Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Вьюжным вечером на капище вошла закутанная в длинный чёрный плащ фигура. Где-то вдали лаяли собаки, завывал ветер, седыми струями вилась позёмка, но скверная погода не мешала облачённой в плащ особе ходить по своим делам. Она и в снег-то не проваливалась, а передвигалась по тонкому слою хмари, так что поступь её была очень спорой, скользящей.             Рука в кожаной перчатке с длинным раструбом постучала в дверь позади храма. Ей пришлось повторить стук несколько раз, прежде чем дверь наконец открылась.             — Чухома! Ты там спишь, что ли? — прозвучал холодный, как эта вьюжная тьма, голос.             Волхв, протирая заспанные глаза, ответил сквозь зевоту:             — Так, матушка-владычица, что ж ещё делать-то? Темень, пурга... А что, случилось что-то?             Роинге, не особо церемонясь, отодвинула его в сторону и вошла в его жилище. Там, в отличие от храма, было тепло натоплено. По стенам висели звериные меха, на полу у лежанки тоже была брошена шкура медведя, на полочке мерцал огонёк зажжённого масляного светильника. На полатях под потолком виднелись какие-то тюки, ларцы, на стене висел волчий череп. На столе можно было увидеть посуду с остатками ужина, драгоценный кубок и кувшин хмельного мёда.             — Я подозреваю, Чухома, что ты знаешь или догадываешься, кто стоит за моей «жабьей болезнью» и твоим «вороньим недугом», — сказала Роинге, и её глаза мерцали недобрыми отсветами. Сняв перчатку, она острыми когтями проскрежетала по столу.             — Матушка... Коли бы я знал — разве ж я не сказал бы тебе? — пробормотал волхв.             — Не ври мне! — рявкнула чародейка, сжимая кулак перед его лицом.             Несколько мгновений Чухома скошенными к носу глазами смотрел на кулак, потом нервно сглотнул, двинув кадыком под бородой.             — Ма... матушка, — спотыкаясь, выговорил он. — Хотел бы сказать, да не могу.             — Это ещё почему? — приблизившись к нему вплотную и сверкая грозным оскалом, спросила Роинге.             — Ну, вот сама послушай, — вздохнул волхв. И, вскинув глаза к потолку, проговорил: — Есть у меня соображение, что это... кар-р-р-р!             — Кто?! — вскричала Роинге.             — Кар-р-р! — снова издал волхв совершенно правдоподобно и неотличимо от настоящего ворона.             — Говори по-людски! — потребовала чародейка.             — Не могу, матушка-владычица, — вздохнул Чухома. — Всякий раз, как я пытаюсь произнести... ну... имя, у меня карканье из горла вместо речи человеческой вырывается. Ничего не могу с этим сделать. Никакими заклинаниями, никакими обрядами не выходит это исправить. И это ещё получше стало... Поначалу-то совсем говорить не мог, только каркал... Сейчас хоть слова людские прорезались.             — Ну, постарайся без имени обойтись, — подумав, предложила Роинге. — Просто иными словами опиши, кто это. Кудесник или кудесница? Где живёт, как выглядит?             Чухома попробовал:             — Матушка, это... кар-р-р-р! — И опять тяжко вздохнул: — Вот видишь... Даже описать не могу.             — Мужчина это или женщина? — нетерпеливо сверкая глазами, спросила чародейка. — Хоть это ты можешь сказать?             — Кар-р-р! — ответил волхв. И досадливо плюнул: — Тьфу ты! Даже это не получается...             — А написать? — осенило Роинге. — Напиши, если вслух сказать не можешь!             Чухома развёл руками.             — Грамоте я обучен не был, матушка... Не довелось...             — Так, так, так! Хм, как же быть? — Грызя коготь и напряжённо соображая, Роинге принялась расхаживать из стороны в сторону. Застыв, она вскинула палец: — Придумала! Смотри. — Чародейка вытянула перед волхвом руки. — Вот моя правая рука, вот левая. Правая — мужчина, левая — женщина. Покажи на нужную! Слов не надо, просто пальцем покажи!             Волхв переводил бегающий взгляд с одной руки на другую, у него дрожали губы, он сглатывал, тяжко дыша. Потом, зажмурившись и встряхнув головой, потёр себе виски.             — Матушка, повтори ещё раз — где кто? Я запамятовал... Перепуталось в голове...             — Правая — мужчина, левая — женщина, — медленно, отчётливо повторила Роинге, по очереди поднося к лицу Чухомы соответствующие кулаки.             Волхв снова загнанно задышал, глотая кадыком, потом наконец поднял руку с вытянутым пальцем. Палец дрожал.             — Ну, ну! — подбадривала Роинге.             Палец Чухомы трясся всё сильнее, губы вытянулись трубочкой, глаза совсем окосели. Он даже начал топтаться, приплясывать на месте, издавая какое-то отрывистое уханье.             — Ну! — рычала Роинге.             Волхв завертелся вокруг себя, каркая и хлопая руками, как крыльями. Роинге досадливо плюнула. Сев к столу, она погрузилась в раздумье, а Чухома всё кружился по своему жилищу, изображая ворона. Роинге поморщилась:             — Прекрати!             Но волхв не унимался. У него, похоже, случился припадок «вороньего недуга», и пришлось Роинге его ловить, усаживать, успокаивать, отпаивать и водой, и хмельным мёдом. Попыталась она его немного своим колдовским воздействием угомонить, но на пол опять шлёпнулась жаба размером с кошку. Роинге взревела, сотрясая кулаками и скалясь, а жаба с пола запрыгнула на лавку, с лавки на стол... Ну и, конечно, выбросила свой язык. Богатый кубок, украшенный драгоценными каменьями, провалился в ненасытную жабью утробу, а вскоре и сама жаба пропала.             — Проклятье! — проревела Роинге, саданув кулаком по столу. От удара содрогнулась посуда, а волхв вздрогнул и опомнился.             — Ох, ох, — отдувался он, рухнув на лежанку. — Опять меня скрутило...             Он тяжко дышал, лёжа на боку, а Роинге сидела у стола, вцепившись руками себе в голову. Волосы плащом окутывали её спину, она неподвижно смотрела в миску с объедками.             — У меня один из моих псов сбежал, — проговорила она тихим, блёклым голосом. — Прошлой ночью на прогулке... Двое сани мои везли, остальные следом бежали. А как стали возвращаться, смотрю — позади только трое вместо четверых. Стали искать, да следов он не оставил, по хмари ушёл. А запах ветром снесло... Остальные трое и не заметили, как он смылся. Этот, как его... Квашеня, истопник бывший. Не ожидала от него... Из всех он самый слюнтяй и размазня, я на него и надежд больших не возлагала. А с другой стороны, самым покорным был. Выходит, притворялся, только изображал покорность?             