19. Встреча наяву, знак и песня слияния
8 апреля 2023 г., 17:34
Дверь тихонько приоткрылась, и Косана ощутила это сердцем и кожей прежде, чем увидела глазами. Сердце затрепетало, на мгновение княжну окутал вихрь ледяных мурашек, а потом её вдруг ласково коснулось берёзовое дыхание из того сна... Безмятежное тепло летнего дня, улыбчивая пляска солнечных зайчиков и нежный взгляд, который гладил её, будто мягкие ладони.
Княжна искала в себе силы, чтобы поднять глаза. Ей казалось, если она их поднимет, сердце разлетится на тысячи одуванчиковых пушинок, которые потом не поймать, не собрать воедино. Боязливой ящеркой её взгляд льнул к полу, поэтому первыми Косана увидела стройные, точёные ноги в чёрных сапогах с кисточками на голенищах. Они ступали с мягкой пружинистой силой, легко и бесшумно, и кисточки покачивались, поблёскивали. Чёрный белогорский кафтан с узкой полосой серебряного и голубого узора по краям туго облегал подтянутый стан, перехваченный синим кушаком, рука с перстнем поставила на стол большую корзинку, накрытую вышитым полотенцем.
Ноги с точёными щиколотками сделали ещё пару шагов и остановились, а Косана всё не решалась посмотреть вверх, в лицо. Хорошо, что она сидела на лавке, потому что ноги отказывались ей служить. Рука с перстнем поднялась, а потом положила на лавку чёрную барашковую шапку; распрямилась и повисла, поблёскивая подвеской-накосником, длинная тёмная косица, в которой мерцали солнечные волоски — как тончайшая золотая проволока.
— Ягодка, — тихонько, мягко позвал голос, в котором отдалённый рокот земных недр сплетался с волчьей, звериной хрипотцой.
Если бы этот голос звучал в полную силу, от него, вероятно, дрожали бы стены и пол, но сейчас он был приглушен и укрощён нежностью, с которой он снова позвал княжну:
— Голубка моя... Косана! Что же ты даже не взглянешь на меня?
Княжна и узнавала этот голос, и дивилась его новизне. Его прикосновение к её сердцу было ласковее поцелуя тёплого ветерка, и вместе с тем он обнимал её с непобедимой и надёжной, нерушимой силой. В объятия этого голоса её душа попалась, как маленький зверёк, которого поймали, погладили, почесали и поцеловали в животик. Он целовал её нутро, и под сердцем дышал и пламенел горячий сгусток.
— Пташка моя...
Обладательница обнимающего голоса опустилась на колени, и княжна пискнула, зажмурившись. Послышался смешок, и похолодевшие руки Косаны попали в плен очень горячих ладоней — точь-в-точь таких, как и описывала Веснянка.
— Солнышко моё, ну, посмотри ты на меня наконец!
Княжна сглотнула, во рту у неё стало сухо и клейко. Не открывая глаз, она протянула вслепую ищущие руки.
— Я... Я хочу сперва почувствовать тебя, — неузнаваемо сипло выговорила она. — Глазами — потом... В последнюю очередь.
— Как пожелаешь, горлинка, — волчьей шероховатостью обнял её сердце голос обладательницы горячих ладоней. — Всё, как ты захочешь, как прикажешь... Потому что я — по-прежнему раб твоих очей, твоего голоса... Твоей самой ласковой на свете красы.
Не хватало только окна светлицы, яблоневой ветки и ночного мрака. Да, тогда Косану впервые поцеловал в сердце этот голос, уверенно и решительно поймал её душу в объятия. Дерзкие слова прозвучали ново, диковинно, они и напугали её, и заворожили. Никто прежде не говорил с ней так смело, прямо, откровенно; женихи, которых ей сватали, обычно двух слов связать не могли или бормотали что-то блёклое, пустое, плоское и невнятное. Знакомство началось с голоса, поэтому Косана воскрешала сейчас те мгновения вслепую.
Её пальцы, подрагивая, коснулись плеч, сквозь ткань кафтана почувствовали необычайную твёрдость — тугую, налитую, упругую. Перебрались к шее, коснулись горячей гладкой кожи, мелкими шажками поднялись вверх, нащупали нижнюю челюсть и скользнули по её краю. Безымянные пальцы лежали на челюсти, а указательные и большие поглаживали щёки... На мгновение они замерли, не найдя знакомой пушистой поросли и ощущая крошечные колючки. Щёки были бритыми, а вот уши не изменились, шерсть на них росла кисточками, которые Косана любила ласкать и теребить, когда они сливались друг с другом в снах. Большие пальцы коснулись губ, а те ответили поцелуем. Далее — нос, скулы, брови. Ресницы защекотали пушистыми щёточками, затрепетали под пальцами, и Косана не удержалась от улыбки. Далее пальцы поднялись на лоб, скользили по нему всё выше, ища волосы, но... лоб почему-то не заканчивался. Пальцы растерянно путешествовали по бесконечной гладкости, а когда поняли, что под ними уже не лоб, а череп, они отдёрнулись. Нет, это было не отталкивающее чувство, просто непривычное и новое. Пальцы вернулись на щёки, чтобы сравнить ощущения... Снова эти крошечные колючки-щетинки, а на черепе их не было. Виски гладкие, выше — тоже эта скользкая чистота... Но была же коса, княжна успела её заметить!
Коса вскоре нашлась: она начиналась на темени. Не очень толстая, но тугая и шелковистая, она спускалась кончиком ниже пояса.
— Открывай уже глазки, голубка, — бархатисто обнял сердце княжны голос. — Я хочу смотреть в них. Хочу тонуть в них.
Косана разомкнула веки и увидела глаза с живым, дышащим золотым огнём внутри. Вот они, эти ресницы, щекотку которых она ощутила пальцами — густые, длинные и загнутые. Невыносимо прекрасные огненные глаза пронзили княжну, и она снова зажмурилась.
— Ягодка... Ну, что ты... Что такое?
Горячие руки уже не сдерживались, не ожидали скромно дозволения, их терпение закончилось, и они поймали Косану в объятия. И вправду, как печка, дышащая теплом.
— Косана... Солнышко! Я что, такая страшная? — Смешок, и губы легонько коснулись обеих щёк, а потом носа.
Теперь уже не только сердце, теперь и сама княжна попалась, как тот зверёныш. Его целовали в пузико, а он пищал и дрыгал лапками, лёжа на спинке... Косана тоже пропищала:
— Я боюсь... Боюсь открывать глаза. Боюсь увидеть что-то иное... Не то, что я чувствую.
— Милая, но не будешь же ты вечно с закрытыми глазами ходить, — горячо защекотал ей ухо смешок, а губы следом поцеловали. — Или, может, мне уйти? Чтоб... не разочаровывать тебя?
