала та. — Ноженьки у меня застуженные, от холода колени болеть начинают...             Спустя некоторое время Веснянка тоже начала выказывать признаки утомления, и начальница отряда велела одной из дружинниц понести девочку на руках. Обернувшись на шагавшую позади Косану, она спросила:             — Княжна, ты не устала?             — Ничего, — пропыхтела та. — Дойду.             С неё уже сошло семь потов, ноги ломило от боли и усталости, но она из гордости ни разу не пожаловалась. Двигаться было всё тяжелее, но она, сцепив зубы, шла. Одна из дружинниц, жалея её, соорудила для неё из длинных толстых палок два посоха для дополнительной опоры при ходьбе. Ещё спустя некоторое время Честослава опять обернулась и предложила:             — Княжна, ты устала. Давай и тебя понесём, нам не трудно.             — Нет, сама дойду, — глухо выдохнула Косана, хотя уже была готова упасть в снег и больше не подниматься.             Перенесённый ею длительный недуг всё ещё аукался. Долго она тогда пролежала в постели... А когда долго лежишь, тело слабеет и потом даже от небольших усилий быстро устаёт. Косана выздоровела и встала с постели, но ещё долго её мучило сердцебиение и одышка, потливость, утомляемость. Да и до сих пор, видимо, не до конца покинули её последствия хвори.             — Погодите, — взмолилась она. — Погодите чуток, я водицы выпью.             Вспомнив о сжиженной природной силе, она приникла к горлышку фляги, которую у неё не отняли, напоила также и Веснянку с тётушкой. Уже спустя несколько мгновений по телу заструилось приятное тепло, боль в ногах отступила, усталость рассеялась, как лёгкий туман.             — Всё, полегчало, — сказала она. — Могу идти дальше.             Идти и впрямь стало легче, она двигалась гораздо бодрее. Честослава, оглянувшись, спросила негромко:             — Что за водица?             Косана призналась:             — Да, и впрямь не простая... Это сжиженная сила природы, нам её князь Ворон в дорогу дал. Снимает усталость, утоляет голод и жажду, даже от боли помогает.             — Ну вот, а говорила, что никаких снадобий колдовских не несёшь, — хмыкнула женщина-кошка.             — Это не зелье колдовское, а сила природы! — воскликнула Косана. — Только жидкая. Вы силу Лалады, которая вас питает, тоже снадобьем назовёте?             — Но нас-то она сама по себе питает, мы её не пьём, — усмехнулась Честослава.             Княжна яростно засопела, снова вытащила из сумки флягу и протянула ей.             — На, забирай! — вскричала она, ощущая в себе вскипающую и неукротимо поднимающуюся волну негодования. — Хоть всё можете у нас забрать, коли вам так долг предписывает! Хоть одёжу с нас снимите и голыми ведите... Мало вам этого? Давайте, унизьте нас до конца, растопчите наше достоинство!             Всю дорогу она снова и снова переживала, прокручивала в себе тягостные, жгучие и мучительные мгновения допроса, досмотра, неуместные и нахальные поползновения Шестуни... Прошлые беды, незажившие раны от которых всё ещё горели в душе, тоже нахлынули удушающей тоской и безысходностью, всё навалилось невыносимо тяжёлым комком, от которого горло точно удавкой перехватило. По лицу безудержно струились потоки слёз. Честослава не забирала флягу, и княжна швырнула её в снег, потом села на него сама и горько, надломленно, устало разрыдалась, закрыв лицо ладонями. Видимо, её запас стойкости закончился, натянутые струнками нервы рвались, она могла сломаться от любого неосторожного касания.             Честослава сделала остальным кошкам знак двигаться дальше, а сама присела на корточки около Косаны.             — Княжна, ты чего разошлась-то так? — спросила она негромко, мягко и серьёзно, совсем не насмешливо, без издёвки. — Оставь эту водицу себе, не собираюсь я её отнимать. Ну... Ты чего раскисла? Молодцом же держалась... И тут — на тебе, расклеилась. Ну всё, всё... Давай, вставай потихоньку, да пойдём... Не сиди на снегу, застудишься.             