Волхв открыл глаза, медленно и устало сел на лежанке. Измотанный приступом, он глядел перед собой в одну точку.             — Я и сделать-то ничего толком не могу, чтобы разыскать его, — проведя ладонями по лицу, продолжала жаловаться чародейка. — Колдовские способы не работают, треклятые жабы не кончаются... Дорого бы я дала за то, чтобы узнать, кто со мной это сотворил! Слушай... — В глазах Роинге вспыхнула мысль, она обернулась к Чухоме. — А при каких обстоятельствах с тобой это случилось? Вспомни, что ты делал в тот день... С кем встречался, какие обряды проводил? Что-нибудь необычное или подозрительное происходило тогда? Может, это даст хоть какую-то зацепку, на след наведёт!             Волхв болезненно поморщился. Сказать правду о том, что он утаил от Роинге то пёрышко, не захотев делиться могущественным источником силы? Разгневается она, конечно, это как пить дать... Опять станет кулаками трясти да скалиться, очами молнии метать. Но, с другой стороны, что она может ему сделать? Колдовская-то её сила всё ещё скована жабьими чарами. Однако не следовало забывать и о том, что однажды действие этих чар могло кончиться, и вот тогда она на нём отыграется... Всё ему припомнит!             — Ничего подозрительного не могу вспомнить, — глухо проговорил Чухома. — Видно, моё воронье заклятье на меня легло в тот же день, когда и на тебя твоё упало, только моё проявилось не сразу. Девчонка эта, видать, не так проста, как кажется.             — Опять всё упирается в девчонку! — рыкнула Роинге, впечатывая кулак в стол.             Волхв болезненно вздрогнул от удара.             — Я всё про неё уже разузнала, что могла! — Чародейка поднялась с места и принялась расхаживать. — Сирота, родители умерли от какого-то недуга, тётка забрала её к себе и пристроила на работу в княжескую поварню. Девчонка как девчонка, никогда ни в чём колдовском замечена не была. Вот и всё, что о ней известно! Разве, пожалуй... — Роинге потёрла подбородок, задумчиво прищурилась. — Сестрица моя с ней дружбу водила.             Волхв вскинул удивлённый взгляд.             — А разве не брат у тебя был, матушка-владычица?             Поняв, что проболталась, чародейка поморщилась, но... Какое теперь это имело значение?             — Нет, сестра, — махнув рукой, сказала она правду. — Ей удобнее было мужчиной представляться. Она рассудила, что так она будет иметь больше веса в вашем обществе... Ну, и на девиц так легче впечатление производить, — с кривой усмешкой добавила Роинге. — Ну, дружила она с этой девчонкой, и что это нам даёт? Сестрица мертва, я сама её тело видела, когда его из реки достали. Это точно была она! Уж я ли свою сестрицу не узнаю? Правда, на костре её тело как-то необычно горело... Никогда ничего подобного не видела. Хотя... Уж не дружба ли с девчонкой привела к такому горению тела? Нет ли в этом какой-то волшбы? Я над этим уже всю голову сломала! Все ниточки ведут к девчонке, но кто она такая на самом деле?! Проклятье, мы в тупике!             Роинге яростно встряхнула кулаками, и это опять привело к появлению жабы.             — Да когда же вы, твари, кончитесь? — взревела чародейка.             В бешенстве она отвесила созданию пинок... И тут же об этом пожалела: жаба отправилась в сумасшедший полёт по комнате, отскакивая от стен, пола, потолка, сбила с полки кувшин, даже угодила волхву в голову. Удар, правда, вышел мягкий, с каким-то мерзким писком. От головы Чухомы жаба отлетела в потолок, потом ударилась в пол, в стену и наконец угодила в подпечек. Из этого тёмного и узкого пространства сперва донеслось какое-то жужжание, затем что-то кашлянуло, фыркнуло, наружу вылетело облачко пыли, а потом — ба-бах!             Волхв и Роинге пришли в себя, осыпанные кирпичной крошкой. Чародейка села, держась за голову, морщась и постанывая, а Чухома заворочался на полу, пыхтя и кашляя. Он поднялся на четвереньки, отряхнулся, обернулся... И, потрясённый, плюхнулся на ягодицы.             — Ох, ох! — запричитал он. — Что ж мне делать-то теперь? Как жить?             Эти философские вопросы были вызваны отнюдь не мировоззренческим и жизненным тупиком, к которому волхв пришёл на склоне лет, он просто-напросто смотрел на свою печь, раскуроченную мощным взрывом жабы и больше не способную обогревать его жилище. И надо же было этому несчастью случиться среди зимы!             — Ох, печка моя! — убивался он. — Как мне теперь топить-то?! Я ж окоченею тут! Ох, матушка-владычица, обездолила ты меня!             Роинге поднялась на ноги, отряхнулась.             — Ладно тебе, не хнычь! Наймёшь утром каких-нибудь мужиков, пусть переложат тебе печь, — сказала она деловито и хладнокровно. — А пока... Так уж и быть, проведу тебя в княжеский дворец, поживёшь временно там, пока тебе печь исправляют. Одевайся, пошли.             Во дворце она устроила Чухому в скромном гостевом покое, а сама стала ждать полуночи — лучшего времени для связи со своим тёмным повелителем. Она хотела попросить у него помощи в ответах на вопросы, которых накопилось уже неприлично много.             Вьюга выла, ей вторили собаки в округе, а вскоре к ним присоединились и воспитанники Роинге, которые всё так же жили в клетках в подвале. С тех пор как они там появились, жителей дворца частенько пугал и беспокоил их вой, но князь был глух к их робким мольбам что-нибудь с этим сделать. Заняв место сбежавшей княгини на супружеском ложе Орельца, Роинге поселилась и в её покоях; после этого добрая половина служанок Гледы сбежала из дворца, а оставшиеся ходили такие запуганные, что едва рты могли раскрыть. Для связи с повелителем чародейке требовалось одиночество, и она выгнала всех девушек из покоев.             Особым образом расставив на полу зажжённые масляные светильники, Роинге воздела руки и торжественно воскликнула:             — О, Отец мой Светоносный, приди к рабе Твоей! Приди, ибо жаждет её ничтожная душа великолепного света Твоего, о Несравненный и Великий, Ослепительный и Непобедимый Отец! О, приди к рабе Твоей, Отец Пресветлый и Преква-а-а-асный!             