Косане почудилась горечь в этих словах, и она встрепенувшимся сердцем ощутила укол вины. Она успела увидеть столь прекрасные глаза, что ей даже стало страшно от их пронзительности... Нет, страшно — не то слово, то чувство не походило на страх, это было сродни мощному ветру, который обрушился на неё тугим потоком — слишком сильным, чтобы выдерживать его.
— Нет, нет, нет, не уходи, — всхлипнула Косана и обняла за шею обладательницу гладкого черепа, горячих рук и невозможно прекрасных глаз. — Просто если я на тебя посмотрю... у меня сердце разорвётся.
— Ягодка моя сладкая, твоё сердечко — под моей защитой. Всё будет хорошо, ничего не бойся.
Веря этому проникновенно обнимающему голосу, Косана открыла глаза и снова встретилась с тугим напором золотого огня, а эти ресницы уже не пальцы её щекотали, а сердце. Точёные черты прекрасного лица дышали этим ветром, этой сносящей с ног силой, которая захлестнула её и погасила сознание, задув его, как свечку.
Охваченная бесчувственностью, она не ощутила, как сильные объятия подхватили её и перенесли на лежанку. Горячие пальцы гладили её лицо, легонько похлопывали ей щёки, а знакомый и любимый, родной и нужный голос звал:
— Косана!.. Горлинка, лапушка! Что с тобой? Ну, ну, что такое, ясная моя?
Фырррр! Их обеих окатило дождём из мелких капелек. Косана, вздрогнув, пришла в себя, а Огнемира, отерев ладонью мокрое лицо, проговорила:
— Благодарю, тётушка Малоня... Это было... кхм, своевременно.
Малоня стояла с кружкой воды в руке, а дождь, несомненно, излился из её рта.
— Это от голода, — с уверенностью сказала она полушёпотом: на соседней лежанке спала Веснянка. — Она ж, сердешная, со вчерашнего обеда так ничего в рот и не взяла... Вечером ничего не покушала, а с ночи Веснянка занемогла, не до того было...
— Ну, так это дело поправимое, — улыбнулась Огнемира, кивая в сторону корзинки. — Там матушка Травица гостинцы передала, мигом вас всех накормим.
Княжна не была столь уверена, что беспамятство произошло с ней от голода. Несомненно, это огненные глаза своей золотой пронизывающей силой так на неё подействовали... Слишком беззащитны были перед ними её сердце и душа, и она опять невольно зажмурилась, дабы обморок не повторился.
— Горлинка... Ягодка! — Горячие пальцы нежно щекотали ей шею, шаловливо теребили за уши. — Ну всё, всё, будет тебе, моя сладкая... Не прячь от меня свои чудесные глазки, мои любимые глазки... Дай мне в них наглядеться. Теперь ты лежишь, падать некуда.
Губы тоже были горячими. Они заплясали огненными бабочками по лицу и шее Косаны, запуская по всему её телу толпы бесстыжих мурашек, которым было всё равно, куда забраться. Растревожили они её, взбудоражили, заползли и туда, куда возлюбленная проникала сияющим древом, даря княжне в снах наслаждение. Никуда теперь Косана не смогла деваться от невообразимо, невыносимо прекрасных глаз, нежная щекотка их ресниц до сладкого стона опьяняла ей сердце, но этот огонь не опалял, а окутывал шубкой из ласковых язычков пламени. Он желал её, этот огонь, жаждал слиться с ней, стать её частью, быть в ней, бесконечно целуя и окутывая собой. Да, именно этот жар грел Косану в снах, на нём она жила и существовала, получая силы выносить горькую явь. Благодаря ему её сердце билось дальше. Это был огонь её жизни, её живительное солнце, её родное лето, её внутренний источник тепла, благодаря которому её кровь не превращалась в холодную болотную воду.
Всхлипнув, Косана села и обняла Огнемиру за шею изо всех сил. Горячие руки гладили её по спине, по волосам, а голос рокотал жаркой силой земных недр:
— Ну, ну, голубка... Плакать-то зачем? Я с тобой, с тобой, моя сладкая красавица... И уже никуда не денусь.
От одного этого голоса княжна могла испытать чувственное наслаждение, он входил в неё, как то сияющее орудие из снов, и у неё вырвался тихий, дрожащий стон. Горячие руки обняли её крепче.
— Моя горлинка... Моя, моя... Никому не отдам тебя, — звериным рокотом окутывал княжну родной голос.
Она согревалась в его недрах, как в тёплой шубе, ей хотелось стать тем маленьким зверьком и нырнуть ему за пазуху. Однако внезапное и громкое бурчание живота тётушки Малони вклинилось в возвышенную песню их единения будничным напоминанием о телесных нуждах. С тихим смешком Огнемира кивнула на корзинку.
— Доставай гостинцы, тётушка. Там на всех хватит.
— Ничего, ничего, потерплю, — прошептала та, бросая взгляд на спящую Веснянку. — Вот Вёснушка проснётся, тогда и поедим все вместе. У неё... сон целебный. Княгиня не велела её будить, пока она не выспится.
А дверь тем временем приоткрылась, и внутрь просунулась голова одной из дружинниц. Она открыла было рот, но Малоня с Косаной и Огнемирой зашипели на неё втроём, приложив пальцы к губам.
— Велено передать, что для княжны и её спутниц приготовлены другие комнаты, — шёпотом сообщила дружинница. — И банька скоро будет готова. Сегодня у нас день не банный, но не париться же им... ну, того... вместе со всеми... — Последнее замечание она добавила, многозначительно поиграв бровями.
Взор дружинницы, устремлённый на княжну, говорил о том, что она как раз была бы не против попариться вместе с девушкой. Огнемира этот чересчур пылкий взор перехватила, грозно нахмурилась и показала кошке кулак.