Взяв княжну под локоть, женщина-кошка мягко побуждала её подняться, но та нервным, резким движением высвободила руку и продолжала плакать. В ней и впрямь что-то сломалось, расклеилось, расползалось по швам. Да, она держалась, сколько могла, но, видимо, настал какой-то предел.             Честослава отряхнула флягу и убрала в сумку княжны, потом подхватила девушку на руки и ускоренным шагом принялась нагонять ушедших вперёд соратниц.             — Пусти, я сама... Я сама пойду, — рычала и стонала Косана, стуча кулаками по плечам кошки-воительницы. Рык у неё, правда, получался не очень-то грозный, смешной и жалкий, как писк маленького котёнка.             Одетые в кольчугу плечи были очень твёрдыми, а глаза, показавшиеся ей сперва бесчувственно-ледяными, вблизи окутали её незабудково-спокойной синевой летнего неба.             — Успокойся, княжна... Видать, натерпелась ты, хлебнула доли горькой. Оно понятно — от хорошей жизни из дома не бегут.             Косана, перестав брыкаться, обхватила плечи Честославы и тихо всхлипывала. Сильные руки женщины-кошки держали её надёжно и крепко, но бережно, в этих объятиях хотелось расслабиться, отдать себя на их милость, разжать стиснутые челюсти, отпустить напряжение и готовность огрызаться, защищаться... Она почему-то верила этим рукам, чувствовала, что они не причинят ей зла. Обняв женщину-кошку за шею, Косана понемногу успокаивалась.             — Никто здесь тебя не обидит, голубка, — шепнула та серьёзно, ласково.             И этому шёпоту Косана тоже неосознанно верила. Ей хотелось верить этим горам, этим елям, этому глубокому чистому снегу... Где, как не на этой земле, она могла отпустить страхи, тревоги, боль и горечь? Эта земля была чистой, величественной, могучей, здесь не могло быть угрозы. Ведь здесь была Огнемира!             В Еловой Горе путниц встретила начальница Глазата — та самая, чьим гостеприимством пришлось в своё время воспользоваться и Огнемире. Выслушав сперва краткий доклад Честославы, она обратилась к Косане:             — Значит, ты утверждаешь, что ты — дочь князя Орельца?             — Именно так, — ответила княжна. — Предвижу, что должна это доказать... Но у меня нет никаких доказательств, кроме моего честного слова, уважаемая Глазата.             Начальница крепости задумчиво покивала.             — Из доклада Честославы я поняла, что дома вместо тебя остался какой-то двойник... В подобное утверждение трудновато поверить: сама понимаешь, как оно звучит.             Косана улыбнулась.             — Оно звучит как бред, — со вздохом согласилась она. — Но, тем не менее, это правда. Я постараюсь изложить всё подробно.             Начала княжна с того, что прибыла в Белые горы следом за своей избранницей, Огнемирой; поведала она и о своей домашней обстановке: о превращении матушки и ещё нескольких человек в волков-оборотней, о новой вере, о строительстве капищ, о попытке Роинге остановить снежную бурю с помощью человеческого жертвоприношения, в итоге предотвращённого смелой и предприимчивой Веснянкой при могущественной колдовской поддержке князя Ворона. Объяснила она и историю с двойником-куклой, а также рассказала о путешествии на вранолёте.             При упоминании сего летательного устройства Честослава наконец извлекла из сумки кубик и положила на стол перед начальницей. Та сперва рассмотрела его, не прикасаясь, потом осторожно взяла в руки, повертела и вскинула на Косану непонимающий взгляд.             Веснянка сжала руку княжны: у неё опять играли озорные ямочки на щеках. Обе поняли, что сейчас прозвучит очередное «как?», но перед суровой и серьёзной начальницей крепости изо всех сил старались сдержаться. Их губы предательски подрагивали, а взор Глазаты стал ещё более недоуменным. Она посмотрела на Честославу, та пожала плечами и развела руками. Эта «шутка для двоих» лежала за пределами её понимания.             — Ну и КАК, позвольте спросить... — начала Глазата.             Веснянка корчила зверские рожи, чтобы удержать смех внутри, давилась и шумно дышала, но проиграла эту схватку. Она взорвалась громким фырком, надув щёки и изо всех сил зажимая рот ладошками.             — Я что-то смешное сказала? — слово в слово повторила Глазата недавнюю фразу Честославы.             Косана делала глубокие вдохи и отчаянно боролась со своими лицевыми мускулами, которые пытались скрутить её в приступе смеха. Овладев-таки своим голосом, она ответила:             — Прости, уважаемая Глазата. Это... такая особенная шутка промеж нас с Веснянкой, тебе это будет непонятно и не особенно смешно.             Честослава кивнула.             — Ага, «шутка, понятная только двоим», — вставила она. — Они и надо мной вот так смеялись. Хотя я ничего забавного не сказала.             — Ты сказала «как», уважаемая госпожа Честослава, — попыталась объяснить Веснянка. — А теперь и госпожа начальница крепости сказала это слово.             — И что? — хором спросили обе женщины-кошки.             Веснянка затруднилась с ответом, а княжна подытожила:             — Ну вот, видите? Для вас это не забавно, потому что вы не знаете предшествовавших обстоятельств, в которых эта смешнулька сложилась. А ежели всё рассказывать да раскладывать по полочкам, ничего смешного уже и не останется.             — Понятно, — откашлявшись, подвела черту Глазата, хотя её взгляд говорил о том, что понятнее ей от этого объяснения так и не стало. — Так, на чём мы остановились? Ах, да... На том, каким же образом с помощью этой вещицы вы совершили ваше путешествие.             — Это нужно видеть, — ответила княжна. — Сия маленькая вещица раскладывается в большое летательное устройство. Чтобы показать вам, как оно работает, нужно выйти во двор, где побольше места.             Глазата глянула на кубик с сомнением и отложила в сторону.             — Пожалуй, воздержимся сейчас от этого, — сказала она. — Не то чтобы я не доверяла твоим словам, княжна, но...             — Да не оружие это! — воскликнула Косана, выразительно вскидывая к потолку и ладони, и глаза. — Нет в нём никакой угрозы! Его создавал князь Ворон, а не Роинге!             — Мы разберёмся с этим позднее, — уклончиво ответила начальница крепости. Она открыла стоявший на столе ларчик, опустила в него кубик и закрыла крышечку. — А вести с запада всё тревожнее и тревожнее... Мы слышали также, что князь Орелец силой оружия подавил восстания некоторых удельных князей, которые пошли против него. Говорят, он использовал некое зловонное снадобье...             — Да, Роинге снабдила его им, — подтвердила Косана. — А чтобы его собственное войско не чувствовало запаха, и люди, и кони должны вдохнуть перед битвой другое снадобье, временно отбивающее нюх. Этим смрадом и одежда пропитывается, поэтому сразу после битвы они её сжигают и переодеваются в чистое. В противном случае, возвращаясь домой, можно... кхм, собственному народу желудки наизнанку вывернуть. Что, кстати, в самый первый раз и случилось. Потом они это учли и стали пользоваться зельем с предосторожностями. Уважаемая Глазата... — Косана понизила голос до мягкого, умоляюще-доверительного. — Я здесь ради моей избранницы Огнемиры. Нельзя ли как-нибудь дать ей знать обо мне?             Женщина-кошка потёрла подбородок, выбила пальцами дробь по столу.             — Я понимаю, понимаю, — промолвила она. — Но всё не так просто... Мы должны проверить тебя, убедиться, являешься ли ты на самом деле той, за кого себя выдаёшь. Насколько нам известно, Роинге — искусная, коварная и хитрая чародейка. Она могла бы, к примеру, принять облик кого-то другого — например, княжны Косаны или одной из её спутниц, чтобы добраться до Огнемиры.             Малоня, которая до сих пор скромно помалкивала, предоставляя госпоже разговаривать с начальством, не смогла удержаться от восклицания:             — Эк ты, госпожа начальница уважаемая, завернула! Чтоб под образом княжны или моим... или в шкуре Веснянки эта чародейка-душегубица пряталась?! Нет, ты, конечно, тут старшая, тебе, может, и лучше видно, кто из себя есть кто, однако ж про себя я точно знаю, кто я такая! Малоня я! И никем иным быть не могу! Я пока ещё из ума не выжила, чтоб насчёт своей собственной особы сумлеваться... Ты уж, конечно, прости, что я встреваю не в своё дело, только и тебя попрошу всякий поклёп несправедливый на нас не возводить! — И Малоня, сверкая глазами в праведном негодовании, завершила свою речь.             