Проклятое кваканье ворвалось в священный призыв и испортило его, словно чернильная клякса, уроненная посреди безупречно написанных строк. Роинге зажмурилась, ожидая немедленного гнева своего повелителя, но ничего не произошло, даже пламя светильников не колыхнулось. Тогда, немного переведя дух, выпив воды и сделав разминку для губ и языка, Роинге начала сызнова:             — О, Отец мой Светоносный, приди к рабе Твоей! Приди, ибо жаждет её ничтожная душа великва-ква-квалепного света Твоего...             Вытаращив в ужасе глаза, чародейка хлопком ладони зажала себе рот и несколько мгновений даже не дышала. Снова не разразились громы и молнии, не разверзлась огненная пасть, лишь по-прежнему выла непогода, да воспитанники в подвале продолжали свою распевку.             — Так, сосредоточься, Роинге, ты можешь, — подбадривала себя навья-жрица.             Она повторила слова призыва быстрым шёпотом, и всё прошло гладко, ни одного «квака» не проскочило. Радость и облегчение разлились внутри тёплой волной: ну вот же, всё в порядке! Немного успокоившись, Роинге начала произносить громко и нараспев:             — О, Отец мой Светоносный, приди ква-ква-ква рабе Твоей!..             Похоже, с каждым разом кваканье пробивалось всё ближе и ближе к началу призыва, дабы в итоге совсем не позволить ей произнести его. Снова собравшись с силами и подрагивая от отчаяния, Роинге предприняла ещё одну попытку — как выяснилось, последнюю на сегодня:             — О... Ква-а-а-атец!..             Нет, это определённо ква-а-анец! Рухнув на колени, она вцепилась себе в волосы и присоединилась к всеобщему вою.             А тем временем Чухома пробудился, ощутив настойчивый позыв в животе. Ему не объяснили, где здесь отхожее место, и он, поддерживая развязанные портки наготове, отправился на поиски. Тихой поступью спускаясь по лестнице, он вдруг услышал из-под ступенек торопливое чавканье и шумное сопение. Его шаги замедлились, а по спине пробежал холодок. Спустившись до конца, волхв очень осторожно и медленно обернулся...             Под лестницей чавкало большое и бесформенное существо. Ни на человека, ни на сколько-нибудь известного зверя оно не походило, но Чухома, оказавшись лицом к лицу с незнакомым созданием, не растерялся. Одной рукой поддерживая штаны, вторую он выбросил вперёд и хрипло выкрикнул:             — Чудо-юдо, тварь неведомая, свою пищу ешь, а меня не трожь! Чур, чур, чур меня!             Сопение и чавканье стихло, существо зашевелилось и двинулось вперёд, на волхва. Тот шарахнулся прочь и заорал:             — Чур, чур, чур! Не трожь меня, тварь неведомая! Кровью земли тебя заклинаю, силами ветра укрощаю, молнией ослепляю!             Из-под лестницы показался толстый парень с мешком в одной руке и надкусанным пряником в другой.             — Дед, ты чего? — спросил он с набитым ртом. — Где ты тварь увидел?             — Да что тут опять творится? — послышался раздражённый голос Роинге. — Невозможно сосредоточиться!             Она вышла из своих покоев и направлялась к ним, и грозный блеск её глаз не предвещал ничего доброго. Чухома икнул, его рука на поясе разжалась, и штаны упали к его ногам, открыв взгляду Роинге всё, что было у волхва самого ценного. Но её такое зрелище отнюдь не обрадовало.             — Ты с ума сошёл, пень старый? — рявкнула она. — Как ты смеешь мне предлагать подобное?!             От взмаха её кулаков на пол шлёпнулась жаба — не сказать чтобы очень большая, этот дворец чудовищ и покрупнее видал. Однако она покусилась на самое дорогое для толстого парня — схватила языком его мешок. Но чревоугодник оказался не промах — вцепился в своё сокровище и тянул его к себе, упираясь ногами в пол.             — Отдай, тварь! — кряхтел он. — Это мои пряники!             Неизвестно, сколько продолжалось бы перетягивание мешка, будь его ткань покрепче. Раздался треск, пряники рассыпались по полу, а жаба втянула в рот мешковину.             — Получи, гадина! — мстительно пропыхтел толстяк и занёс ногу для пинка.             — Не-е-ет! — предостерегающе вытянув руки, вскричала Роинге.             Она опоздала: жаба, отправленная в полёт ногой толстяка, несколько раз отскочила от стен, пола, потолка, перил лестницы, а потом, выбив окошко, вылетела наружу. Несколько мгновений ничего не происходило, и Роинге уже было расслабилась, но тут во дворе наконец грохнуло. А волхв, вытянув губы трубочкой, начал сперва ухать, потом захлопал руками, вышагнул из штанов и закружился, каркая и приплясывая. Так он и выскочил в выбитое окно следом за жабой, проявив неслыханную для своих лет прыткость: второй приступ его накрыл поистине жёстко... А находчивый толстяк времени не терял: стащив с себя рубаху, он торопливо собирал в неё пряники. Заслышав на лестнице хозяйскую поступь, он удовлетворился тем, что успел собрать, завернул добычу в рубаху и поспешно скрылся.             — Драгоценная Роинге, что за шум среди ночи? — спросил Орелец сквозь зевоту, спускаясь по ступенькам и протирая глаза.             Его заспанному взгляду предстало причудливое зрелище: чародейка стояла с оскаленными клыками и сжатыми кулаками, у её ног были рассыпаны пряники, а в выбитое окно врывался ледяной ветер с мелким колючим снегом.             — Роинге, голубушка! Зачем ты разбросала пряники и разбила окно? — удивился князь. — И что за грохот я слышал?             Сбежалась охрана, но спасать государя ни от кого не требовалось. Когда стражники выглянули в выбитое окно и посветили во вьюжную тьму слюдяным фонарём, на ветке дерева во дворе обнаружилась голозадая фигура с длинной бородой. Крикнув «кар-р-р-р!», фигура принялась хлопать руками, но тут ветка обломилась, и «птичка» рухнула головой в сугроб. Стражники бросились вытаскивать застрявшего чудака, который болтал в воздухе ногами... И не только ногами.             — Голубушка, это ещё что за птица? — хмурясь, спросил князь.             Роинге, проведя ладонью по лицу, стёрла оскал, но одно веко у неё подёргивалось.             — Это мой соратник по колдовскому искусству, волхв Чухома, государь, — вымолвила она неузнаваемо тихим и вялым голосом. — У него дома случилась неприятность с печью, и пока её чинят, он поживёт у нас.             — Ну... хорошо, — пробормотал Орелец. — Но при чём здесь пряники?             Роинге прижала пальцами дёргающееся веко, но это не помогло: начало моргать второе.             — Государь, я попозже объясню, — пробормотала она глухо. — Впрочем, это неважно.             И она удалилась в свои покои, неестественно прямая и одеревеневшая, словно аршин проглотила.

*