*
Веснянка не сразу поняла, где проснулась. Стены были вроде те же, мрачные и каменные, но кое-что и изменилось: её нос стал совершенно тёплым, руки и ноги тоже не зябли, с запястий исчезли кандалы, а вместе с ними ушла и тяжесть в теле, лень и слабость. Слышался уютный треск огня в откуда-то взявшейся печке, лежала Веснянка не на соломенной подстилке, а на хорошей и мягкой постели, укрытая одеялом из овечьих шкур. Но это были ещё не все новшества. За столом сидели тётушка Малоня, княжна и незнакомка в чёрном кафтане... Или незнакомец? Очень знакомый незнакомец с золотыми огоньками в глазах! Все трое пили чудесный белогорский квас, незнакомец в кафтане не сводил взора с княжны, а та вся так и сияла, так и рдела, преображённая и счастливая. Когда она подносила ко рту кружку с квасом и делала глоток, а потом облизывала пену с губ, её ресницы вскидывались, и в незнакомца летел её игривый взгляд. А у него в глазах вспыхивало ответное золотое пламя. Ну конечно, сомнений быть не могло: с кем ещё могла княжна так переглядываться, как не со своим соколом ясным?! А эти золотые огоньки в глазах Веснянка ни с чем не перепутала бы! Вот только у реки, полоща одёжу, она видела его в шапке... Как заворожённая, глядела она на зеркально-гладкий череп, с темени которого свисала тёмная косица с золотыми прожилками. Огненные очи встретились взглядом с Веснянкой, а потом она ощутила и знакомый жар ладоней, которые вытащили её из-под одеяла, нежно щекоча и тормоша. — Кто у нас тут проснулся? Вёснушка... Это я, моя хорошая! Ты помнишь меня? Помнишь, как учила меня котёл чистить и горох перебирать? А песочные часы помнишь? — Господин посол, — всхлипнула Веснянка, обнимая за шею своего «человека с горячими ладонями». — Огнемирой меня теперь зовут, моя родная. — Губы зачмокали Веснянку в щёки, в лоб и нос, а руки обнимали очень крепко. — Я знаю, — сказала девочка. — Я тебя у реки видела, когда одёжу полоскала... Но не узнала... — Моё ж ты солнышко, — щекотно дышала Веснянке на ушко Огнемира, прижимая её к себе. — Меня едва ли можно узнать. Чрево Огуни меня преобразило. — Знаю, — изо всех сил обнимая её в ответ, прошептала Веснянка. — Благодарю тебя за клюкву в меду... Если бы не тот горшок, я не нашла бы то кольцо... И всего этого не случилось бы... — Это не меня благодарить надо, а рассеянность князя Ворона, который потерял своё кольцо, — засмеялась Огнемира. Веснянка уткнулась в неё и тоненько, отчаянно завсхлипывала. — Я по тебе так плакала... Когда пришла весть, что ты с водопада... Что ты о камни... А потом тот костёр... Я все глаза выплакала... Объятия Огнемиры стали крепче, она покачивала девочку, гладила по волосам и целовала. — Прости меня, Вёснушка... Прости, моя родная. Никто не должен был знать, что я жива. — Чтобы чародейка Роинге тебя не нашла, знаю. — Голос Веснянки прозвучал не очень внятно, приглушённый кафтаном, в который она уткнулась. — Всё-то ты знаешь, умница моя родная, — чмокая её в волосы, проговорила Огнемира. А тётушка Малоня всплеснула руками. — А за горшок-то! — вспомнила она. — За клюкву в меду! Я ж тогда Веснянку отругала, что она не поблагодарила! И пообещала, что в ножки поклонюсь тому доброму человеку, коли встретится он мне! — Она поднялась с лавки и отвесила Огнемире торжественный поклон. — Уж какая вкусная твоя клюква была! Какая славная! Всякий раз, как ели, тебя добрым словом поминали! — Вот и на здоровье, — засмеялась Огнемира. И протянула к ней руку: — Ну, иди сюда, иди к нам, тётушка. Обнимемся, что ли... Малоня, смущаясь, пристроилась рядом на краешке лежанки и неловко уткнулась в плечо Огнемиры. Та одной рукой прижимала к себе Веснянку, второй обнимала тётушку, а Косана, сидя за столом и подпирая подбородок рукой, смотрела на них и улыбалась. Такой счастливой, светлой и довольной Веснянка княжну никогда не видела. — А... А кто та добрая кудесница, которая меня тёплым золотым светом исцелила? — вспомнила вдруг девочка. — Она такая хорошая, такая красивая... И мурлыкать, как кошка, умеет... — Вёснушка, так это ж сама княгиня была, — тут же объяснила тётушка. — Владычица Белых гор! Ой... А вот и она, легка на помине... Дверь приоткрылась, и заглянула та самая «кудесница». Она окинула каморку взглядом и сказала: — Ну вот, совсем другое дело. А главное — тепло. Ну, как вы тут устроились? Все поднялись на ноги и почтительно склонились. Веснянка тоже хотела встать с постели и поклониться, но прекрасная белогорская владычица, увидев её, заулыбалась, подошла и присела рядом. — Кто это у нас тут уже глазки открыл? — замурлыкала она ласково, поглаживая Веснянку по щекам и по голове. — Ну, как ты, дитя моё? Вижу, хворь ушла... Вот и славно. Выспалась? — Да... государыня, — смущённо пролепетала Веснянка. — Благодарю тебя за исцеление! — Это не я, это сила Лалады, богини нашей, недуг твой прогнала, — сказала княгиня. Её лоб был украшен драгоценным венцом, сплетённым из тонкого золотого кружева и ярко сверкающих камушков, росисто-прозрачных и переливающихся всеми цветами радуги. Под ясным и светлым взором её удивительных, по-летнему тёплых глаз Веснянка засмущалась, а княгиня, поймав её пальцами за подбородок, поцеловала поочерёдно в обе щеки. — Ох, государыня, великая ты целительница, — обратилась к ней тётушка Малоня. — Исцелила ты Вёснушку нашу, не откажись взглянуть и на княжну! — А что случилось? — вскинула княгиня взгляд на Косану. — Княжне разве нездоровится? — Обморок её, сердешную, одолел у нас тут, — озабоченно сообщила тётушка. — Я сперва подумала — может, с голоду... А вдруг — нет? Уж не откажи, глянь своим глазом целительским, государыня! Может, и у неё хворь какая? Княгиня поднялась и подошла к Косане, которая почему-то тоже засмущалась. — Государыня, не беспокойся, здорова я, — тихо проронила она. — И не голодна вовсе была. — Да и я никакой хвори тут не вижу, — сказала княгиня, окинув Косану внимательным взором. — А как обморок произошёл? Косана с Огнемирой молчали. За них всё охотно и услужливо поведала тётушка: — Изволь, государыня, сейчас обскажу, как дело было. Когда вы с Глазатой ушли, вскоре Огнемирушка пришла, корзиночку с гостинцами принесла. А княжна сидит и даже глазки свои на неё не подымает, вся разволновалась, расчувствовалась, сердешная! Огнемирушка-то ей и говорит: «Погляди на меня, голубушка моя!» А княжна