Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Неудобства они прочувствовали в первую же последовавшую ночь. В неотапливаемой каменной каморке оказалось не теплее, чем в середине осени под открытым небом. Впрочем, учитывая крепкий мороз за окошком, это ещё могло считаться сносным — не совсем погреб, и на том спасибо. Спать им пришлось не раздеваясь и даже в обуви.             — Эх, как пригодились бы сейчас горячие ладони господина посла... то есть, Огнемиры, — прошептала Веснянка. — Она вся прямо как печка...             Косана только вздохнула. Сердце рвалось к возлюбленной, птицей летело к ней над заснеженными просторами, над елями и соснами... Нашла ли та свою наставницу, приступила ли к работе? Сытно ли ей здесь жилось, благополучно ли? Хорошо ли приняла её Белогорская земля? Или здешнее гостеприимство оказалось для неё таким же суровым, какого довелось отведать им с тётушкой и Веснянкой?             Вот бы хоть какую-нибудь весточку о себе подать, но как? Они застряли здесь под суровым надзором, на просьбу княжны сообщить Огнемире об их прибытии никто пока не откликнулся. Оставалась надежда только на встречу во сне... Может, Огнемира ещё придёт ночью? Вот тогда-то и можно попытаться донести до неё, что они уже здесь, в Белых горах.             Проснулись они, когда за оконцем уже совсем рассвело. Причём еле-еле глаза продрали, хотя по продолжительности их сон был намного длиннее обычного. Видно, тоже из-за кандалов... Косана с Веснянкой наелись калача с квасом, а Малоня продолжала свою голодовку. Конечно, жидкая сила природы подкрепляла её телесно, но больше ничего она в рот не брала — ни крошки хлеба, ни глотка кваса. Она была очень обижена на охранниц белогорской границы.             Ну а княжна с Веснянкой выражение недовольства таким способом не считали сколько-нибудь полезным и действенным. Их молодые тела просили пищи, и они себе в ней не отказывали. После обеда к ним заглянула Глазата. Малоня сразу уселась к ней спиной, скрестив на груди руки и олицетворяя собой оскорблённую гордость, незаслуженно обиженную и несправедливо притесняемую. Она даже вставать в присутствии начальницы крепости отказывалась, равно как и кланяться ей, выказывая полное неуважение и пренебрежение. Глазата несколько мгновений созерцала её спину, но ничего не сказала.             — Ну что, как чувствуете себя? — спросила она, обращаясь к княжне. — Мне доложили, что пока больше ничего скверного из вас не вышло.             — Чувствуем себя сносно, уважаемая Глазата, — ответила Косана. — От кандалов, правда, недомогание изрядное, но в остальном — терпимо.             Глазата кивнула.             — Всё верно, так и должно быть, — сказала она. — Не голодно вам, не холодно?             Веснянка бесхитростно хотела пожаловаться, что спать зябко, но княжна придержала ей подбородок, смыкая челюсти и не давая говорить. Держаться в заключении следовало гордо, не ныть, не унижаться до просьб о поблажках и пощаде, всем своим поведением доказывая несгибаемость своего духа и стойкость в перенесении телесных тягот. Хоть и нельзя было в настоящем смысле считать начальницу крепости врагом и притеснителем — та лишь усердно исполняла свой служебный долг, — но и превращаться перед ней в хнычущее и слабое существо тоже не годилось.             — Жаловаться нам не на что, — с достоинством ответила Косана. — Пища превосходна, а греет нас наша одёжа.             — Ну что ж, хорошо, — кивнула Глазата. И всё-таки не удержалась от замечания: — Тётушка Малоня, кажется, сегодня решила не удостаивать меня даже взгляда своего?             — А зачем госпоже начальнице мои взгляды? — не оборачиваясь, проговорила та. — Чай, не девица я красная, чтоб взглядов моих желать...             — Обижена ты, тётушка? — спросила Глазата.             — А чего мне обижаться? — всё так же негромко и подчёркнуто спокойно отозвалась Малоня, даже через плечо не покосившись. — Как будто от обиды моей что-нибудь изменится!             Начальница крепости не нашлась, что ответить. Малоня между тем, как бы с самой собой рассуждая, продолжала:             — Чародейка-душегубка сестрицу свою кинжалом пырнула да с водопада спихнула, но она в чести да при власти, в шелках да самоцветах разгуливает! А я всю жизнь трудилась, спину горбатила, с утра до ночи да не покладая рук... Спинушку надорвала, коленочки застудила да прочих хворей с лукошко заработала. Ни разу в своей жизни чужого не присвоила, руку ни на единую живую душу не подняла, словом обидным никого не уязвила, господам своим угождала, все тяготы терпела, на долюшку свою не жалуясь... И нате вам — узницей стала! Это что ж за справедливость-то такая на свете? Кто зло творит, тот свободно по земле гуляет, а кто невинный да безответный — того давайте хватать да в темницу бросать! А всё почему? Со злодеем-то справиться тяжко, он с зубами да с когтями, в ответ и цапнуть может, а беззащитный да невинный — он беззубый, ничем не ответит! Вот потому и нет на зло управы, и гуляет оно привольно, а невинные в погребах да темницах слёзы льют!             — Тётушка Малоня, можно подумать, я всё это ради удовольствия своего делаю! — ответила на упрёк начальница крепости, всё ещё вынужденная беседовать с тётушкиной спиной. — Как будто я от кровожадности своей невинных в темницы бросаю! Ничем таким я не занимаюсь, поверь. Вы вовсе не узницы тут, не возводи на нас напраслину. Мы лишь хотим убедиться, что больше никакой чёрной дряни в вас не сидит, только и всего. А как только убедимся, сразу же вас выпустим.             — Ага, как же, выпустите вы! — с горечью усмехнулась Малоня. — Вы не с настоящими злодеями боретесь, вам как попроще подавай. Объявите злодеем того, с кем справиться сподручнее — и к начальству на доклад, мол, очистили землицу от зла вредоносного! А начальство вам — и злато, и серебро в награду. И честь вам, и хвала! Ну-ну! Славные воительницы со злом нашлись! Хорошая у вас служба, не пыльная!             — Много ты, тётенька, о нашей службе знаешь, как я погляжу, — нахмурилась Глазата. — Ты вот сама попробуй, доспехи надень, меч тяжёлый возьми, лук со стрелами — да в дозор вдоль рубежа ступай... Впрочем, чего с тобой говорить... — И начальница крепости махнула рукой.             — Ну, конечно, а зачем со мной говорить? В темнице уморить — да и дело с концом! — хмыкнула Малоня. — А заодно вместе со мной и дитя невинное загубить, да и девицу несчастную, при живых родителях сиротой оставшуюся, к чему в живых оставлять? Давайте, морите нас всех разом!             Глазата с досадой покачала головой.             — Тьфу! Вот же тётка языкастая! — проворчала она. — Ты ей — слово, она тебе — десять!             — Что, уела я тебя, госпожа начальница? — ехидно восторжествовала Малоня. — Нечего тебе сказать? Вот то-то же!             — Уела она, — буркнула Глазата. — Да ну тебя к лешему...             И, махнув рукой, ушла. Дверь за нею закрылась и была заперта на замок. Услышав звук запора, Малоня подняла палец.             — О! И замочек запереть не забыла! Знает свою службу, служивая!             Довольная тем, как она «уела» начальницу, Малоня даже немного повеселела. Хоть на словах победила — и то приятно.             Так прошло ещё два дня и две ночи, а на третью ночь Косана очутилась в озарённой солнцем и ласково шелестящей берёзовой роще. Сердце сразу ёкнуло, волнение подняло в груди свои крылья, запорхало, затрепетало птахой... Тут же поняла княжна: что-то сейчас будет. Не зря так ласково, так нежно шелестела берёзовая листва, не зря играли с ней в прятки солнечные зайчики... Это светлое летнее пространство окутывало её теплом, обнимало любовью, шелковисто ласкалась к босым ногам невысокая сочно-зелёная травка с цветочками, а птицы щебетали так весело, так звонко!             Всей затрепетавшей душой догадалась Косана, чья любовь её солнечными лучами обнимает, чья нежность щекочет ей щёки поцелуями ветерка, и бросилась на поиски возлюбленной, окликая:             «Родная моя! Единственная, ненаглядная моя! Это ты здесь меня ждёшь?»             И тут сзади её окликнул знакомый голос:             «Ягодка!»             Обернувшись, Косана увидела любимую. Та стояла у старой и кривой, раздвоившейся берёзы — до сладких слёз знакомая, с привычным Косане лицом, но не в своей навьей одежде, а в белой вышитой рубашке, подпоясанной красным кушаком, льняных штанах и чёрных сапогах с золотыми кисточками на голенищах.             Косана с разбегу влетела в её объятия, до сладкой дрожи ощущая их горячую силу, купаясь в ней и нежно обмирая. Обняв её за шею, она покрыла поцелуями её лицо, зарываясь губами в пушистую поросль на её щеках.             «Родненькая моя... Счастье моё, сердце и душа моя», — шептала она со струившимися из глаз счастливыми слезами.             «Солнышко моё ясное, голубка белая, — нежно вторила любимая, и её взгляд мерцал в пушистом прищуре густых ресниц. — Какая же ты нежная... Самая ласковая, самая светлая...»             С новой исступлённой силой, с новым неукротимым огнём обнимала Косана любимую, потому что теперь знала: та жива. Это не память играла с ней шутки, это живая и настоящая возлюбленная обнимала её неумолимо-крепко, это её дыхание щекотало ей губы, её ресницы ласково и улыбчиво трепетали. Не призрак былого счастья, не воспоминание, а она сама.             Княжна утонула в щекочущем шёлке поцелуев, а берёзы девичьим хороводом кружились, кудрявились, шелестели зеленолиственной сказкой, звенели любовной песней, и тёплая земля уходила из-под босых ног. Только солнечно-берёзовый шелест ворожил, волхвовал кругом, только щекотка близкого и родного дыхания, только жар ненасытных губ держал её на плаву, не давая провалиться в холодящую бездну пробуждения... Задержаться в этом сне подольше... И успеть сказать!             «Родненькая моя, — гладя любимую по щеке и нежно зарываясь кончиками пальцев в волнистую поросль, сказала Косана. — Я знаю, что ты живая... Знаю, что ты в Белых горах. Я убежала из дома и отправилась за тобой! Князь Ворон мне помог переправиться...»             Глаза возлюбленной засверкали, распахнулись пламенной, взволнованной и мерцающей бездной, руки обвились вокруг стана княжны и сжали её крепче.             «Где ты сейчас, милая?!» — дохнула она Косане в губы.             «Я в крепости Еловая Гора... Начальницу зовут Глазата. Она, видно, с тобой знакома. — Девушка говорила быстро: а если сон оборвётся, и она не успеет сообщить нужное?! — Не беспокойся, Роинге ничего не знает, а я о тебе узнала от князя Ворона... Матушка в оборотня превратилась и убежала, батюшка совсем чужой стал, матушку быстро забыл и с советницей-чародейкой утешился... Не было больше сил моих дома оставаться! Нас в крепости держат, взаперти...»             «Вас? — нахмурилась любимая. — Кто ещё с тобой?»             «Веснянка и тётушка Малоня... Помнишь их? Они с поварни, — скороговоркой выкладывала Косана. — Мы втроём убежали... Но отец меня не ищет, мне князь Ворон дал склянку, я её в опочивальне вылила. Вместо меня кукла осталась... Такая же, как твоя, только живая».             «Ох, голубка... Ягодка ты моя. — Любимая прильнула пушистой щекой к гладкой щеке княжны, одной рукой прижимая её к себе, а второй гладя по волосам. — Ты прости меня... Прости, что не дала тебе весточку... Сколько же ты горя натерпелась, бедная моя...»             «Ты меня через сны своей любовью согревала, только благодаря им я и продержалась, с ума не сошла. — Косана потёрлась своим носом о нос любимой, с нежностью глядя в её такие близкие, мерцающие, сладостно-жгучие глаза. — Я всё знаю, князь Ворон мне рассказал. Никто не должен догадаться о том, что ты жива. Знаю, что тебе нужно ковать меч... Всё знаю, моя родненькая, не упрекаю тебя ни в чём. Всё, чего я хочу — это наконец обнять тебя наяву!»             Любимая прикрыла на миг глаза, уткнулась лбом в лоб княжны.             «Моё ж ты солнышко... И я с ума сходила от тоски по тебе, сладкая моя. Но ты говоришь — вас взаперти держат... Что-то неласковый приём вам Глазата оказала. Чего это она так свирепствует? Меня, конечно, тоже не сразу выпустили, но я — другое дело, меня с моим-то прошлым в чём угодно можно было заподозрить, но вы чем ей не угодили? В чём можно подозревать женщину, девушку и маленькую девчонку?»             Косана кратко рассказала о проверке водой из Тиши и о чёрной слизи.             «Глазата подозревает, что мы можем быть не теми, за кого себя выдаём... Что мы либо подосланы Роинге, либо сама Роинге приняла облик одной из нас и хочет до тебя добраться. Вот нас и держат под надзором, ждут, не выйдет ли из нас ещё какая-нибудь гадость».             Выслушав, любимая покачала головой:             «Глазата, конечно, перегибает палку с предосторожностями... — И спросила с беспокойством и заботой: — Вас там хоть в тепле держат? А кормят как?»             Косана призналась, что живут они безвылазно в неотапливаемой каморке, спят в зимней одежде на соломенной подстилке, их охраняют и никуда не выпускают. Но хотя бы калачи чудесные и квас удивительный.             «Безобразие! — негодующе засверкала глазами любимая. — Меня и то лучше приняли, чем вас! И это притом, что я гораздо сильнее и опаснее: и навья, и сестра Роинге, да ещё и в прошлом воин. Ну, я покажу Глазате, как над ни в чём не повинными хрупкими женщинами и детьми измываться! Получит она у меня! Ничего, ягодка, ждите... Скоро я приду и заберу вас».             Косана больше ничего не смогла сказать: любимая прижала её к себе, обожгла губы пылким поцелуем, и... княжна проснулась.             Остался в этом светлом сне хороводный шёпот берёзок, безостановочная пляска солнечных зайчиков и тёплые чары летнего дня... Явь обступила каменными стенами холодной каморки, обняла княжну мехом шубки и ощущением озябших ног. Спала она одетой, но это только пока двигаешься — тепло, а в неподвижности холод и под одежду пробирался.             С соседней лежанки слышались стоны и всхлипы. Княжна села и устремила туда встревоженный взгляд.             — Что стряслось? — спросила она, протирая слипающиеся глаза.             Всхлипывала Малоня, а стонала Веснянка, у которой поднялся сильный жар. Девочка лежала в бреду и металась, то приоткрывая невидящие и никого не узнающие глаза, то вновь смыкая веки.             — Вёснушка захворала, — слезливо шмыгая носом, сообщила Малоня. — А я-то, дура жадная, всю водицу чудотворную выхлестала! Сейчас, может, и подлечили бы девчонку, а нечем! Ох, будь я трижды проклята! Всё высосала, ничего не оставила...             Фляга из-под жидкой силы природы была пуста. Малоня, увлёкшись своей голодовкой, налегала на чудесное средство, вот оно и кончилось неизбежно. Да ещё и расходовала она его расточительно: на самом деле хватало всего нескольких глотков в день, а Малоня прикладывалась к фляге часто и пила гораздо больше, чем требовалось. Косана схватилась было за перстень князя Ворона, но вспомнила, что его забрали при повторном обыске уже в крепости. Да если бы и оставили его, она всё равно не смогла бы им воспользоваться: кандалы также ограничивали свободу передвижения. Их волшба не позволяла перемещаться через любые пространственные проходы.             — Вёснушка, — позвала Косана, поглаживая девочку по горячим щекам. — Ты слышишь меня?             Та только стонала, трепетала ресницами и перекатывала голову из стороны в сторону. Княжна поднялась и забарабанила в дверь:             — Откройте! Нам помощь нужна!             Открылась дверь не сразу. Когда замок всё-таки отомкнулся, одна из кошек-охранниц заглянула и спросила:             — Чего у вас стряслось?             — Девочка захворала, — сообщила княжна. И взмолилась: — Прошу, пожалуйста, помогите! Дайте нам каких-нибудь средств целебных, ей очень худо!             Охранница, просунув голову в каморку, всмотрелась в больную Веснянку, потом переглянулась со своей соратницей.             — Откуда ж нам знать, что это такое? Может, как раз то, чего мы и опасались? Испила девчонка водицы очистительной, вот её и скрючило, — проговорила она с сомнением.             А её напарница добавила:             — Вот-вот. Может, и не девчонка она вовсе, а какая-нибудь тварь колдовская, чародейкой подосланная. Вот её водица-то и доконала.             Косана испустила отчаянный рык бессильной ярости.             — Да никакая она не тварь! Она просто больная девочка! И ей нужно лечение!             — Не шуми, княжна, — сказала первая охранница. — А может, и ты тоже не княжна, кто ж тебя знает? У нас приказ строгий: никого не впускать, никого не выпускать, кроме начальницы крепости.             — Ну, так скажите ей! — уже не зная, как до них достучаться, простонала Косана. — Передайте Глазате, что Веснянка сильно захворала, очень сильно!             — Так нету её, начальницы-то, — последовал ответ. — На доклад к княгине ушла, когда вернётся — то нам не ведомо. У княгини порой совещания долгие бывают.             — А нельзя ли ей как-нибудь там, у княгини, сообщить? — не сдавалась княжна. — Пусть кто-нибудь через проход к ней сходит. Не обязательно её сюда с доклада дёргать, пусть просто прикажет дать Веснянке какие-нибудь лекарства.             — «Пусть прикажет», — хмыкнула охранница. — Ты, девица, распоряжениями не очень-то бросайся. Во-первых, ты над госпожой Глазатой не начальница, чтоб она по твоему малейшему слову бегала и что-то приказывала... А во-вторых, пока ещё неизвестно, кто вы вообще такие, а до выяснения с вами предписано держать ухо востро.             Косана прислонилась спиной к стене и провела обеими ладонями по лицу. Уронив руки, она подняла на охранниц затуманенный слезами взгляд.             — Послушайте... Приказы приказами, но нельзя же быть совсем тупоголовыми и бессердечными! — устало, горько и глухо проговорила она. — Как вам спаться-то по ночам будет, ежели из-за вашего равнодушия дитя умрёт? А потом окажется, что никакие мы не «твари колдовские», а люди, и это будет означать, что вы вашим бездумным следованием за буквой приказа просто убили ребёнка, оставив его без помощи! Совесть не замучает? Или вам это слово незнакомо?             Охранницы переглянулись, откашлялись.             — Ты, девонька, нам на совесть-то не дави... Конечно, речи ты сильные произносишь, чувствительные, язык у тебя хорошо подвешен, глазки твои красивые кого угодно разжалобить могут, да только не обманное ли красноречие твоё? Кто ж тебя знает, можно ли тебе верить? Вот начальница вернётся — она и разберётся, а наше дело маленькое. Не нам решать.             И дверь закрылась. Косана снова принималась несколько раз барабанить, только всё без толку. А тут ещё Малоня её добивала, масла в огонь подливала:             — Ну что, княжна? Вот он, твой добренький белогорский народ! Да такие же они, как и везде! Ничем не лучше, а может, и хуже... Вот они, твои хвалёные Белые горы!             Косана села на свою лежанку, ссутулившись и устало уронив руки на колени — руки с белогорскими кандалами на запястьях. Она подыскивала в своём сердце нужные слова, но ох как трудно было их сейчас найти!             — Тётушка... Не Белые горы виноваты во всём этом, а Роинге, — проговорила она наконец с сипловатым надломом в неузнаваемо тихом голосе. — От неё распространяется по земле незримая чёрная гадость, которая заражает людей. И не верят нам теперь из-за этой дряни, а не из-за того, что в Белых горах все такие злые и чёрствые. Мы пожинаем то, что посеяла Роинге. А посеяла она зло, тьму, вражду, коварство... Из дурных семян не может быть добрых всходов.             — Ну хорошо, а нам-то что делать теперь? — плаксиво воскликнула Малоня. — Как с Веснянкой быть?             Косана вскинула на неё взгляд, в котором теплилась обнадёживающим лучиком слабая, неуверенная улыбка.             — Я встретилась во сне с Огнемирой, — сказала она. — Она знает, что мы здесь. Она обещала скоро прийти и забрать нас отсюда.             Губы Малони зашевелились, а глаза уставились на княжну в очередном немом «как?», но Косане без Веснянки не хотелось сейчас смеяться.             — Ну хорошо, ладно... Встретилась так встретилась, — пробормотала тётушка успокоительным, поддакивающим тоном, которым разговаривают с сумасшедшими, когда не хотят спорить с их бредом, а просто умиротворяют их. — Вот и хорошо, что встретилась... И как она там? Здорова ли?             Косана вздохнула и покачала головой. Пересев на соседнюю лежанку, она погладила Веснянку по голове, откинула прядку влажных от пота волос, потом смочила полотенце холодной водой и положила ей на лоб. Потом, подумав, смочила запасную рубашку.             — Давай-ка, тётушка, разденем её...             — Ты что, княжна, тут и так холодно, как в погребе! — вытаращила глаза Малоня. — Ты её ещё сильнее застудить хочешь?             — Не застудить, а хоть немного жар сбить, — стараясь не раздражаться, объяснила Косана. — Что у нас есть в распоряжении, тем и станем лечить...             В их распоряжении была только холодная вода. Они сняли с Веснянки шубку и рубашку, потом шубку снова надели свободно нараспашку, и Косана положила вторую холодную примочку ей на грудь и живот. Время от времени, когда ткань согревалась, она снова мочила её в воде и прикладывала. Долго ей так пришлось делать... Но в итоге это дало свои плоды: Веснянка открыла глаза.             — Пить хочется, — еле слышно прошептала она.             — Ох, очнулась, дитятко моё! — всплеснула руками Малоня, плача от радости.             Косана обильно поила девочку, а по малой нужде они с Малоней относили её на бадью, после чего снова укладывали. Той стало чуть лучше, но всё равно хворь ещё оставалась сильна.             Толстые крепостные стены не позволили им услышать, как снаружи шумела и буянила Огнемира, пытаясь к ним пробиться. Крепости обычно охранялись особой запирающей волшбой, не допускавшей внутрь тех, кому там быть не полагалось — то есть, всех, кроме личного состава крепости и княгини, поэтому Огнемира, даже обладая кольцом, через проход проскочить не могла. Она могла бы войти, только если бы её пропустили через ворота, но ей отвечали:             — Огнемира, не шуми. Не велено к ним никого пускать. Ещё не выяснили, кто они вообще такие, поэтому без приказа начальницы мы тебя допустить не можем, уж не серчай.             Её здесь, конечно, всё ещё хорошо помнили, но обстоятельства изменились. Приказ есть приказ...             — Сестрицы! — кричала она кошкам-дозорным на крепостной стене. — Да вы что? Как это — «не выяснили, кто такие»? Это княжна Косана и её спутницы, Малоня и Веснянка!             — Они могут быть не теми, за кого себя выдают, — объясняли дозорные. — Чародейка могла их подослать — между прочим, к тебе же! Так что мы для твоей же защиты стараемся, а ты к ним рвёшься... А ну как на погибель свою?!             — Сестрицы, да бред это сивой кобылы! — горячилась Огнемира. — Саму Роинге или какого-то её посланца-прихвостня я бы сразу почуяла! Поверьте, моей сестрицей-чародейкой здесь и близко не пахнет! Пустите меня к Косане, она — ладушка моя!             — Да пойми ты, а вдруг это вовсе не ладушка твоя? — не уступали дозорные. — Вдруг это только облик её?             — Сестрицы, не злите меня! — рявкнула Огнемира, теряя терпение. — Я вам сказала, что уже на подходе к крепости почуяла бы присутствие моей сестрицы! Но его нет, слышите? Нет!             — Ты нас тоже пойми, приказ у нас! — отвечали дозорные. — Глазата нам всем головы поотрывает, коли нарушим!             — Ну ладно, сестрицы, обойдёмся тогда без вашего согласия, — сказала Огнемира. — И вы приказ не нарушите, и я своего добьюсь.             На одной руке у неё висела корзинка с гостинцами — домашней стряпнёй матушки Травицы и туеском тихорощенского мёда, а пальцами второй она легонько щёлкнула, и из них молниеносно вылетела сияющая нить. Очень быстро нить сложилась в форму лесенки, по которой Огнемира и взбежала на стену, немало поразив таким умением дозорных. Эта волшба заменяла ей хмарь, которой она здесь пользоваться не могла, зато семимильными шагами совершенствовала свои огненные навыки. Причём волшба эта сильно отличалась от той, коей владели обычные оружейницы. Это была её собственная, ни на что не похожая волшба, у которой нашлось множество применений помимо оружейной области. Огнемира была дочерью Огуни, что тут ещё скажешь...             Очутившись на стене, она мгновенно сделала из волшбы что-то вроде длинного шеста, твёрдого как сталь и состоявшего из множества скрученных наподобие каната нитей.             — Сестрицы, не вынуждайте меня применять силу! — крикнула она. — Лучше по-хорошему пропустите! Последнюю возможность уладить всё миром вам даю!             — Да ты с ума сошла, Огнемира! Ты белены объелась? Ты что творишь?! — И с этими воплями кошки-дружинницы бросились давать ей отпор.             Огнемира лёгкими, вёрткими, молниеносными движениями наносила удары шестом из волшбы. Она вращала его одной рукой, а на локте второй у неё по-прежнему висела корзинка. Мечи дозорных ударялись о шест с лязгом, словно встречались с таким же клинком, и искры сыпались снопами. Огнемира никого не калечила, просто от удара шестом её противницы отлетали так, будто им таранным бревном прилетело. Сама волшба даже тел их не касалась, шест окружала незримая область отталкивающей силы. Эта-то сила и отбрасывала кошек, не нанося им ран.             Сражалась Огнемира изящно: её стройные ноги, обутые в чёрные белогорские сапоги с кисточками, словно в какой-то очень быстрой и сложной пляске двигались. Шест вращался вокруг её тела в разных плоскостях, раздавал направо и налево удары-толчки, от которых защитницы крепости разлетались в разные стороны.             — Сестрицы! Ещё раз повторяю... Пустите по-хорошему! — воскликнула она, исполняя свой боевой танец с корзинкой на одной руке.             Старые боевые навыки она совмещала с новыми, полученными от Огуни. Никто из её сестёр по мастерству не мог создавать волшбу, которую можно было использовать непосредственно в качестве оружия, придавая ей любые очертания. Начатки такого умения она показала в свой самый первый день в кузне, когда сделала из сияющей нитки формочку для литья. И с того дня она успела значительно продвинуться в этом направлении.             