Глазата выслушала её молча, с непроницаемым лицом, а Косана сосчитала до десяти и сделала пару глубоких вдохов, после чего проговорила негромко и учтиво:             — Я понимаю твои опасения, уважаемая Глазата. Нельзя допустить, чтобы Роинге добралась до Огнемиры, она должна продолжать считать её мёртвой. Я это знаю и всем сердцем с этим согласна. Я и не на такие предосторожности пошла бы, дабы оградить и уберечь мою избранницу от опасности! Я готова подвергнуться каким угодно проверкам.             — Благодарю за понимание, — кивнула Глазата. — Проверить можно и прямо сейчас. Вода из подземной реки Тишь обладает великой силой и очистительной способностью. Если в тебе или в твоих спутницах прячется что-то недоброе и тёмное, оно непременно проявится.             По её приказанию принесли ковшик горячей воды, в которой будто солнечные зайчики плясали.             — Выпейте каждая по глотку, а также умойте водой лица, — велела Глазата.             Княжна взяла ковшик первая. Вкус воды напоминал сжиженную силу природы, и ощущения в теле от неё были похожи: разливалось тепло, уходила усталость, на душе становилось светлее. Веснянка с Малоней напряжённо следили за Косаной; увидев, что с той ничего плохого не случилось, они тоже выпили по глотку и умылись.             Вдруг что-то подступило к горлу Косаны. Это было похоже на скопившуюся в лёгких слизь, и она попыталась откашляться, но этой жижи оказалось больше, чем она сперва подумала. К её ужасу, на пол шмякнулось нечто чёрное и студенистое, такое мерзостное на вид, что даже ногой в эту лужицу наступать было противно.             — Ой, ой, отравили, убили! — заголосила Малоня.             А спустя мгновение и с ней произошло то же самое, Веснянка также закашляла чёрной слизью. Рухнув на колени, они втроём извергали из своего нутра эту мерзость, а женщины-кошки застыли, не зная, как поступить. Рука начальницы крепости потянулась к рукояти меча, и Косана, увидев это, захрипела вперемешку с рыданиями:             — Не надо... Молю... Пожалуйста... Я не зло... Я не Роинге... Я — это я...             Слёзы обжигали её щёки, словно кипяток, а с каждым приступом кашля лёгкие очищались от чёрной гадости. Косана заслонялась рукой от возможного удара, кашляя и рыдая, умоляя не убивать её; у Глазаты подрагивала верхняя губа, приоткрывая кошачьи клыки, но рука ещё колебалась, ещё медлила вынимать меч из ножен. Выплюнув длинную, тягучую струйку чёрной жижи, княжна протянула руку к Честославе.             — Пожалуйста, — хрипела она. — Верь мне... Я — это я... Ты обещала... Обещала, что меня здесь не... не обидят...             С тихим стальным лязгом заскользил меч из ножен, но рука Честославы твёрдо и крепко легла на руку начальницы крепости.             — Нет, Глазата!             В следующий миг ко рту Косаны приник ковшик с водой. Поддерживая его одной рукой, второй Честослава гладила княжну по волосам.             — Я верю тебе, верю, голубка... Пей ещё!             Косана давилась, глотала, извергала слизистую тьму из себя, потом снова глотала сияющую золотым светом воду. Кажется, внутри больше ничего мерзкого не осталось, кашель стал сухим, в горле не хлюпало и не булькало, с губ ничего не падало. Набрав пригоршню воды, Честослава умывала княжну, очищая её рот и подбородок от чёрных потёков.             — Ну, вот и всё... Легче стало, моя хорошая? — спросила она.             Княжна смогла наконец свободно, без позывов к кашлю втянуть полную грудь воздуха и медленно выдохнуть. Её трясло, руки и ноги заледенели, но новые глотки воды возвращали телу живое тепло, мучительное судорожное напряжение отступало. Княжна обмякла и сникла, охваченная блаженной расслабленностью, и почти легла на пол, еле держась на согнутой в локте руке. Честослава подхватила её, перенесла на лавку у стены и уложила, потом вернулась к Веснянке и Малоне. У тех всё закончилось чуть позже, поскольку они и первые глотки воды сделали после княжны.             