не глядит, глазки зажмурила, забоялась чего-то. Потом она Огнемиру, значит, щупать взялась... Глазки всё не открывает и этак ручками трогает... Тётушка, рассказывая, изображала руками, как происходило ощупывание: видимо, она считала, что без этого княгине будет непонятно. Причём показывала она прямо на Огнемире, чтоб всё воспроизвести в точности, не упустить ни одной подробности. — За плечи, за личико трогает, головку тоже пощупала... Огнемира ей опять этак ласково говорит: «Открой глазки свои ясные, голубушка!» А княжна и отвечает: «Боюсь я глаза открывать, сердечко у меня разорвётся!» Но Огнемира её уговорила, и княжна открыла свои глазки и на неё поглядела. Вот тут-то морок-обморок и случился! Упала княжна без памяти, а Огнемира её на ручки свои взяла и на лежанку перенесла. Тут я её водицей обрызгала, и опамятовалась она, сердешная. Вот так оно и было, государыня! Может, по великой премудрости своей ты знаешь, отчего могло такое стрястись? Тревожно за княжну-голубушку! Огнемира, чуть ли не с головы до ног ощупанная любящей наглядность тётушкой, стояла, слегка отвернувшись и заслонив глаза ладонью, будто ей неловко было, а княжна во время этого рассказа и показа покрывалась всё более густым румянцем. — Благодарю за столь подробное изложение, тётушка Малоня, — с улыбкой молвила княгиня. Эта улыбка у неё, к слову, начала появляться ещё где-то с середины повествования. — Я думаю, беспокоиться не стоит, здоровью княжны ничто не угрожает. Есть у меня подозрение, что обморок сей мог быть знаком. — Знаком? — сразу насторожилась тётушка. — Каким таким знаком, государыня? — Видишь ли, у нас в Белых горах суженую свою можно найти по особенным признакам, — пояснила княгиня. — Обморок — один из таких знаков. Коли девица в обморок упала при встрече с суженой, значит, судьба им вместе быть и счастливо жить. То есть, союз их будет наиболее счастливым — гораздо счастливее, чем в паре с кем-то иным. А поскольку Огнемира перед поступлением в учёбу к своей наставнице в лоно Лалады вошла, в священной воде подземной реки Тишь искупавшись, то этот обычай, судя по всему, теперь распространяется и на неё. — То есть... Ежели я правильно тебя понимаю, государыня, княжна с Огнемирой — суженые друг другу? — широко раскрыв глаза, всплеснула руками тётушка. Княгиня, с мягкой улыбкой взглянув на зардевшуюся Косану и смущённую Огнемиру, кивнула: — Верно, и ежели они захотят заключить брачный союз по нашему белогорскому обычаю, брак их будет благословлён Лаладой. Ну а за мной тоже дело не станет, я сей союз также одобрю и благословлю. Не знаю вот только, как быть с родителями княжны, как их благословения спросить? Княжна, справившись со своим смущением, подала голос: — Того человека, который носит имя князя Орельца, я уже батюшкой своим не считаю, чужим он мне стал. А значит, и его благословение мне не нужно. Как матушку мою спросить, я не знаю, в зверя она обратилась и убежала... Но мне кажется, она была бы рада за нас с Огнемирой. В Воронецкую землю я возвращаться не хочу... Там воздух ядовитый стал. — И не надо туда возвращаться, — серьёзно кивнула княгиня. — Там и впрямь нездоровый дух стоит, дела нехорошие творятся. Нечего тебе там делать, дорогая Косана. — И, переведя улыбающийся взгляд на Огнемиру, она спросила: — Ну, а ты что скажешь, дочь Огуни? Ладушка твоя здесь, теперь дело за малым! Золотой огонь в глазах Огнемиры, устремлённых на княжну, вспыхнул ещё ярче. Она взволнованно произнесла: — Я буду счастлива, если Косана согласится стать моей женой по белогорскому обычаю... Не успела она договорить последнее слово, как княжна влетела в её объятия и прильнула к её груди. — Я согласна, — всхлипнула она и зажмурилась со слезинками на ресницах. — Ну, вот и славно, — подытожила княгиня, поцеловав обеих. — Будем считать ваш сговор совершившимся, я с тётушкой Малоней — свидетельницы этого. А о помолвке можно объявить, когда колечко белогорское для перемещений будет для твоей избранницы готово, Огнемира. Ну, и не только для неё, разумеется. — И с этими словами белогорская правительница с ласковой улыбкой посмотрела на Веснянку и кивнула тётушке Малоне. Потом княгиня увела куда-то Огнемиру, сказав, что ей надобно с нею парой слов перемолвиться о чём-то важном. Огнемира, уходя с нею, кивнула на корзинку и сказала: — Вы пока доставайте всё, мои родные. Можете кушать, там всё для вас матушка Травица приготовила. В туеске — мёд особенный, целебный, из Тихой Рощи. А я скоро к вам присоединюсь. Они остались в каморке втроём. Уютно потрескивал огонь в печке, а тётушка Малоня с восхищением вынимала из корзины белогорские яства: румяные пирожки с блестящей от яичной смазки корочкой, блины с начинкой, горшочек каши, ватрушки с творогом, овсяный кисель с сушёной земляникой. — Дух-то какой сытный! — приговаривала она с удовольствием, расставляя угощения на столе. — Вёснушка, иди за стол! Веснянку не нужно было приглашать дважды. У неё уж давно урчало и горело в животе, она с этим зверским, здоровым голодом и проснулась. От хвори и следа не осталось, и теперь её нутро просило еды. — С чем это пирожки такие чудесные? — Тётушка разломила один, и он оказался с рыбой — одно нежно-розовое мясо, ни единой косточки. Рыба была жирная, и внутренний слой теста пропитался её соками. Снизу под рыбой лежала прослойка сдобренной сливочным маслицем капусты. — Ох ты, красота-то какая! — похвалила тётушка. В блины было завёрнуто мелко рубленое мясо, обжаренное с луком и морковкой. Узорчато-кружевное тесто, подрумяненное до золотисто-коричневой корочки, оставляло на пальцах масляные следы. — Славная же хозяюшка всё это стряпала! — оценила Малоня. Каша была сварена из пшена с добавлением сушёной смородины, сушёных яблок и дроблёных орешков. Пахла она добрым домашним уютом, ласковым покоем и сытостью. Кругленькие и румяные ватрушки с жирным, сытным творогом, чуть подслащённым мёдом, так и манили укусить их за бочок, а кисель вязко стекал с ложки, густо замешанный с душистой земляной ягодой. Земляника ведь и зовётся так, потому что ягодки растут близко к земле, прячась в траве. Её летнее благоухание рассеивало печаль, вызывало в памяти образы солнечных тёплых деньков с жарким полуднем и тихими, полными стрекота кузнечиков вечерами. — А это, никак, медок? — Тётушка достала тяжёлый туесок с тугой