В своей боевой пляске она проникла внутрь, за стены крепости. Там её ждали другие кошки, выбежавшие на звуки схватки на крепостной стене — сразу около тридцати противниц. Огнемира на бегу удлинила свой шест, придала его противоположным концам изогнутую форму и теперь сражалась им по-другому: она бросала его, и он летел, вращаясь и сшибая всё и вся на своём пути, а потом молниеносно возвращался к ней в руку. Только что три десятка противниц стояли на ногах — и вот они уже почти все лежали.             Защитницы крепости столкнулись с подобным оружием и стилем боя впервые, ничего подобного им ещё не приходилось видеть. А Огнемира запускала новые и новые S-образно изогнутые вращающиеся соединения нитей волшбы, способные в считанные мгновения положить наземь всех, кто не успевал увернуться или отскочить. Таким образом она расчищала себе путь и в итоге ворвалась в жилую постройку. Чтобы следом за ней не ринулись, она запустила себе за спину три крутящиеся завитухи. В помещении она придавала боевым орудиям из волшбы меньшие размеры: пространство теснее, стены ограничивали размах. Но, с другой стороны, в этом было и своё преимущество: в узких проходах от быстро вращающейся в полёте загогулины труднее увернуться, чем на открытом поле боя.             — Огнемира! Ты, что ли? — узнавали её те, кто выскакивал ей навстречу. — Ты с дуба рухнула?! Ты чего вытворяешь?!             — Я просила по-хорошему пустить меня к Косане, но пришлось по-плохому, — с клыкастым оскалом засмеялась она в ответ.             На неё даже ловчие сетки пытались набросить, но её волшба легко рассекала их. Она чуяла нутром, где держали княжну, и прокладывала себе туда дорогу. Когда ей чуть не пустили кровь, едва не зацепив мечом, она крикнула:             — Эй, полегче! Я-то вас понарошку разбрасываю, никого не калечу, а вы меня по-настоящему убиваете? Сестрицы, я не враг, вы меня просто вынудили! Мне нужно к Косане, вот и всё!             Она поставила корзинку на пол, чтоб драгоценный мёд не разлился от удара или падения. До заветной двери оставалось совсем немного, она уже была видна.             — Косана, голубка, я здесь! — крикнула Огнемира во всю мощь своих лёгких.             Не услышать это было невозможно, и раздался ответный крик княжны, приглушённый мощной дверью из белогорского дуба:             — Родненькая моя! Я тут! Я тут!             Вид у Огнемиры в бою был впечатляющий: глаза вспыхивали яростными сполохами золотого пламени, белоснежный клыкастый оскал сверкал, а её ноги оставляли за собой пляшущие язычки огня, которые, впрочем, вскоре гасли на голом каменном полу, не имея топлива. В самом прямом смысле зажигательным был её боевой танец! Под ноги противницам она то и дело бросала крутящиеся загогулинки из волшбы, и те, кто не успел подскочить, грохались на пол, гулко бряцая своими белогорскими доспехами. Некоторые вертушки отскакивали от стен и потолка, и их удары сыпались на спины, плечи и головы кошек. Били они, конечно, не до крови, но до синяков — точно.             До двери Косаны осталась всего пара шагов: заставить двух обалдевших и слегка струхнувших охранниц отпереть замок — и всё, любимая свободна, но... Совсем чуть-чуть Огнемира не добралась до цели: кошки тоже оказались не лыком шиты, и кто-то всё-таки ухитрился огреть её по голове чем-то тяжёлым. Она не потеряла сознание совсем, но на несколько мгновений оказалась оглушена. Вот тут-то на неё и навалились с криками:             — Живьём берите её, сестрицы, живьём! Матушка Огунь разгневается, коли мы кровь её дочери прольём! И конец тогда всему кузнечному делу белогорскому...             Всей гурьбой кошки повалили Огнемиру на пол. Когда на её запястьях защёлкнулась первая пара белогорских наручников, она ещё продолжала успешно раздавать тумаки кулаками и лягаться ногами, хотя способность выпускать волшбу потеряла. Вот какова была сила дочери Огуни — её даже зачарованные кандалы не могли удержать! На неё нацепили вторую пару и такие же кандалы для ног. Только после этого кошки смогли её окончательно одолеть.             — Вот же силища, — изумлённо приговаривали они, поднимая её, обессиленную и отяжелевшую, и оттаскивая прочь от двери княжны. — Она одна целой сотни воинов стоит...             С её запрокинутой головы свалилась шапка, чёрная с золотыми прожилками косица мела своим кончиком пол. Огнемиру не особенно вежливо брякнули на соломенную подстилку в каморке по соседству, рядом с ней поставили её нетронутую корзинку.             — Только из уважения к матушке Огуни живой тебя оставили, — сказала кошка, которая покидала каморку последней. — Ошалела ты, что ли, голубушка? Ладно, посиди теперь, остынь.             Её шапка упала рядом с ней, и дверь закрылась на все запоры.             Из груди Огнемиры вырвался стон. Прикрытые веки подрагивали ресницами, между сдвинутых бровей пролегла складочка. Тело налилось непереносимой тяжестью от трёх пар кандалов, и рука с огромным трудом поднялась, чтобы ощупать череп, который ещё гудел после удара. Хорошо приложили... Но и она сестриц недурно проучила. Безнаказанными за плохое обращение с беззащитными женщинами и девочкой они не должны были остаться — и не остались, Огнемира исполнила своё обещание. Глазата получила свой урок.             Напряжение нарастало, сердце колотилось, будто Огнемира не всего лишь руку подняла, а увесистые грузы перетаскивала, причём бегом. С измученным выдохом она уронила руку на солому. Её острый звериный слух улавливал далёкие рыдания Косаны. Слыша бой, княжна колотила в свою дверь и истошно кричала: «Не убивайте её, молю вас, пожалуйста!» — пока не охрипла. Сейчас она бессильно плакала, и Огнемира не могла её успокоить.             — Ягодка ты моя, ягодка, — слетел с её губ тихий вздох. — Досталось тебе, моя горлинка, но и они своё получили.             Буквально в нескольких саженях от неё, в другой каморке, княжна сползла на пол и рыдала, прислонившись спиной к двери. Она слышала крики: «Живьём берите её!» — и это значило, что любимую, возможно, всё-таки оставят в живых, но очень уж страшным был этот шум схватки... Ничего не поймёшь, потому что ничего не видно, оставалось только по звукам догадываться, что происходило за дверью.             До больной Веснянки тоже доносились звуки боя — какой-то жуткий грохот, топот, стальной лязг, крики... Она встревоженно спрашивала еле слышным от слабости голосом: «Что там? Там дерётся кто-то?» Малоня только гладила её по голове и шептала обрывки успокоительных слов, сама перепуганная и притихшая, съёжившаяся около девочки. Она обнимала Веснянку руками, будто крыльями, оберегала её, как наседка цыплёнка, а у самой в широко распахнутых глазах застыл страх.             