Начальница крепости, так и не вынувшая клинок из ножен, наблюдала за всем этим с твёрдо сжатыми губами и потемневшими, суровыми глазами. Склонившись над княжной, она жёстко, требовательно спросила:             — Кто ты такая? Говори правду!             — Я Косана... княжна Косана, — устало выдохнула девушка, у которой после жуткого напряжения и ужаса наступила почти обморочная слабость.             Её словно уносило в какое-то звенящее и мерцающее пространство, она почти не чувствовала лавку под собой. Ладонь вяло скользила по груди и животу, щупая и проверяя... Но вот ведь чудеса: ткань кафтана рука осязала, а вот тело под кафтаном словно онемело и не ощущало прикосновений руки.             Честослава, умывавшая и поившая водой Веснянку с Малоней, сказала:             — Думаю, это правда. Они все — те, кем себя называют, просто из них вышло то, чем они надышались там, у себя дома. Это та тьма, которую распространяет чародейка-советница. Глаз её не замечает, а вот водица со светом и силой Лалады сразу её выявляет и прочь изгоняет.             Веснянка оправилась быстро, даже смогла встать и дойти до лавки, поддерживаемая за руку Честославой, а Малоня долго охала и стонала, хватаясь то за голову, то за грудь. Женщины-кошки вдвоём подняли её и переместили на лавку.             — Матушка, ты как? — заботливо спросила Честослава.             — Ох, ох, — всё ещё не открывая глаз и прижимая руку к груди, выдохнула Малоня. — Это какую ж отраву вы нам подсунули, что так худо стало?             — Это не отрава была, матушка, — мягко объяснила Честослава. — Отрава из вас как раз вышла. Вот это чёрное и мерзкое — это та дрянь, которой напустила чародейка, советница князя Орельца. Права была княжна, когда говорила, что воздух дома кажется ей ядовитым... Он такой и есть. Всё, всё... — Женщина-кошка сжала руку Малони между своими, погладила. — Вышла гадость, теперь дышать легче станет. Всё пройдёт. У нас воздух чистый, никакой гадости нет. Наша земля силой и светом Лалады пропитана, зло и тьму к себе не пропустит.             Подумав, начальница крепости решила, что пока рано выпускать троих путешественниц на волю, нужно было за ними ещё понаблюдать — не выползет ли наружу ещё какая-нибудь пакость. Она обошлась с гостьями довольно строго, поместив их временно под стражу и надев всем троим по паре зачарованных белогорских наручников. Выглядели они совсем не сурово: не кандалы, а изящные и тонкие браслеты из оружейной стали, зеркально блестящие и даже красивые. Цепью между собой оковы не соединялись, сдерживающее воздействие оказывала незримая волшба. Когда оковы сомкнулись вокруг её запястий, княжна сразу ощутила тяжесть в теле, оно налилось какой-то истомой и ленью. Двигаться не хотелось, да и трудновато стало. Даже от неторопливой ходьбы из угла в угол она запыхалась, а сердце колотилось, как в худшие времена сразу после той длительной хвори.             — Уважаемая Глазата, может, это всё-таки излишне? — проговорила она тихим, слабым голосом. — Мы не собираемся делать ничего дурного, незачем обходиться с нами, как с какими-то опасными злодейками...             — Вы-то, может, и не собираетесь, — ответила начальница крепости. — А вот дрянь, которая, возможно, в вас ещё сидит, вполне может набедокурить. Оковы нужны, чтоб её в узде держать, чтоб она смирная была и не подталкивала вас к каким-нибудь нехорошим делам. Уж прости, княжна, мы пока вынуждены соблюдать меры предосторожности.             — Но ты хотя бы веришь, что мы — это мы, а не какие-нибудь злоумышленницы, посланницы Роинге? — Чувствуя, что устала даже просто стоять, Косана вынуждена была сесть на лежанку. Сердце колотилось, по коже бегал обморочный холодок.             — Пока рано для окончательных выводов, — сказала Глазата. — Поглядим. А пока уж не обессудьте, придётся вам потерпеть некоторые неудобства.             