крышечкой, приподняла её. — Дух-то какой расчудесный, небывалый! Мёд был прозрачен, как вода, но в глубине мерцали сгустки золотого света, рассеянные в его толще, точно пузырьки. Запах и нежно трогал душу щемяще-сладким цветочным прикосновением, и озадачивал хвойной горчинкой, возвышенной и лишь самую чуточку грустной. Облачком тихого, неземного и светлого покоя одевалось сердце от соприкосновения с этим тонким благоуханием. Ну, а вкус... Веснянка выпросила у тётушки крышечку от туеска, чтобы облизать её. Пальцем она собирала с её внутренней стороны мёд, и он таял у неё на языке белогорской сказкой, шепчущей и ласковой, зовущей за собой в лесную чащу или на берег гремучей, говорливой горной реки, холодной и норовистой. Девочка не заметила, как очистила крышечку. Нестерпимо хотелось ещё этого удивительного мёда, и княжна намазала его для неё на ватрушку. — Кушай, моя хорошая. А тётушка медлила приступать к трапезе: — Без Огнемиры как-то нехорошо начинать, дождёмся её! Для Веснянки ожидание было пыткой. Ещё бы! Столько вкусного и прекрасного на столе, хотелось всего сразу и побольше, но пока пришлось довольствоваться одной ватрушкой с творогом и мёдом. Девочка растягивала её, как могла, отщипывая крошечные кусочки, но вечно её тянуть было невозможно, и вскоре она слизнула последние крошки творога с губ и липкие капельки мёда с пальцев. А княжна, казалось, была и без еды счастлива. Она будто одним её видом насытилась, а в её сияющем взоре читалась совсем иная радость, не телесная. Когда дверь скрипнула, она сразу встрепенулась, уронила подпирающую подбородок руку, вся выпрямилась, устремлённая и очами, и душой к вошедшей Огнемире. — Мы без тебя не начинали, Огнемирушка, — сказала тётушка. Огнемира села между Веснянкой и Косаной, чмокнув обеих поочерёдно в щёки. Заметив у девочки в уголке губ творожную крошку, она улыбнулась с золотыми огоньками в глазах: — Кто-то уже, я погляжу, ватрушек отведал! — Я только одну, Огнемира, — созналась Веснянка. — Очень уж проголодалась... — Кушай, кушай на здоровье, родная моя. — И Огнемира ещё раз поцеловала её — в уголок губ. — Раз голод есть — значит, ушла хворь. Они наконец полноценно приступили к еде. Косана с Огнемирой делили всё пополам: каждый пирожок разламывали и брали по половинке, каждую ватрушку, каждый блин. — Ты обмолвилась, Огнемирушка, что хозяюшку зовут Травицей, — заметила тётушка. — Добрая хозяюшка, искусная! Хороши яства её: и нутро насыщают, и душу успокаивают. — Это супруга моей наставницы в кузнечном искусстве, — кивнула Огнемира. — Я в их доме живу, вместе со всем их семейством. Они мне уже как родные. Да и вся земля Белогорская родиной мне стала! Нет её краше, нет её ближе... — А что за водица, в которую ты окуналась? — расспрашивала тётушка. — Это обряд вхождения в лоно Лалады, — объяснила Огнемира. — Чтобы совсем своей на этой земле стать, мне надо было и в её духовную жизнь окунуться, приобщиться к её вере, встать под покровительство Лалады — главной богини, которую здесь почитают. Моей матушкой как была, так и остаётся по-прежнему Огунь, только без Лалады невозможно полностью искусство волшбы освоить. Состоит оно из двух начал — из огня и любви. Огонь — это Огунь, любовь — это Лалада. — А о чём с тобой княгиня говорила? — спросила Косана. — Или нам это знать не следует? — Я ей показала свою волшбу, радость моя, — ответила Огнемира. — Так уж получается, что волшба моя — особая, такую здешние мастерицы не создают. Можно сказать, что она на ступеньку выше. Моей заслуги в этом нет, собой гордиться мне ни к чему, потому что этим я обязана лишь матушке Огуни: это она меня такой сделала, во чреве своём переплавив. А государыня следит за моими успехами. Ей я тоже обязана: она меня к моей наставнице, мастерице Стоиславе, пристроила. Можно сказать, она меня к ней за руку отвела, потому что сама я не знала, куда податься, к кому в учёбу попроситься. Само собой, государыне хочется знать, как моё обучение продвигается, как я в своём искусстве совершенствуюсь. Вы уж поняли, что я тут немножко разгулялась в крепости... — Огнемира усмехнулась, потёрла себе затылок. — Скажем так, силу свою опробовала. Крепко досталось сестрицам, но без крови обошлось, только синяками отделались. Я им показала такое, чего они ещё не видали. Государыне, конечно, обо всём доложили, вот она и захотела посмотреть на чудеса эти. Она ж правительница, а правительница обо всём знать должна, что на её земле делается. Перепугались вы, мои родные? — Ох и страшно было, ох и жутко! — призналась тётушка. — Шум, гром, крик... Мы уж думали, к нам ворвутся и порешат нас всех... — Ничего, ничего. — Огнемира обняла за плечи Веснянку с княжной, вжалась губами в висок Косаны. — Больше ничего не бойтесь, мои хорошие. Никто вас не обидит и притеснять не станет, государыня во всём разобралась и всё по справедливости устроила. Её, умницу, не проведёшь! Хоть и молода владычица белогорская, но умница пребольшая. Во всё разумом своим светлым вникает, обо всём ведает... Жаль, я всё ещё связана присягой, данной мною Властительнице Хротэрме, а то хоть сейчас бы присягнула княгине белогорской! О такой госпоже только мечтать можно. Но я и без присяги стану служить ей всем, чем смогу. Добрая служба и без клятв словесных хуже не становится. — Родная моя, а тебе за это... разгулье ничего худого не будет? — обеспокоилась княжна, прижимаясь к плечу Огнемиры. — Не накажут? Глазата, кажется, очень уж недовольна тем, что ты её воительниц потрепала... Огнемира рассмеялась, блеснув великолепным клыкастым оскалом. — Да, Глазате моё нынешнее удальство поперёк горла встало, но пришлось проглотить, потому что государыня на нашей стороне. Ну, пальчиком княгиня мне, конечно, погрозила, но это только так — для порядка. Она ж всё понимает! Знает, кто прав, кто не прав. Бой-то был, по сути, учебный. Никто не пострадал, а я на деле показала, чему научилась, чего достигла. Без сомнения, государыне это доставило удовольствие. И она ласково потрепала Веснянку по голове, нежно ущипнула за нос. Девочка, наевшаяся до отвала и счастливая, обняла её и уткнулась. Горячая ладонь Огнемиры поглаживала её по спине, а губы чмокнули в макушку. — Моё ж ты солнышко ясное, — шепнула она. — Вёснушка моя маленькая... — Я не хочу расставаться с тобой никогда, — приглушённо, в кафтан пробубнила