А когда всё стихло, стало ещё страшнее. Что они сделали с Огнемирой? Только об этом Косана и могла думать, не находя себе места. Она то расшвыривала солому с лежанки, то била ладонями и кулаками в дверь, то принималась рычать по-звериному... Всё это, конечно, пугало Веснянку, и Косана попыталась взять себя в руки — села к столу и обхватила голову руками.             Её взгляд упал на кувшин и блюдо с хлебом. Если они всё-таки убили Огнемиру, она просто выплеснет этот квас и швырнёт калачи в лицо начальницы крепости, когда та войдёт...             Но ей не пришлось этого делать.             Глазата вернулась вместе с княгиней Драгославой: к ней примчались со срочным донесением о том, что крепость подверглась нападению. Глазата сперва решила, что в Воронецком княжестве совсем ополоумели и пошли на Белые горы войной, но потом вспомнила, что сообщений об угрожающем движении войск западного соседа не приходило, ещё с утра всё было чисто и тихо.             — Сколько нападающих? — спросила она.             Посланница ответила:             — Один.             Глазата непонимающе уставилась на неё.             — Повтори! — велела она, не веря своим ушам.             — Один нападающий, госпожа начальница, — сказала дружинница. — Точнее, одна, но она стоит целой сотни!             Глазата как раз подробно доложила княгине о задержании трёх путешественниц, пересёкших западную границу, о проверке водой из Тиши, о чёрной слизи. Сразу после их прибытия в крепость она этого делать не стала, решила пару дней подождать-посмотреть, а сегодня утром таки отправилась к белогорской правительнице на доклад. Драгослава изъявила намерение взглянуть на эту троицу лично. Начальница крепости честно предостерегла: с ними пока не всё ясно, они могут быть опасны и таить в себе какие-нибудь подвохи. Драгославу это не остановило, и она твёрдо решила навестить задержанных — тем более, речь шла о дочери князя Воронецкого, сбежавшей из родного дома. Они с Глазатой уже собирались шагнуть в проход, когда выскочила эта дружинница с донесением о единственной воительнице, штурмующей крепость.             — Уже известно, кто это? — спросила Глазата.             Дружинница утвердительно кивнула.             — Дочь Огуни, госпожа начальница. Огнемира.             Мгновение висела тишина, а потом княгиня рассмеялась:             — О, да! Эта — может.             Глазата воззрилась на белогорскую повелительницу с недоумением: та не возмутилась, не разгневалась от таких вестей, напротив — сообщение её как будто даже развеселило.             — Государыня, — решилась спросить начальница крепости. — Что же здесь забавного?             Княгиня дружески похлопала её по плечу.             — Да ничего, ничего, Глазата. Пошли скорее, хочу посмотреть на эту голубушку в деле! Это ж надо — крепость в одиночку брать! Вот это удаль молодецкая, силушка богатырская! Что и говорить — дочь Огуни!             К их приходу всё уже закончилось, порядок был восстановлен. Глазата спросила, есть ли раненые, и ей доложили: ни одной. Ну, если не считать синяков да ушибов.             Защитницы крепости — все, кто участвовал в схватке — быстро построились, и княгиня, шагая вдоль строя и скользя взглядом по разукрашенным лицам, смешливо подрагивала губами. У кого-то фонарь стоял под глазом, у кого-то распух нос или губа, у кого-то — вот досада! — был выбит клык. Щербатая отныне будет улыбочка...             — Красавицы, — засмеялась Драгослава. — Точно раненых нет?             — Ни одной, государыня!             Схватка оказалась бескровной, но весьма показательной. Княгиня была в восторге и хотела поскорее увидеться с чудо-богатыршей, в одиночку сотворившей всё это, а Глазата озабоченно спросила:             — Кто сообщил Огнемире, что Косана здесь?             Оказалось — никто не сообщал, она сама каким-то образом узнала. Первым делом княгиня велела отпереть каморку, в которой держали дочь Огуни; при появлении государыни та попыталась встать, но три пары белогорских кандалов позволили ей только приподняться на локте.             — Лежи, лежи, голубушка, — милостиво разрешила Драгослава, присаживаясь около неё на корточки. И спросила, обращаясь к защитницам крепости: — Чего три пары-то ей нацепили? Одной мало, что ли, было?             — Так точно, государыня! — последовал смущённый ответ храбрых воительниц. — В одной паре она дралась так, что будь здоров... Пришлось добавить.             Драгослава снова обратила смеющийся, восхищённый взгляд на Огнемиру.             — Ну, рассказывай давай.             — Да чего рассказывать... — Огнемира поморщилась, стараясь из уважения к белогорской правительнице хотя бы немного приподняться, оторвав своё тело от соломы. — Свиделись мы с Косанушкой моей во сне... Рассказала она, что из дома сбежала, что уже в Белых горах, да только на границе застряли они с Веснянкой и Малоней — в крепости. Пришла я, как положено, к воротам, стала просить пустить меня... Хоть повидаться с ней, гостинцы передать... — Огнемира кивком показала на корзинку. — А меня не пускают, всё твердят, что не Косана это, а какая-нибудь посланница от Роинге... А какая же она может быть посланница, когда я за версту сестрёнку свою почуяла бы? Хоть её саму, хоть прихвостней её. Не пахнет ею, клянусь тебе, государыня! Нет её здесь! Я это дозорным и объясняю, а они заладили — не она да не она. Не хотели меня по-хорошему пускать... Ну, вот... Пришлось по-плохому.             — Ну, не совсем уж по-плохому-то, — засмеялась Драгослава. — Даже раненых нет ни одной. Так, по мелочи — синяки да зубы.             — Зачем же мне кровь сестриц проливать, государыня? — серьёзно ответила Огнемира. — Я ведь в купель в Тихой Роще окунулась, в лоно Лаладино вступила. Разве ж можно после этого своих бить? Так, проучить только слегка... По-сестрински.             — Вот уж проучила так проучила! — расхохоталась княгиня. — Вон они, воительницы удалые! — Она весело обернулась на стоявших поодаль потрёпанных дружинниц. — Личики все красивые... расписные! Послушай, но как же тебе это удалось всё-таки, а? Совершенствуешься, дочка матушки огненной?             — Я тебе обязательно всё покажу, государыня, — немного устало ответила Огнемира, которой стало уже тяжело держаться на локте. — Только дозволь сперва девчонок моих увидеть... С тётушкой.             Рука княгини с дружеским теплом легла ей на плечо, мягко понуждая лечь и больше не утруждать себя.             — Обожди немного, — сказала Драгослава. — Сейчас я сперва сама на них погляжу, парой слов перемолвлюсь, а там — посмотрим. Потерпи. Отдохни пока. Тебя позовут, когда можно будет. Эй, сестрицы! — обратилась княгиня к дружинницам. — Кандалы с неё снимите, нет надобности в них.             — Э-э... Государыня, — озадаченно проговорила Глазата. — И что, ей за всё это безобразие даже ничего не будет?             — Ну, почему не будет? — Драгослава выпрямилась во весь рост, поглядывая на Огнемиру с блестящей и весёлой лукавинкой во взоре. — Огнемира! Объявляю тебе строгий выговор. Больше такого не делай! — И погрозила пальцем.             — Да разве ж я стала бы этим заниматься без надобности, государыня? — отозвалась та. С неё сняли ножные кандалы, сил у неё прибавилось, и она смогла сесть. — Они ж мою Косану и её ни в чём не повинных спутниц держат тут, словно злодеек каких-нибудь!             — Ещё неизвестно, Косана ли это! От чародейки всего можно ждать! — вставила суровое слово Глазата.             С Огнемиры упали все остальные оковы, и она с удовольствием размяла тело, в котором заструилась прежняя сила. Снова пощупав голову, она поморщилась: место удара побаливало.             — Да будет уж тебе, Глазата, — проговорила она. — Я-то сестрицу знаю получше твоего. И сразу почуяла бы, если бы она здесь дел своих натворила. Ты невинных и беззащитных женщин и девчонку маленькую в чёрном теле держишь, точно с разбойницами или шельмами какими-то обращаешься, усердствуешь чрезмерно. Они того не заслуживают.             Княгиня направилась в каморку к путницам. Глазата, следуя за ней, настойчиво приговаривала:             — Государыня, небезопасно это. Они с виду вроде мирные, говорят складно, убедительно, да только кто ж их знает! Чернота ведь мерзкая из них вышла! Мало ли, что у них внутри ещё прячется?             Княгиня на миг замедлила шаг, взглянула на начальницу крепости с улыбкой.             — Хорошо, Глазата, я поняла. Благодарю за предупреждение. Будем считать — ты сделала всё, что могла.             Когда они подошли к двери, охранницы почтительно вытянулись. Одна из них доложила:             — Государыня! Там у девчонки хворь какая-то. Девица эта, княжна так называемая, в дверь колотила, просила лекарств, но мы ничего предпринимать не стали, потому как без приказа начальницы действовать не уполномочены. Мало ли, что это такое! Может, это водица очистительная действует, и твари колдовской от её силы светлой конец приходит.             — Что? — нахмурилась Драгослава. — Я понимаю, вы действовали согласно своим служебным предписаниям, но хворому ребёнку не помочь... Не знаю, как это и назвать-то!             — Так ведь, государыня, а вдруг это и не дитя вовсе? — принялась оправдываться вторая охранница. — Или тётка эта — не тётка... Или княжна — не княжна! Мало ли, кто под их личинами прячется!             Драгослава провела по лицу ладонью.             — Вы тут со своей подозрительностью уже совсем с ума посходили! А ну, быстро дверь отомкнули!             Охранницы колебались. Княгиня нахмурилась и повторила сурово и требовательно, с властным стальным звоном в голосе:             — Отомкнули, кому сказала!             Охранницы вопросительно воззрились на начальницу, та с каменным лицом кивнула. Загромыхали запоры, дверь открылась, и княгиня вошла первая, а за ней последовала Глазата — как всегда, собранная, ко всему готовая, всех и вся подозревающая.             Косана слышала этот разговор за дверью. Голос белогорской княгини, молодой и сильный, рокотал мощью горного водопада, от него веяло свежестью холодного и чистого потока. Свободу и справедливость предвещал этот голос, будто бы светлые крылья простирая над княжной и её спутницами. Ему хотелось верить, на него хотелось уповать, и долгожданное освобождение замаячило уже явственно и радостно. Всё становилось на свои места.             Косана заранее поднялась на ноги. Потянула она за собой и Малоню:             — Встань, встань... Сейчас владычица Белых гор войдёт.             Тётушка упёрлась, забубнила ворчливо:             — А мне всё одно! Что начальница эта, что княгиня — все они одного поля ягоды, ни у кого справедливости не сыскать! Думаешь, княгиня лучше Глазаты этой?             — Малоня! — сердитым шёпотом приструнила её княжна. — Полно, будет тебе уже обиду свою раздувать! Княгиня во всём сейчас разберётся. Я сердцем чувствую, по голосу слышу.             — Слышит она, — ворчала тётушка. — Ты, госпожа, больно молода ещё, мечтами девичьими жила в тереме своём, а вот коли в моей шкуре побывала да с моё пожила бы — по-другому б на жизнь посмотрела!             — Тётушка! Полно тебе, разворчалась! — И княжна принялась тормошить Малоню, заставляя её подняться.             За этой вознёй и препирательствами их и застала вошедшая княгиня: Малоня цеплялась за лежанку, упиралась и не хотела вставать, а княжна тащила её. Потерпев неудачу с упрямой тётушкой, Косана выпрямилась сама и обратила полный надежды взгляд на белогорскую правительницу.             Княгиня была в простом и повседневном, не блиставшем роскошью одеянии — тёмно-сером плаще с откинутым наголовьем, синем белогорском кафтане, умеренно украшенном светло-голубой вышивкой, и чёрных сапогах с кисточками. Если бы не княжеский венец-очелье, сверкавший на её лбу тонким золотым узором с вплетёнными в него искрами алмазов, её можно было в этом наряде принять за белогорянку среднего достатка. Но и без венца в ней легко угадывалось её княжеское достоинство. И её пригожее, светлое лицо лучилось благородством, и царственная осанка говорила сама за себя, и привычка величаво держать голову не давала взгляду обмануться... И вместе с тем в ней не было холодной надменности и заносчивости, прозрачная синева её умных, живых и выразительных глаз дышала летним теплом. Хороша была княгиня, ослепительно хороша, и если бы сердечко Косаны не принадлежало безраздельно Огнемире, затрепетало бы оно в груди, стукнуло бы в чувственном волнении.             — Здравствуй, государыня, — тихо, учтиво проговорила княжна, кланяясь. — Я Косана, дочь Орельца, князя Воронецкого.             Несколько мгновений летние глаза княгини пристально и испытующе, но не развязно любовались девушкой. Не было в них шаловливого и нахального блеска, как у Шестуни, они смотрели на Косану просто и тепло, с задумчивой лаской. Наконец Драгослава промолвила:             — Да... Понимаю Огнемиру. Ради такой ладушки можно не только крепость в одиночку взять, но и целый город сокрушить. Да что там город — княжество в пух и прах разбить!             По щекам девушки пополз жар смущения, а княгиня ласково улыбнулась. Потом она перевела взгляд в сторону лежанки, и её глаза посерьёзнели. С заботой и состраданием Драгослава склонилась над Веснянкой, присела рядом, легонько тронула тыльной стороной пальцев её щёки.             — Кто тут у нас? Что случилось, моя хорошая? — негромко и мягко промурлыкала она.             Веснянке, напуганной звуками недавней битвы за дверью, стало хуже: у неё усилился жар, и проблески сознания, появившиеся в её глазах благодаря холодным примочкам, начали гаснуть. Её сухие губы приоткрылись, но слов с них не слетело, только стон. Княгиня пощупала её лоб, убрала в сторону давно согревшиеся влажные тряпки, и её ладонь заскользила по груди и животу девочки, а взор стал пронзительно-сосредоточенным. Глазата сделала предостерегающее движение — мол, осторожнее, государыня! — но Драгослава в её сторону и не смотрела, она видела только сражённое недугом дитя, которому требовалась незамедлительная помощь.             — Ах ты, хворь злая, нехорошая! — приговаривала княгиня, и её ладонь скользила над девочкой, уже не касаясь кожи. — Зачем ты на Вёснушку напала и мучаешь её? Уходи-ка ты прочь, не дадим тебе резвиться, твои злые игры разводить и дитя губить.             Её речь струилась успокоительным мурлыканьем, ворковала и убаюкивала. С такими ласковыми присказками-прибаутками она уже обеими ладонями водила над девочкой, а княжна с Малоней смотрели во все глаза. Из ладоней княгини будто приглушённый солнечный свет струился — мягкий и неяркий, не режущий глаз, а приятно согревающий. Косане казалось, что от него в каморке даже теплее становилось.             Сияние усиливалось, на кончиках пальцев княгини заиграли золотые искорки, кожу девочки под её ладонями тоже щекотали и покусывали эти блёстки. Веснянка пошевелилась, поёрзала, её ресницы затрепетали, время от времени она попискивала, будто её и впрямь что-то щекотало.             — Вот так, уходи, хворь зловредная, покинь Вёснушку и никогда больше не возвращайся, — приговаривала-мурлыкала Драгослава.             Осунувшееся от недуга личико девочки на глазах приобретало здоровый цвет, сквозь приоткрывшиеся веки проступал осмысленный взгляд, и Малоня, напряжённо следившая за лечением, тихо ахнула и прикрыла рот сложенными лодочкой ладонями. Потом она встрепенулась и пощупала лоб Веснянки.             — Ушёл... Ушёл жар-то! — дрожащим от радости шёпотом пролепетала она. — Ох, Вёснушка, дитятко, неужто здорова ты?             — Почти, — с улыбкой ответила княгиня. — Исцеление завершится во сне, которого мы сейчас на Вёснушку и напустим. Давайте-ка её оденем.             Малоня порылась в узелке и достала чистую сменную рубашку. Веснянка села на лежанке, и рубашка скользнула на неё, а Малоня быстро и ловко расправила подол.             — Сейчас бы ей белогорскую рубашку с целебной вышивкой, — сказала княгиня, усаживая девочку к себе на колени. — Ну ладно, ещё успеется... Будет и одёжки новые, красивые, и всё остальное. Всё тебе наша земля даст, моя голубка. А в Воронецкую землю незачем больше возвращаться... Нет, мы такую славную девочку, такую милую Вёснушку уже не отпустим, пускай у нас остаётся! Вот так, моя хорошая, иди ко мне поближе, прижмись покрепче, — продолжала мурлыкать Драгослава, окутывая Веснянку крепкими, но ласковыми объятиями. — Не робей, не бойся... Никто тебя больше не обидит, никто тварью колдовской называть не посмеет... Такую хорошую девочку — и тварью называть? Никуда не годно! И больше не будет такого, я не допущу.             Пальцы княгини поглаживали Веснянку по волосам, она легонько укачивала её в объятиях, и до слуха Косаны донеслось отчётливое и громкое мурлыканье. Оно было более глубоким и гортанным, чем у обычной кошки, в нём сразу слышался размер пушистого зверя, который скрывался за людским обликом белогорской правительницы. Вскоре Веснянка сонно засопела, прильнув щекой к груди княгини. Она вся обмякла, расслабилась, и Драгослава бережно уложила её, укрыв шубкой.             — Ну, вот и всё, пусть спит, пока сама не пробудится, — шепнула княгиня. — Её тело для выздоровления возьмёт столько сна, сколько ему надо. Тормошить её раньше не следует, сон необходим для завершения лечения.             Малоня, которую до глубины души проняло такое чудесное исцеление, вытирала счастливые слёзы. Она сама, без чьей-либо подсказки сползла на пол, встала на колени и поклонилась княгине.             — Благодарю тебя, государыня... Спасла ты моё дитятко, — всхлипывала она.             — Ну, полно, полно тебе, встань, — принялась Драгослава её поднимать.             Ещё совсем недавно Косана пыхтела, безуспешно пытаясь поднять тётушку на ноги, а теперь княгиня не могла заставить её встать с колен. Кое-как вдвоём с княжной они её подняли и усадили на лавку у стола.             Глазата стояла в стороне, с непроницаемым лицом пристально наблюдая за государыней. «Колдовская тварь» — это, несомненно, был камень в её огород. Закончив с лечением девочки, княгиня глянула на начальницу крепости с усмешкой:             — Ну что ж, я увидела достаточно. Никакой угрозы я здесь не усматриваю и не чувствую. Бдительность — безусловно, хорошо, но сейчас вы тут малость... перебдели.             — Это лучше, чем недобдеть, — веско изрекла Глазата.             Малоня, увидев, что княгиня на их стороне, осмелела и не упустила возможности снова «уесть» начальницу крепости едким словцом.             — Перебздели они, вот что! — припечатала она.             Глазата не снизошла до ответа, а Драгослава негромко засмеялась-замурлыкала.             — Не в бровь, а в глаз, тётушка Малоня! Грубовато, но точно. Ну что ж... — И она перевела улыбающийся взгляд на Косану. — Княжна, тут кое-кто так хотел тебя увидеть, что в одиночку с боем прорвался в крепость. Глазата и её удалые воительницы получили славный урок... Думаю, настало время для долгожданной встречи, которой мы не станем мешать, правда, Глазата?             Начальница крепости поклонилась, выражая покорность воле государыни, а своё мнение оставляя при себе. Выходя из каморки, княгиня многозначительно кивнула и улыбнулась Косане, и ту накрыла трепещущая радость, заполняя всю её грудь так, что дыханию стало тесно.             Когда дверь закрылась, громыхания запоров не последовало.             — О! — подняла Малоня палец. — Не стали уж запирать-то. Поняли, значит, что никакая мы не «опасность»!             — Ну что, тётушка, переменилось твоё мнение о Белых горах? — улыбнулась Косана.             — Ну... Про все Белые горы пока не скажу, но княгиня у них толковая, — признала Малоня. И, глянув на сопящую под шубкой Веснянку, добавила с теплом в дрогнувшем голосе: — И целительница великая.