Под неудобствами, вероятно, подразумевалась тесная и зябкая комнатушка с каменным полом и стенами, в которой из обстановки имелись только две деревянные лежанки с соломенной подстилкой да стол с лавками. Свет проникал в маленькое оконце под сводчатым потолком. Ещё неудобством можно было считать постоянную тяжесть и слабость от ограничительной волшбы кандалов. Тело становилось ленивым и неповоротливым, всё время тянуло прилечь, а от простого перемещения с лежанки к столу сердце начинало выпрыгивать из груди.             Голодом их, впрочем, морить не собирались. На столе для них оставили простую пищу — хлеб и квас, кружку для которого дали одну на троих. В отдельном кувшине была питьевая вода, а естественные надобности им предлагалось отправлять в деревянную бадейку с крышкой, которая стояла в углу. Воду для омовения можно было брать в большом ведре, а умываться — над корытцем.             — Ну что, госпожа, добрый оказался народ Белых гор? — с горечью проговорила Малоня. — За что они так с нами? Мы ж ничего худого не сотворили и даже не замышляли!             Косана, вздохнув, собралась с мыслями для ответа. Даже голова в этих кандалах туговато соображала.             — Тётушка, пойми... Просто так, без предосторожностей, нас пропустить не могли, — выговорила княжна наконец, медленно подбирая слова. — Сама видела, какая дрянь из нас вышла от водицы белогорской... Этой пакости мы около Роинге нахватались. Вот какова её тёмная суть! Вот каков вред от её дел злокозненных! Только подумай: вся эта мерзость была у нас внутри, мы её в себе носили, сами о том не ведая... И ещё неизвестно, всё ли вышло или что-то осталось... Ты уж не серчай, тётушка, на хранительниц белогорского рубежа. То не со зла, не от жестокости они делают. Они службу свою несут, а служба их состоит в том, чтобы землю свою от опасностей беречь.             — Да какая ж мы опасность? — горько вопрошала Малоня. — Мы-то! Я, баба, от труда тяжкого вся насквозь хворая... Ты, девица юная... Да Веснянка, отроковица невинная... Это мы-то — опасность? Нет, княжна, не рассказывай мне про доброту ихнюю, и слушать не хочу! И хлеба ихнего мне не надобно, даже смотреть на него не стану... Дай-ка мне лучше водицы нашей чудесной, от которой силы прибывают... Ею и пробавляться буду... Хорошо, хоть её нам оставили!             Косана отдала тётушке флягу с жидкой природной силой, а сама всё-таки решила отведать хлеба с квасом. На плетёном ивовом блюде лежали стопкой, прикрытые чистым полотенечком, три белогорских калача — пухлые, мягкие и свежие, источающие домашний и тёплый, уютный дух. Уж на что хлеб на княжеском столе считался самым лучшим в Воронецкой земле, но такого чуда Косана у себя дома никогда не пробовала. Квас же оказался просто напитком богов, исполненным богатого, сытного хлебного духа, с игривой кислинкой и травянисто-летним привкусом смородинового листа, лёгкой тенью медовой сладости и такой густой, насыщенной плотностью, что его впору было назвать пищей, а не напитком. Играл и пенился он в кружке роскошно, распространяя вокруг себя радостное, ласковое и щедрое благоухание.             — Это не квас, это песня! — проговорила Косана, даже причмокнув от удовольствия. — Да и хлебушек — просто чудо! Зря ты отказываешься, тётушка. Воистину, это не для узников трапеза, это впору праздничным угощением назвать! Поставь такое на стол для гостей — и больше ничего не нужно, никаких яств. Это уже само по себе великолепно.             — Вот и кушай сама на здоровье, госпожа, — отозвалась Малоня непреклонно. — А я ни крошки у них не возьму после той несправедливости, которую они с нами сотворили!             Косана вздохнула и покачала головой. Веснянка, тоже немного вялая от белогорских кандалов, перебралась с лежанки за стол и изъявила желание присоединиться к трапезе. Косана разломила один большой и пышный калач на двоих, половину отдала девочке, а за вторую с удовольствием принялась сама. Квас они прихлёбывали из одной кружки по очереди.             — Вкусно? — спросила княжна, улыбаясь девочке.             Веснянка от души кивнула. Первые кусочки она съела задумчиво и медленно, а потом вошла во вкус и начала уминать за обе щеки.             — Вкуснотища, — с набитым ртом выговорила она.