девочка. — Не расстанемся, голубка моя, — пообещала Огнемира серьёзно, усаживая её к себе на колени и крепко целуя. — С Косаной мы сегодня сговорились, когда колечки вам принесу — помолвку объявим, а со свадьбой надо поглядеть, как получится. Жизнь покажет. Местечко для тебя тоже сыщется. Согласна ты дочкой нашей стать, Вёснушка? Веснянка пискнула от переполнившего её счастья и обняла Огнемиру за шею крепко-крепко, прильнула к ней всем телом, окунаясь в её надёжное и спасительное тепло, в её подземный жар, сказочный и удивительный. — Да... Да! — всхлипнула она, стискивая Огнемиру в объятиях и тычась губами в её бритые щёки, слегка коловшиеся неприметными глазу щетинками. — Вот и славно, моя родная, — сказала та. — Будешь доченькой нашей, а тётушка Малоня... Ну, тётушкой и останется, к чему для неё новые «должности» выдумывать? Всё уж и так есть, всё придумано. И Огнемира бросила на тётушку тёплый, золотисто мерцающий взгляд. А та уже и размокла, вытирая слёзы краешком головного покрывала, схваченного через лоб очельем. — Счастье-то какое, — всхлипнула она. И, не сдерживая чувств, громко и от души высморкалась в платочек, спрятанный в рукаве. Была тётушка незамужней, не сложилось у неё семьи, работа на княжеской поварне всю жизнь её поглотила. Только и осталась у неё из родни племяшка, дочка сестры её покойной, а тут, гляди-ка — и семья появилась, новые родичи её к себе притянули, да какие — не простые! Немного переварив трапезу, они посетили баню, которую растопили нарочно для них, хоть и не банный был сегодня в крепости день. Огнемира сходила на омовение вместе с ними. В парилке она показала свои огненные чудеса, раскаляя тело и плеская на него водой — ох и знатный получался пар! Косана звонко смеялась, а Веснянка даже повизгивала от восторга. Полок в парилке был покрыт можжевёловой подстилкой, и дух стоял целебный, проникающий в грудь и изгоняющий даже намёк на хворь. Веснянка отдалась в заботливые руки Огнемиры, которая её сперва растёрла мочалкой, смоченной в щелоке с отваром мыльнянки, а потом хорошенько прошлась по её телу со всех сторон берёзовым веничком. Также она расплела ей косичку, хорошо промыла волосы, распутала свалявшиеся прядки и прочесала гребешком. Когда они уже перебрались в предбанник обсыхать, Огнемира быстро высушила им волосы жаром своих ладоней. Она просто легонько пропускала прядки между пальцами, и те сохли буквально на глазах. При этом ни один волосок не был опалён, жар она отмеряла точно и бережно. Потом они сидели, потягивая квас и остывая после парилки, а Огнемира, глядясь в медное зеркальце, скребла себе бритвой щёки. — А для чего ты это делаешь? — спросила Веснянка. — У тебя же раньше на щеках борода была, я помню... — Была, да сплыла, — усмехнулась Огнемира, чуть натягивая пальцами кожу и мелкими движениями лезвия счищая крошечные щетинки. — После чрева Огуни только пушок и остался от былой роскоши. Лучше уж без него, а то несуразный он какой-то — ни красоты, ни толку. — Закончив бритьё и умывшись пригоршней воды, она скользнула ладонями по черепу. — Ну, а тут и так чисто, не растёт ничего. Матушка Огунь меня своей бритвой огненной по голове приласкала... насовсем. — А для чего? — хотела знать Веснянка. — Такую причёску все оружейницы в Белых горах носят, — сказала Огнемира, погладив свою косицу. — Видишь косу эту? Это пуповина, связывающая меня с моей огненной матушкой. По ней сила быстрым и могучим потоком идёт. Многие мастерицы себе в косы ещё и нити стальные для усиления вплетают. Можно и из злата-серебра нитки делать, но сталь белогорская лучше для этой задачи подходит. — А у тебя тоже они есть? — Веснянка, пересев к ней поближе, разглядывала косу, в которой мерцали золотые ниточки. — Мне вплетать ничего не приходится, — ответила Огнемира, щекоча девочку метёлкой своей косицы. — У меня в косе волоски особые, будто бы из золота. Они не для красоты, а именно для того, чтоб поток силы мощный шёл. Мне их сама матушка Огунь подарила.*
В оконце под потолком заглядывал тонко и хитро улыбающийся месяц; Огнемира, расставив длинные стройные ноги и подняв лицо, смотрела на его серебристую усмешку, а Косана шуршала своими одёжками, избавляясь от них слой за слоем. После вмешательства княгини ей отвели совсем крохотную, но отдельную комнатушку по соседству с Веснянкой и Малоней, и здесь она могла в ожидании кольца уединяться со своей избранницей. В каменную кладку стены была встроена деревянная полочка, на которой мерцал масляный светильник. Оставшись в нательной сорочке, Косана сидела на постели. Её взгляд скользил по статной спине Огнемиры, обнимал её безукоризненный стан и ласкал ноги, и она думала о том, как возлюбленной шёл белогорский наряд женщины-кошки. Подвеска на косице тепло мерцала медовыми топазами, а в перстне янтарной каплей горел тот же камень. На зеркально-гладкой коже черепа лежал отблеск светильника, мерцала сдержанная вышивка по полам чёрного, как ночь, кафтана. Любоваться Огнемирой, стоявшей под оконцем в уверенной и спокойной позе, можно было бесконечно. Косана с каким-то особым, умиротворённым удовольствием чувствовала в ней главу их едва наметившейся маленькой семьи, на них всех распространялся могучий и надёжный покров её защиты. Этим горячим и сильным рукам хотелось вверить себя без остатка: они не предадут, не подведут, не причинят боль, спасут и подхватят. — Родная моя, — тихонько позвала Косана. Огнемира обернулась сперва через плечо, потом неторопливо повернулась к ней лицом. Она не улыбалась, её лицо выражало сосредоточенную страсть, а золотой огонь в глазах дышал и жил своей жизнью, то разгораясь, то чуть затухая. Зачарованные мурашки окутывали Косану от её пронзительно-огненной, суровой красоты, от её силы, сквозившей в осанке, в поступи, в изгибе губ. — Ты зовёшь меня для объятий, ягодка? — Огнемира приблизилась, её палец подцепил ткань сорочки на плече княжны. — Но почему на тебе ещё осталась одежда? — А на тебе почему она есть? — Косана шаловливо и с намёком потянула кончик её кушака. — Только скажи — и её не будет. — Огнемира поймала пальцами подбородок Косаны, поглаживала и ласкала её губы подушечкой большого. Ах, мурашки! До всех уголков им было дело, всюду им хотелось забраться, везде оставить озорные следы. Ладони Косаны заскользили по стану Огнемиры, по её плечам и спине. Её