                         Радужное колыхание пространства закончилось, и Косана обнаружила себя перед калиткой в каменной ограде. Ограда, в высоту едва достигавшая груди человека среднего роста, позволяла легко увидеть заснеженный сад и довольно большой и высокий каменный дом с крылечком посередине.             Если оглянуться, подобных домов вокруг было немало, но они не теснились плотно друг к другу, каждый стоял на довольно просторном участке, на котором помещался сад с огородом. Ограды были разные: у кого-то полностью из камня, у кого-то только столбы каменные, а звенья забора между ними — деревянные. С западной стороны селения возвышалась гора, склоны которой поросли соснами; между стволами просматривалось что-то вроде подъёма — лестницы с огромными каменными ступенями. Летом она, конечно, была бы лучше видна, а сейчас едва проступала под снегом.             А на улице шла весёлая игра: детишки копошились около кургузой и кособокой постройки из снега, отдалённо напоминавшей крепость. Огнемира крикнула:             — Меньшата! Награда!             От толпы играющих детей отделились двое и подбежали к ним. Косана опознала в них маленьких дочерей Лалады — синеглазых, клыкастых и румяных от игры на морозе. Одеты они были в подпоясанные кафтанчики и портки с онучами, а обуты в меховые чуни. Девочки-кошки с любопытством уставились на Косану с Веснянкой и Малоней, а потом одна из них спросила:             — А кто из них твоя избранница, Огнемира?             — Кто-то у меня сейчас получит за нахальство! — расхохоталась та и в отместку надвинула юной кошечке шапку на глаза. — Неужто не видно, кто?             Ни Малоня, ни Веснянка по вполне очевидным причинам не могли являться её сужеными, этого не понял бы только слепой, так что вопрос, без сомнения, был задан из чистого озорства.             — Это младшенькие, Меньшата и Награда, — представила кошечек Огнемира.             Она открыла калитку, и они прошли по расчищенной от снега дорожке к дому, а девочки, оставив уличную игру, увязались следом.             — Заходите, мои родные, не стесняйтесь, — сказала Огнемира, отворяя дверь.             В доме было чисто, уютно, тепло, а запах стоял удивительный и вкусный. Обед миновал, но хозяйка, видимо, уже что-то стряпала к ужину.             — Огнемирушка, это ты там пришла? — послышался откуда-то из глубины дома грудной, сильный и звучный женский голос.             — Я, матушка Травица! — отозвалась Огнемира. — И не одна!             — Поняла! Иду-иду! — ответил голос приветливо.             Пока его обладательница к ним шла, они успели снять верхнюю одежду и шапки и сложить в сенях на полку. Озорные кошечки запрыгнули на мягкую гору одежды и собрались развалиться на ней, как на роскошной перине, но Огнемира поймала обеих за шиворот и стащила оттуда.             — Не балуйтесь! Не надо одёжу мять.             Но кошечки не знали покоя и были полны шаловливых затей. Стоило отвернуться, как одна из них уже примеряла красивую белую шубку Веснянки.             — Меньшата! Тебе кто разрешил? — И Огнемира принялась вытряхивать девочку из чужой шубки.             Вторая кошечка, Награда, тем временем добралась до шапки и рукавичек Косаны и уже щеголяла в них. Огнемира, воскликнув: «И впрямь шило у вас, что ли, в одном месте сидит?» — отобрала у неё вещи своей избранницы и положила на место.             А тем временем появилась матушка Травица — пышная белогорская красавица с величавой осанкой и лёгкой, скользящей поступью. Лебёдушкой она выплыла из глубины дома и поклонилась:             — Ну, вот и пожаловали, долгожданные вы наши! Гостьями вас не зову, потому как гости приходят и уходят, а родные люди остаются! Ждали мы вас, заждались уж!             — Здравствуй, матушка Травица, — в ответ поклонилась Косана, а Малоня с Веснянкой последовали её примеру.             Хозяйка, поочерёдно поцеловав Косану и Огнемиру, окинула их тёплым и искрящимся от удовольствия взглядом.             — Вот сразу видно, когда сама Лалада два сердца вместе соединила! Это всегда видно, — промолвила она с улыбкой. — Вы как две половинки одного яблочка, детушки! Хоть и разные с виду, а сердца ваши как одно бьются.             От её приветливой и уютной, как большой и духовитый пирог, ласки у Косаны на сердце потеплело, а к глазам подступили светлые слёзы. Да! Она чувствовала себя здесь по-настоящему дома — с первых мгновений, едва только переступила порог.             — А это у нас кто? — переведя ласковый взор на Веснянку, спросила матушка Травица.             — Это наша с Косаной приёмная дочка, Веснянка, — сказала Огнемира, обнимая застенчиво прильнувшую к ней девочку. — Была она прежде сироткой, но теперь у неё и родительницы есть, и тётушка Малоня.             — За гостинцы тебя благодарим, добрая хозяюшка, — с поклоном вставила слово Малоня. — Нам они в крепости целым пиром праздничным показались!             — Вот и на здоровье, — с улыбкой ответила Травица. И добавила, посерьёзнев: — Огнемирушка сказывала, что вам туго пришлось... Хвала Лаладе, что направила она к вам стопы княгини нашей Драгославы, которая вас от тягот избавила! Ну, теперь уж всё худое позади, теперь вы дома. По обычаю с дороги баньку посетить надобно, сейчас дочкам скажу, чтобы истопили!             Она позвала Радоню и Румянку — двух юных белогорских дев с толстыми и тёмными, шелковистыми косами. Радоня сияла расцветом своего девичества, а Румянка ещё не вышла из отроческой поры. Получив распоряжение насчёт бани, дочки поклонились и живо побежали его исполнять — накинули изящно сшитые полушубочки до колена, надели шапки и быстроногими козочками выскочили из дома. Хозяйка между тем осведомилась, обедали ли Косана с Веснянкой и Малоней в крепости; получив утвердительный ответ, она, тем не менее, сочла своим долгом попотчевать их «чем богаты». Она не верила, что их в крепости могли хорошо кормить.             «Чем богаты» было выставлено на стол. Это оказались оставшиеся после обеда блины, которым не хватило начинки, и пирожки с капустой. Возмещая отсутствие начинки, к блинам хозяйка подала сметану и малину в меду — либо на выбор, либо то и другое вместе, уж кому как вкуснее.             — Огнемирушка, и ты садись вместе с ладушкой своей к столу, — позвала Травица.             — Да я ведь уж обедала, не голодна пока, — засмеялась та.             — Ну ничего, я тебе простокваши из погреба достану, хочешь? — ласково уговаривала хозяйка. — С малиной в меду намешаешь — ох и вкусно будет!             — Матушка, ты так потчуешь, что отказаться было бы просто злодейством, — со смешком ответила Огнемира, садясь за стол рядом с Косаной.             — А нам, а нам? — хором запросили Меньшата с Наградой. — Мы тоже хотим!             — Чего вы, прожоры, хотите? — с напускной строгостью спросила матушка Травица. — Простокваши или блинов с пирожками?             — Всего, матушка, всего! — отвечали те, нетерпеливо ёрзая на лавке за столом и пожирая яства блестящими глазёнками.             Несомненно, свой обед они съели своевременно, но и дополнительной возможности полакомиться вкусненьким не хотели упускать. По сравнению с ними, крепенькими, румяными и пышущими белогорским здоровьем, худенькая и бледная Веснянка смотрелась, как привидение. Девочка не знала сытой жизни, получая лишь урывками добро, ласку и угощения — сначала от «господина посла», потом от «человека с горячими ладонями». Гостинцы из корзинки её просто очаровали, а сейчас она сидела за самым настоящим белогорским столом в добром, уютном и хлебосольном доме, не веря своему счастью.             Косана, с улыбкой переглянувшись с Огнемирой и взяв пирожок, замешкалась — залюбовалась его румяными боками. Пока она отщипнула кусочек, пока прожевала и проглотила, юные кошечки уже по целому пирожку слопали и потянулись своими загребущими руками к блинам. Матушка Травица намазала два блина малиной в меду, а сверху сметаной, после чего вручила младшим дочкам. Те, конечно, сразу перепачкались: и рты, и щёки, и носы у них оказались в сметане.             — Куда вы так торопитесь? Никто у вас не отнимает, не жадничайте, — строго приговаривала матушка Травица.             Веснянка, видя, с какой скоростью еда исчезает в их прожорливых ртах, начала опасаться, что ей ничего не достанется. Она торопливо ела пирожок, набивая щёки и с трудом жуя, а в другой руке у неё был свёрнутый треугольничком блин, также намазанный сладким медово-ягодным лакомством и сметаной. Прожевав кусок пирожка, Веснянка впивалась зубами в блин, потом возвращалась к пирожку — и так далее. Травица окидывала её материнским жалостливым взглядом, качая головой:             — Худенькая-то какая, бледненькая... Ну ничего, ничего. Откормим!             Дабы баня хорошо прогрелась и набрала необходимый жар, требовалось некоторое время. Этого времени как раз хватало, чтобы немного переварить угощение, ибо париться сразу после плотной еды не следовало. Хозяйка, попросив прощения, сказала, что ей нужно вернуться к стряпне: вечером придут из кузни Стоислава со Своятой, а тружениц кормить надо.             В ожидании бани Огнемира, которая взяла сегодня в кузне выходной, показала дом, провела по всем комнатам, всё рассказала. Жилыми были и нижняя, и верхняя части дома, также имелся обширный погреб-ледник с припасами. У главы семейства с её супругой была отдельная опочивальня наверху, которая обеспечивала уединение; комната оказалась совсем невелика, из обстановки там находилось только супружеское ложе, а под потолком располагались отгороженные вышитой занавеской полати, на которых можно было и спать, но сейчас там хранился домашний скарб.             К супружеской спальне примыкала светлица с тремя окнами, в которой хозяйка и дочки-девы шили, вышивали, вязали, пряли. У окон стояли столики для рукоделия, снабжённые целым рядом полочек и отделений под столешницей. На этих полочках хранились рукодельные принадлежности. Всего столиков было три: два поменьше и один широкий, предназначенный для раскладывания ткани и раскроя одежды. Сидеть рукодельницы могли на деревянных креслицах со спинками и подставками для ног, для удобства и мягкости подкладывая под себя подушечки. Пяльцы для вышивки имелись и маленькие, ручные, и настольные, на подставках. Здесь тоже под потолком располагались полати; впрочем, ими были снабжены почти все комнаты. Потолки имели достаточно большую высоту.             У старшей дочери-кошки, Свояты, также наверху была своя комнатка — единственная без полатей и довольно тесная. Каморка эта, отделённая деревянной перегородкой, оказалась частью комнаты большего размера. За деревянной стенкой жили дочки-девы, Радоня с Румянкой, и на их части как раз находились очередные полати.             Нижняя часть дома включала в себя горницу — самую просторную и лучшую комнату для общих трапез и приёма гостей, к ней примыкала небольшая комната, в которую труженицы кузни удалялись умываться и переодеваться после работы. Здесь также при необходимости можно было разместить гостей с ночёвкой — на лавках вдоль стен и на полатях под потолком. Ещё внизу располагалась кухня или, как она здесь называлась, приспешня. К ней снаружи примыкала хозяйственная пристройка, где хранились орудия для работы в саду и в поле, стояла огромная бочка для воды и располагался верстак, на котором глава семейства и её старшая дочь могли что-то мастерить. Дневной свет на верстак падал через окно.             Изнутри к кухне примыкала маленькая комнатка для хранения домашнего скарба. Сюда и поселили Огнемиру, она спала на полатях вместе с Меньшатой и Наградой.             Для скотины и птицы предназначались два помещения — зимний хлев и летний загон. Зимний хлев был, по сути, пристройкой к жилому дому и защищал домашнюю живность от морозов.             Об отоплении в белогорском доме следовало рассказать особо. Оно имело необычное устройство, в котором тоже не обходилось без волшбы! Обычно в доме устраивали две печи. Кухонная использовалась для стряпни и частично для обогрева, а вот вторая, домовая, существовала только для отопительной цели. Она была очень большой и располагалась в нижней части дома, в самом его сердце, в нежилом межкомнатном пространстве. Клали эту печь одновременно со строительством самого жилища, соединяя её с ним внутренними стальными прутами и пластинами, покрытыми узором особой волшбы — не оружейной, а домашней. Сетка этих стальных вставок окутывала весь дом и пристройку для скотины — а точнее, была проложена в каменной толще стен. По ней и передавалось тепло от домовой печи. Благодаря волшбе сталь не ржавела десятилетиями и столетиями, не истлевала, не рассыпалась и служила внутренним тепловым «костяком» белогорского жилища. Стальная тепловая сетка пронизывала каменную кладку, как кровеносные сосуды пронизывают тело, поэтому и не требовалось устанавливать дополнительные печи в жилых комнатах наверху. Там грели сами стены и даже пол. Причём топить домовую печь можно было не каждый день даже в морозы, волшба очень долго сохраняла тепло: в холодную осенне-весеннюю погоду — до четырёх-пяти дней, а в зимнюю стужу — до трёх, что неплохо сокращало расход дров. Кухонную-то печь, конечно, приходилось топить чаще, ведь кушать хочется всегда. Её тепло также отчасти уходило в обогревательную сетку дома, что позволяло нагружать домовую печь работой реже.             