босые ноги встали на баранью шкуру на полу у лежанки, а щека касалась щеки возлюбленной. — Родная моя... Ненаглядная, — шепнула Косана, почти касаясь губами волчьего уха. Подол сорочки пополз вверх, обнажая ноги и ягодицы, и раскрытая ладонь Огнемиры легла ей на поясницу, нащупала две очаровательные ямочки на ней. Подушечки пальцев то кружились около ямочек, то погружались в них, а губы обеих в обжигающей близости от поцелуя дышали одним горячим воздухом. Сорочка поползла дальше вверх, через голову, и была отброшена прочь. Плеч Косаны сначала коснулся жар, а потом уже и сами ладони Огнемиры легли на них, поглаживая и окутывая лаской. Княжна откинула голову и затрепетала ресницами, ощущая шеей мягкую и горячую, влажную щекотку поцелуя. — Сладкая, — обожгло дыхание возлюбленной её кожу. — Ты как молоко и мёд, моя горлинка... Коса просилась на волю, пряди без стыда и смущения расползались, щекоча спину, а пальцы Огнемиры играли с ними, распуская ещё больше. Тонкие белые пальчики княжны бегали по тугой косице оружейницы, и их подушечки вслепую ощущали золотые волоски как более горячие. Подумать только, какая мощь струилась по этой косе, питая силой прекрасное тело Огнемиры и её чудотворные руки! — Ресницы, — выдохнула княжна, касаясь губами её глаз. — У тебя самые прекрасные ресницы, которые я когда-либо видела, моя родная... Ты — самая красивая... — Нет, ягодка, это ты — самая красивая, — одевая душу Косаны в щекотку волчьей хрипотцы, пророкотал голос Огнемиры. — Ясная моя, летняя моя... С тобой я и зимой будто на солнышке греюсь... Горячие ладони жадно раскрылись и обхватили Косану ниже поясницы, под этими сдобно-соблазнительными ямочками, а в следующий миг её ноги оторвались от пола. Покружив её на руках, Огнемира опустила её на постель; синей змейкой соскользнул кушак, за ним последовал и кафтан, не задержалась и короткая белогорская вышитая рубашка, открыв великолепное тело Огнемиры по пояс. Чтобы стянуть тугие сапоги, понадобилась помощь Косаны. С озорным серебристым смешком она стащила сперва один, потом другой, и ей вторил рокочущий, словно подземный гул, смех Огнемиры. Косана стояла в постели на коленях, закусив подрагивающую от смеха губку, с сапогом в руке и блёстками в глазах, а ладонь возлюбленной несколько мгновений беспрепятственно ласкала её живот и грудь. Горячее полукольцо объятий — и Косана взвизгнула, оказавшись захваченной и брошенной на постель. Огнемира, оказавшись сверху, выскользнула из портков, и её ноги переплелись с ногами княжны. Своим бедром она сразу воспрепятствовала смыканию ног Косаны, намекая — мол, всё, попалась, не спрячешься! Но та и не собиралась закрываться, со сладкой дрожью помня о проникновении сияющего орудия из сна. Было ли у Огнемиры такое наяву? Огонёк масляного светильника подрагивал, дрогнули и губы Косаны, раскрываясь навстречу слиянию. В неё словно язычки пламени проникали, не обжигая, а играя с нею, шелковисто лаская и щекоча. Пальцы снова взобрались на череп Огнемиры, мягко впиваясь подушечками в гладкий затылок, на котором даже зацепиться было не за что — ни за одну малюсенькую щетинку. Рука ласкала, а огненно-шёлковый цветок поцелуя играл тысячей лепестков-язычков. — Дай мне напиться тобой, насытиться, — чувственным бархатом скользил по коже полушёпот Огнемиры. — Изголодалась по тебе, любимая моя, сладкая моя... Везде, где задерживался её рот, расцветали на коже приятно-жгучие цветы, и каждый пронизывал Косану своими корешками до самого нутра, прорастал до самого сердца, и оно переполнялось сладостью. Расцвёл такой чудо-цветок и в пупке, распустился и задышал костром, а корешок его пророс вниз, опутывая светлыми жилками всю её утробу, её вместилище женского естества. Длинные ниточки-корешки и по внутренней стороне бёдер молниями прыснули, а губы Огнемиры посадили самый ослепительный и сладкий цветок между её ног. Его лепестки росли не только наружу, но и проникали внутрь исступлённой пляской, огненные и прозрачные, живые и ненасытные. — Ты... творишь волшбу, родная? — выдохнула Косана. — В меня будто что-то... прорастает... — Да, моя голубка, не бойся, — пророкотал ответ. — Моя волшба — не только оружейная. Делу любви она тоже умеет служить. — Ах... Так вот чем она превосходит... волшбу белогорских оружейниц, — всем смеющимся нутром простонала Косана. Огнемира вскинула бровь. — И этим в том числе, — перекатывая звериные нотки в горле, проурчала она. — Но не только. Нет, раскрытые ноги Косаны даже не подумали бы сомкнуться. К ласке огненных лепестков цветка Огнемира добавляла свою, её язык сплетался в танце с ними, и его княжна чувствовала ярче и сильнее. Он главенствовал в этой пляске, а лепестки его только дополняли. Порой он притворялся, что потерялся между ними, и у Косаны рвался нетерпеливый вздох: она хотела его, и он, не мучая её долго, тут же обнаруживал себя, ныряя и щекоча, кружась и дразня. А Огнемира творила уж совсем сказочное: она играла пальцами с волшебными лепестками, задевала их, и каждое касание отзывалось внутри Косаны сладким перезвоном ниточек, которые оплели изнутри всё её тело, проросли во все его уголки. Она превратилась в гусли, на которых Огнемира играла удивительную песню. — Тебе хорошо, солнышко моё? — звериным гулом отдался в её груди голос возлюбленной. Она ещё спрашивала! Косана только ловила ртом воздух и содрогалась, а струнки-ниточки в ней пели и звенели, невыносимая сладость переливалась по ним горячо, ярко, ослепительно, а когда палец Огнемиры пошёл по лепесткам круговым скольжением, её понесло в вихре, а потом вытолкнуло на вершину огромного сияющего древа, и она воспарила над ним, раскрыв руки-крылья и сливаясь с его песней в крике наслаждения... Вместе с его мерцающей листвой она опала, кружась и покачиваясь, на постель, в объятия Огнемиры. Не было ни слов, чтобы всё описать, ни сил, чтобы ворочать языком. Косану колыхала зыбь головокружения, она распласталась и растеклась, а горячие губы дочери Огуни сажали ей на кожу совсем маленькие цветочки. — Что... это было? — слетело с приоткрывшихся губ Косаны. — Это ты... волшбой меня так? — Да, моя голубка... Ну, и сама чуть-чуть поучаствовала, — улыбнулась Огнемира, пальцем играя с прядками её размётанных по постели волос. У Косаны вырвался длинный, прерывисто-многоступенчатый стон. Грудь двигалась, вздымалась, и она чувствовала, что ниточки-корешки ещё в ней, они никуда не делись, просто затихли, затаились. — Ты проникала в меня... тем самым? Сладостным и сияющим? — поднял головку вопрос-цветок, а палец княжны коснулся губ Огнемиры. Та поймала её руку, мягко обласкала каждый палец поцелуем. — Пока нет, радость моя. А ты хочешь? — Хочу ли я?! Да ты меня позлить решила? — Косана поднялась на локте, вцепилась пальцами в пушистое волчье ухо и принялась его теребить и мять. — Позлить, да? А вот кому я сейчас уши надеру?! Кого я сейчас за его пушистенькие ухи оттаскаю? Рррр! И княжна уже обеими руками набросилась на соблазнительные и умилительные уши, которые так и хотелось затискать, урча и рыча от нежности. — Да что ты, ягодка, зачем же мне злить тебя? — смеялась Огнемира. — Просто «то самое» — оно очень сильное. У тебя и сейчас-то чуть душа от тела не отскочила... А ведь я тебя совсем чуточку приласкала, легонько. Что будет, ежели я в полную силу за тебя примусь? Косана рывком бросила себя на Огнемиру сверху, оседлала, принялась щекотать и тискать. Больше всего тисканья доставалось ушам, клыкастая обладательница которых вскоре взмолилась: — Горлинка! Всё, всё, сдаюсь, ты победила! Оставь уши, они мне ещё нужны! Рывок — и Косана слетела с неё, как пушинка. Горячие ладони накрыли грудь, клыкастый оскал щекотно рокотал рычанием, скользя вдоль тела княжны, но не кусал, не впивался, лишь обдавал жаром. Все ниточки-корешки внутри ожили, зазвенели мощно и пронзительно, предвещая нечто, чего ей ещё никогда не доводилось испытывать. В кожу будто иголочки вонзались, а все огненные цветы задышали кострами лепестков. Ярче всех вспыхнул тот, что цвёл между ног, широко раскрываясь и ожидая прихода чего-то могучего и потрясающего. — Ну, держись, ягодка, — рыкнул оскал, обдав жаром ухо Косаны. Костры цветков пылали, отправляя по корешкам внутрь свой дышащий огонь, и густое сплетение нитей ниже пупка отозвалось высоким и напряжённым звоном, который понемногу переходил в гул и рокот. Все внутренние силы Косаны пылали в этом костре желания, всё её нутро звало и умоляло: «Приди!» Это колдовство пальцев Огнемиры исполняло на ней песню жажды слияния: они порхали над ней, касаясь пылающих цветков и заставляя их звучать. Никто и никогда не слышал этой песни раньше, она рождалась у них прямо сейчас, в этом мгновении, и принадлежала только им двоим. И вот, когда ожидание и жажда достигли своей верхней точки и уже невозможно было вознести их ещё выше, из пальцев Огнемиры появилась тонкая сияющая ниточка. Один её конец почти неощутимо нырнул в жадно раскрытую серединку огненного цветка между ног Косаны, а второй Огнемира направила в себя. Сперва пламенные лепестки ничего не поняли, но когда ниточка начала разворачиваться в объёмную светящуюся сетку узора, утолщаться и наполнять собой Косану, цветок поймал это продолговатое орудие и втянул в себя глубже. Огненная волшба лепестков сцеплялась с сияющим узором, обнимала его собой, и у Косаны вырвался крик, а в распахнувшихся глазах вспыхнул отблеск золотого пламени. Молниеносно прорастая, разворачивались в ней ветви сияющего древа, а корнями оно уходило в Огнемиру. Огненная песня струилась по нему, грозди горячих искр становились плодами, а листва гладила золотыми ладонями сердце княжны, обнимала и целовала его. Древо раскидывалось и за пределами их тел: сияющий золотой узор оплёл собой всю постель, и его тёплый отсвет заревом горел на потолке и стенах комнатки. Нестерпимо сладкими толчками входил в Косану огонь, заставляя её глаза вспыхивать раз за разом. Она бы закричала, но не было в её горле такой силы, чтобы издать этот крик, поэтому он исходил из её глаз этими вспышками. Глаза Огнемиры полыхали тем же сиянием, оскал рокотал рыком, гремел перекатами подземного голоса Огуни, и с каждым выплеском огня её бёдра двигались, вгоняя в Косану эту песню-крик, песню-пожар, песню-солнце. А когда всё сознание, всю душу и тело княжны заполнило живое и огнедышащее расплавленное золото, она растворилась в нём. Она смешалась и с ним, и с Огнемирой, и они вместе выплеснулись к звёздам, превращаясь в облако мерцающей золотой пыли. Маленькая слезинка, мерцая золотой искоркой, скатилась по щеке Косаны. Опустошённая, покачивающаяся на отголосках песни огня, душой и телом вплетённая в тающий золотой узор на постели, она догорала, дотлевала, как те памятные угольки в костре и печке, жизнью которых она когда-то отмеряла время до расставания. — Ягодка, — шепнул уже не раскалённый, а тёплый голос, и слезинку смахнула рука Огнемиры. — Ну что ты, ягодка моя... Прости, ежели больно тебе сделала. Я же говорила, сильная она очень, эта волшба... Косане хотелось вскричать, что это слеза потрясения и счастья от столь удивительного слияния, а вовсе не боли, но губы лишь разомкнулись в безгласном стоне. Огнемира сгребла её в объятия, окутала собой, прильнула губами к её лбу. — Солнышко ты моё, голубка моя нежная, — шептала она. Ласковые слова понемногу воскрешали Косану, нашлись силы поднять руку и обнять Огнемиру в ответ. — Это было самое удивительное, что я когда-либо испытывала, — прошелестел её шёпот. — Там, в снах, тоже было прекрасно, но сейчас... Это в сотни, в тысячи раз прекраснее. В снах был маленький костёр, а сейчас — пожар величиной с весь мир. — На то он и сон, чтобы быть лишь тенью яви. — Улыбка затаилась в прищуре ресниц Огнемиры и тлела приглушёнными золотыми огоньками в недрах её зрачков. — Отдыхай, счастье моё. — А можно этот золотой узор оставить? — Косана обвела взглядом постель, на которой приглушённо мерцали завитки золотистого света, отбрасывая уютный отблеск на потолок и стены. — С ним так хорошо, так красиво... Так чудесно с тобой лежать в нём. — Тебе всё можно, голубка. Лёгким нежным поцелуем коснувшись губ Косаны, Огнемира бережным скольжением пальцев погасила все цветы на её коже, и ниточки-корешки тоже растаяли внутри, чтобы не беспокоить княжну во сне. Они изумительно хороши были в любовном слиянии, но сейчас их время миновало, пришёл черёд отдыха. Остался только неярко, усыпительно мерцающий узор на постели, который Огнемира могла поддерживать даже бессознательно, не просыпаясь. Никакого труда для неё это не составляло и было естественным, как дыхание. — Спи, моя горлинка, — шепнула она, коснувшись тёплым вздохом ресниц Косаны.