К тому же, сама каменная кладка выполнялась мастерицами-каменщицами не просто так, а с особым искусством. Каменщицы, как и оружейницы, также брали свою силу от Огуни, ведь земные недра — это не только огонь, но и каменная твердь. Мастерицы каменного строительства обладали не только способностью использовать лишь одни свои руки в качестве основного орудия работы, но и возводить постройки с неизменной белогорской добротностью. Зимой дом был тёплым, а в зной служил прохладным убежищем. В летнее время, когда обогрев не требовался, кухонную печь можно было отсоединить от общей домашней сетки, просто вынув её четыре подвижных стальных крючка из стенных петель. Волшба размыкалась, и печь больше не отдавала тепло всему дому, грела только кухню. Количеством вдетых крючков — от одного до четырёх — также определялось, сколько тепла печь отдаст дому, а сколько оставит себе на нужды стряпни. У отопительной печи такой возможности не было, она соединялась с домом неразъёмным способом. В переходную осеннюю и весеннюю пору, когда снаружи царило нечто среднее между теплом и холодом, а ночи были весьма зябкими, для домашнего уюта порой хватало тепла от одной лишь кухонной печи, а к домовой прибегали только в крепкую, уверенную стужу. Осенью — с конца месяца листопада (октябрь — прим. авт.), весной — до середины или первой трети снегогона (апрель — прим. авт.). Конечно, эти примерные сроки колебались: и весна случалась ранняя, и осень бывала тёплой. Словом, топили по надобности, зубами стучать себя не принуждали, но и перерасхода дров тоже старались избегать, бережно относясь к лесным богатствам Белогорской земли.             У Косаны, конечно, сразу назрел вопрос:             — А почему же в крепостях нет такого? Почему там не все покои тёплые?             — Очевидно, из соображений бережливости, — объяснила Огнемира, которая уже успела многое узнать о белогорской жизни. — Чтобы меньше печей строить и дров меньше тратить. Ведь одна печь тоже не до бесконечности обогревает, у неё есть свой запас тепла, свой предел возможностей. Но и холодным частям крепостного жилья кое-какого тепла всё же перепадает, иначе в них было бы так же студёно, как снаружи. Да и к холоду дочери Лалады выносливы. Это вы мёрзли и в одежде спали, потому что вы — люди, а кошкам так много обогрева не требуется, они бы даже не пожаловались, живя на вашем месте. А вот девы белогорские — те более нежные, да. Поэтому в тёплых покоях живут дружинницы с супругами и детьми. Не все ведь в крепостях холостые, есть и семейные — особенно те, кто званием постарше рядовой ратницы.             Да, немало было применений у волшбы, творимой руками оружейниц. Служила она и мирным целям: согревала дома, вплеталась в украшения, даже рукодельницам помогала творить волшебную белогорскую вышивку. Да, ведь иголочки-то тоже были не простые... Стальные части белогорского плуга резали землю, как масло, сберегая силы, да и прочие хозяйственные орудия, при изготовлении которых применялась волшба, были необыкновенно легки и приятны в использовании, в самом прямом смысле помогая своей владелице в любом труде.             Наконец баня была готова, о чём хозяйские дочки и сообщили. Радоня предупредила:             — Венички берите по своему желанию: есть берёзовые, есть дубовые, а есть с травками целебными. Самая сильная из травок — яснень-трава. Она и лечит, и очищает. С виду она проста и неказиста, но сила в ней великая.             Очистительную мощь этой травы Косана и Веснянка с Малоней в полной мере ощутили на себе, и её действие их даже напугало. Как же тут не испугаешься, когда от похлопывания веником, в который добавлена эта чудо-травка, на коже проступает какой-то чёрный пот? Чёрные капли сочились изнутри и появлялись снова и снова, сколько они ни пытались их смывать.             — Ой, что это? — испуганно воскликнула Веснянка. — Из нас какая-то грязь льётся!             Косане подумалось, что очень уж это похоже на ту дрянь, которая вышла у них горлом после воды из Тиши. Чёрный пот походил на разведённую водой сажу и выступал по всему телу. Право слово, до бани они выглядели гораздо чище, а сейчас будто сквозь дымоход пролезли.             — Не пугайтесь, мои родные, — успокоила Огнемира. — Видимо, травка выгоняет из вас то, что водица из Тиши не дочистила.             У неё самой никакого чёрного пота и в помине не было, но она и испытание водой на границе Белых гор прошла легко: так переплавила её Огунь в своём чреве, что никакой грязи в ней не осталось, всё сгорело. Косана же, сжав в руке стебель сушёной яснень-травы, размоченный в кипятке, увидела у себя на ладони чёрную полосу. Но это не трава пачкала кожу, это выходила наружу грязь.             — Да, хорошо же травка чистит! — воскликнула Огнемира. — Только посмотрите, какая пакость с вас течёт!             — Когда она уже перестанет течь? — захныкала Веснянка. — Когда это кончится? Мне боязно!             — Непременно кончится, — ласково утешала Огнемира. — Не бойся, моё солнышко.             Париться до чистого пота им пришлось немало: семь заходов в парилку они сделали, прежде чем чернота прекратила выделяться. Один из веников с яснень-травой Огнемира оставила в кипятке, чтоб от него шёл целебный дух, наполняя парилку.             — Дышите яснень-травой, родные мои, — приговаривала она. — Всей грудью её дух втягивайте! Вёснушка, сядь и наклонись над веником. Вдыхай пар целительный.             Подышали над веником все по очереди, после чего у них отошла грязноватая мокрота из горла. Но уже не чёрная, и то хорошо. Закончив это непростое очищение, они отдыхали и обсыхали в предбаннике, а горячие ладони Огнемиры сушили им волосы. Веснянка, всё ещё под впечатлением от тягостного зрелища выходящей через кожу черноты, морщилась и всхлипывала, и Огнемира усадила её к себе на колени, обняла.             — Ну, ну, Вёснушка... Всё позади, всё закончилось. Да, непростая вышла банька... Но оно того стоило. Это нужно было сделать. Надо ещё у матушки Травицы спросить: может, вам стоит и внутрь отвар яснень-травы принять.             Веснянка жалобно заплакала:             — Я боюсь его пить! А если опять чёрная жижа горлом пойдёт? Она страшная!             — Вёснушка, ягодка, солнышко! — покрывая её лицо быстрыми поцелуями и вытирая ей слёзы, нежно успокаивала Огнемира. — Страшнее, если она внутри останется. Ничего, ничего, моя голубка... Ничего, я с тобой. И вся сила Белых гор с тобой, ничего не бойся. А может, и не осталось уже ничего. Или совсем капелька осталась... Тогда и вовсе нечего страшиться.             Обсохнув, они вернулись в дом. Там уже стоял такой густой дух вкусной еды, что сомнений не оставалось: ужин готов.             — Хорошо ли попарились? — приветливо спросила хозяйка, выходя им навстречу. И, заметив на лице Веснянки следы слёз, спросила участливо: — А что это у нас Вёснушка такая невесёлая? Не по нраву банька пришлась?             — Банька хорошая была, матушка, — ответила Огнемира. — Не только приятная, но и очень полезная. Очень нужная.             Она рассказала о прошедшем очищении от черноты и спросила насчёт отвара яснень-травы, и Травица, задумчиво сдвинув брови, промолвила:             — Может, и стоит отвар попить. Я ещё с супругой об этом посоветуюсь, Стоиславушка своё слово мудрое скажет — тогда и решим.             Свечерело, и из кузни наконец вернулась глава семейства со старшей дочерью. Но вошли они не одни: Своята тащила под мышками сестрёнок-кошек, которых только волоком можно было затащить с уличных игр домой. Меньшата с Наградой брыкались и громко возмущались с кошачьими подвываниями. Впрочем, Своята знала волшебное слово, способное их укротить:             — Тихо, мелюзга, тихо! Сейчас ужинать сядем!             Вой и мяв поубавился: заслышав слово «ужинать», девочки-котята притихли, а вскоре и совсем успокоились. А взор пронзительно-синих глаз мастерицы Стоиславы поочерёдно остановился на Косане, Малоне и Веснянке, которые разом оробели: каждая из них ощутила себя прочитанной от корки до корки книгой, и ни одна буква от этих цепких глаз не ускользнула. Впрочем, холодящего и тяжёлого, обездвиживающего страха эти глаза не вызывали, только почтительную, благоговейную робость. Они не были ледяными, не были лютыми, беспощадными и враждебными, но выдерживать их взгляд с непривычки оказалось непросто. Никто не мог войти в этот дом с дурными помыслами: его тут же вывели бы на чистую воду эти пронизывающие очи... Ну а доброму гостю с чистым сердцем бояться было нечего.             Косана склонилась с глубоким почтением, Малоня последовала её примеру. Если Глазату, женщину-кошку с не менее внушительной наружностью, тётушка и в грош не ставила, а перед княгиней простёрлась ниц после чудесного исцеления Веснянки, то Стоиславе даже делать ничего не пришлось, чтобы вызвать в ней душевный трепет. Тётушка мгновенно кожей ощутила: вот уж кому надо кланяться! Причём безоговорочно. Если других Малоня судила по делам, то в Стоиславе и без поступков было нечто зачаровывающее. Ну а Веснянка так оробела, что спряталась за Огнемиру.             — Мастерица Стоислава, это моя избранница, княжна Косана, это тётушка Малоня, а это... — Огнемира замешкалась, оборачиваясь в поисках девочки, обнаружила её позади себя и мягко вывела вперёд. — А это Веснянка, наша приёмная дочка.             Оружейница кивнула.             — Забрала своих из западных земель, значит? Вот и славно, нечего им там делать, — сказала она.             В её голосе гудел отголосок поющей под кузнечным молотом стали, и от его звука поневоле хотелось съёжиться и притихнуть, хотя оружейница вовсе не кричала, а разговаривала спокойно. Просто гул этот слышали не уши, он раздавался в душе — чистый, торжественный и величественный, протяжный и пробирающий до мурашек. Глава семейства сказала «своих», и сердце Косаны робко согрелось, будто солнечный луч его приласкал. Это слово из уст Стоиславы стоило дорого, а то, пожалуй, и вовсе цены не имело. Это был щедрый задаток благосклонности, дарованный с необычайным великодушием, и теперь Косана ох как боялась его не оправдать, оказаться недостойной!             Своята хоть и весьма походила на родительницу, но была мягче, улыбчивее, а может, просто ещё не успела заматереть и стать этакой незыблемой громадой вроде той горы с огромными ступенями на склоне. Сестрички-кошечки висли на ней, и она с тёплыми искорками во взоре сгребла их в охапку и расцеловала в румяные мордашки. Ей пока не хватало зрелой степенности, ещё блестел в её глазах молодой задор, хотя, впрочем, и надёжность уже чувствовалась — просто сквозила и проступала, как проглядывало величавое достоинство в каждом отточенном, несуетливом движении её родительницы. Спустив сестрёнок на пол, она с дружелюбным любопытством посмотрела на Косану и тётушку, а Веснянка вызвала в уголках её губ улыбку.             Без лишних слов Стоислава направилась умываться и переодеваться, молодая оружейница последовала за ней, а матушка Травица чинно и степенно подавала им воду, полотенца и чистые рубашки: так уж было заведено, и в обычае этом сквозила любовь, забота и уважение. Уха Косаны тепло коснулся шёпот Огнемиры:             — Подашь мне умыться, когда я завтра из кузни приду? Давно об этом мечтаю...             Окутанная мурашками, Косана улыбчиво шепнула в ответ:             — Своими руками тебя умою, ненаглядная моя.             Оружейницы вернулись. Стоислава села во главе стола, и её внимательный взгляд остановился на Веснянке. Поманив девочку рукой, она сказала:             — Поди сюда, дитя моё.             Охваченная трепетом и застенчивостью, Веснянка опять прильнула к Огнемире, и та, шепнув: «Иди, не бойся», — мягко подтолкнула её вперёд. После нескольких несмелых шагов девочка остановилась, Стоислава протянула к ней руку:             — Не робей, голубка. Иди поближе.             Веснянка подошла ещё, и старшая оружейница привлекла её к себе, усадила на колени. Одной рукой бережно обнимая её, второй она поймала её лицо за подбородок и приподняла, заглянула в глаза.             — Чую думы неспокойные в тебе, милая. Что тебя изводит, что гложет? Тебе тут нечего страшиться, никто тебя не обидит. О чём же тревога твоя, о чём тужишь ты?             Теперь её голос звучал не со стальным гулом, а с бархатистым теплом, мягким и обволакивающим, как дуновение летнего ветерка. Он так и манил нырнуть и завернуться в него, как в одеяло, и не было бы убежища более надёжного и уютного. Мягко выманивая правду наружу, этот голос не давил, не грозил, не запугивал, хотелось ему довериться и открыться, излить душу до донышка.             — Я... Я боюсь отвар яснень-травы пить, — прошептала Веснянка. — Вдруг из меня опять чёрная страшная жижа выйдет... Я её боюсь...             Тёмные брови оружейницы сдвинулись.             — Чёрная жижа? — повторила она задумчиво.             Травица подошла и тихо поведала о случившемся в бане. И спросила:             — Как думаешь, Стоиславушка, может, попить им отвара?             Глава семейства нахмурилась в суровом раздумье, поглаживая Веснянку по голове.             — Да, дела на западе и впрямь нехорошие творятся, — промолвила она наконец. — Что ж, думаю, отвар не помешает. Не повредит уж точно, только настоять его покрепче надо, подольше, чтоб вся силушка яснень-травы в водицу ушла. И лучше всего настоять его на водице из Тиши и медку тихорощенского добавить. Вот тогда будет и впрямь могучее средство!             — Хорошо, моя родная, так и сделаем, — отозвалась Травица. — Ну что, на стол подавать?             Стоислава кивнула.             — А то как же! Яства на весь дом пахнут, так в рот и просятся! — И её суровые губы тронула улыбка.             Веснянка соскользнула с её колен, и спустя ещё какое-то время её глаза оставались зачарованными, задумчивыми, она словно не могла опомниться. Вроде и не страшно было сидеть на коленях у этой суровой женщины-кошки с пронзительными глазами, и ласка её тяжёлой сильной руки удивительно нежно и бережно коснулась волос девочки, а выйти из-под этих чар ещё долго не получалось. Юные кошечки подбежали к родительнице, мурлыкая и ластясь, и Стоислава взяла их к себе на колени, прижала к себе и поцеловала, погладила темноволосые головки.             На ужин была пшённая каша с сушёной смородиной и дроблёными орехами, запечённая целиком репа с начинкой из рыбы, лука и сметаны, а также щи из курятины и квашеной капусты. Так вот что издавало такое чарующее благоухание на весь дом! Вкусные, наваристые, основательно протомлённые в печи с обеда и до вечера, они были сдобрены сушёной зеленью — укропом и щавелём. Кроме капусты в них плавали яркие кусочки моркови, а обжаренный лук хозяйка добавила незадолго до подачи. Набитая рыбой репка имела вид горшочков; серединки были вынуты, на их место вложена начинка, а срезанные кончики с хвостиками лежали сверху крышечками. Глубже всего в печке созревала-поспевала эта репка, плотно уложенная в широкую глиняную латку (посуда овальной формы с невысокими бортиками — прим. авт.), запекалась, окружённая пышущими малиновым жаром угольками, и бока у неё вышли румяными, поджаристыми, кое-где даже корочкой схватились.             — Это что за чудо-репа у нас в огороде выросла? — шутливо молвила Стоислава, глянув на Веснянку. — Такой репы вы там, на западе, и не едали сроду! Только у нас такая растёт — сразу с рыбой внутри!             — Матушка Стоислава, разве такое бывает? Где ж это видано, чтобы рыба с репой росла? — воскликнула Меньшата.             — То есть, репа с рыбой, — поправила её Награда.             — Да, — согласилась с поправкой сестрица. — Репа в земле растёт, а рыба в воде плавает.             — Молодо-зелено! — усмехнулась глава семейства. — Вот поживёте с моё — и не такое повидаете.             После ужина все ещё немного посидели в горнице. Радоня спела песню под задумчивый перебор гусельных струн, и её голос хрустальным ручейком лился, серебряными колокольцами перезванивался. Потом душу в песне излила сама хозяйка — прямо из глубин своей большой мягкой груди. В её пении уже разливалась могучая и широкая река, вольная и неудержимая, сверкающая на солнце и гремучая на каменистых порогах. Потом гусли взяла Своята, и её песня низверглась рокочущим водопадом с седыми холодными струями, одетыми радугой из брызг в полуденных лучах. К её голосу тоненькими и нежными птичьими трелями присоединилась Румянка, прильнув к плечу старшей сестры и мечтательно-ласково заглядывая ей в лицо снизу вверх. Хорошо они спели вдвоём, ладно и стройно — и впрямь будто пташка над водопадом порхала и чирикала.             Заслушалась Косана, прижимаясь к плечу избранницы, а с другой стороны к Огнемире прильнула Веснянка. Та обняла обеих за плечи и поочерёдно поцеловала. Разве мог быть скучным такой вечер, наполненный песнями, сплочённый взаимной семейной приязнью, пропитанный домашним теплом и уютом? Уткнувшись в плечо возлюбленной и прикрыв глаза, Косана прислушивалась к мягким перекатам пушистого, мурлычущего счастья у себя внутри. Да, всё так... О таком она мечтала! И уж ни на что иное не променяет. Никогда!             Теперь, когда у Огнемиры появилась лада-избранница, им требовалось более уединённое место в доме, и матушка Травица приготовила им постель на полатях в светёлке, убрав оттуда лишние вещи. Работали-рукодельничали в этой комнате только днём, а ночами она пустовала, так почему бы не поселить там молодую пару? А Веснянку и тётушку Малоню устроили на полатях в комнате у Радони с Румянкой. Всем места хватило, никто не остался обижен.             Под одеяло Косана нырнула в сорочке, но горячие руки возлюбленной её стянули и отбросили, и та упала с полатей. Поднимать уж не стали, не до того было, ведь губы крепко и ненасытно слились в поцелуе. Размыкая колени и впуская Огнемиру в их страстный обхват, Косана ощутила рождение пламенного цветка, лепестки которого трепетали в ожидании проникновения. Всё её нутро ожидало сияющего древа, жаждало растворения в огнедышащем золоте, а Огнемира раскинула на все полати мерцающий уютным светом узор.             А ведь скоро у них будет свой дом... Свой сад, своё ложе любви, свой тёплый и волшебный кров над головой, своя печь-сердце, пронизывающая надёжные каменные стены горячими стальными сосудами. От этих счастливых мыслей Косане становилось ещё слаще, ещё упоительнее, и слёзы из расплавленного золотого света лились из её глаз с каждым страстным толчком, с каждой вспышкой огня, переполнявшего её по сияющим древесным жилам единения.             Да, это оно... Самое нужное, самое прекрасное, единственное.