Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Более сладостного, счастливого пробуждения Косана в своей жизни не помнила. На потолке лежал слабый отсвет уже почти совсем угасшего золотого узора, не обременённое одеждой тело касалось горячего тела Огнемиры, а сильная рука избранницы обнимала Косану. Дыхание тепло щекотало щёку.             Косана любовалась самыми прекрасными, самыми пушистыми на свете ресницами. Рука девушки поднялась и дотронулась пальцем до гладкого виска, заскользила выше, нащупала основание косы, которая тёмной змейкой с золотыми ниточками-прожилками вольно раскинулась где-то сзади. Вытащив её к себе, Косана уткнулась в её метёлочку носом, улыбчиво морщилась от щекотки волосков и не сводила с возлюбленной пристального, ненасытного взгляда. Суровая красота точёных черт, упругая твёрдость мышц под гладкой кожей, умопомрачительные изгибы тела — самые совершенные, какие когда-либо создавала природа. Не просто природа, а огненная мать в своём чреве. И такое удивительное чудо тихо посапывало рядом, утонув головой в подушке! Самой безупречной головой, которой Косана тоже не могла налюбоваться. Это стало для неё каким-то особым тайным удовольствием — разглядывать со всех сторон, скользить взглядом по этой правильно-округлой, блестящей поверхности. Так чисто не могла выбрить никакая бритва, эту причёску сделала сама Огунь. А вот щёки избранница брила сама, поэтому они кололись незримыми щетинками, срезанными пеньками волос, которые начинали ощущаться уже спустя день после обработки лезвием. Иногда Косане не хватало этой пушистой щекотки, когда она зарывалась кончиками пальцев в поросль на щеках Изенфред... Удивительно, как быстро она отвыкла от старого имени. В неё корнями вросла уверенность, что её избранницу всегда звали Огнемирой. Да ведь и не звала она никогда возлюбленную тем навьим именем, всё соколом ясным называла... Хорошим, ненаглядным, родным. С тех пор почти ничего не изменилось, только хороший стал хорошей, ненаглядный — ненаглядной.             Но ведь и правда не могла Косана наглядеться на эту безукоризненную красу, до восторженных мурашек утопала в ней, не находя ни одного изъяна. Зарывшись губами в метёлочку косицы Огнемиры, девушка вдыхала запах травяного отвара, которым они в бане ополаскивали волосы. Вчера вечером матушка Травица поставила настаиваться яснень-траву в горшочке, по совету супруги взяв воду из Тиши; горшочек, укутанный полотенцем, стоял в тёплом месте на печке и ждал своего часа.             Вздох... Ресницы Огнемиры дрогнули, и Косана затаилась, ожидая первого проблеска, первого лучика взгляда. Так чудесно, так сладко было ловить его сердцем и душой, будто утреннюю зарю!             — М-м... Чего смотришь, ягодка? — заспанно-ласково проронила Огнемира, мерцая золотыми огоньками в пушистом прищуре.             — Любуюсь тобой, ненаглядная моя, — шепнула Косана, кончиком пальца гладя то шелковистую бровь, то скулу, то опять поддаваясь соблазну скользнуть по виску, а потом пробраться дальше, на затылок. — Какая ты красивая... Самая-самая.             Горячая, налитая тяжёлой земной мощью рука шевельнулась, тугие мышцы ожили, заиграли — Огнемира подгребла Косану к себе поближе, прижала сладостно-крепко, обдала губы дыханием.             — Самая-самая — это у меня ты, моя сладкая... И не спорь со мной.             Какие могли быть споры, когда Косана вся растеклась, растаяла от жаркой и нежной силы, с которой возлюбленная её обнимала? Она замерла с блаженной улыбкой на лице и прикрытыми от наслаждения глазами. Так можно было обниматься бесконечно, но в доме уже шевелилась утренняя жизнь, настала пора вставать и приниматься за дела. Оружейницам и Огнемире — идти на работу в кузню, а всем остальным — за домашние хлопоты браться. А их было много...             — Ну... Подниматься будем, что ли, — зевнула Огнемира. — Там уж, слышу, шуршит кто-то...             Она первая соскользнула с полатей, бесшумно и пружинисто приземлившись на пол, подобрала выброшенную в пылу страсти сорочку и подала её Косане. Та, перевернувшись на живот и подпирая руками голову, наблюдала, как избранница одевалась. Портки, потом обмотки-онучи, потом сапоги и короткая белогорская рубашка с вышивкой по подолу, рукавам и вороту. Так, сверху глядя, от женщины-кошки и не отличить, но когда Огнемира подняла лицо, чтобы бросить на Косану золотисто мерцающий и нежный взгляд, сразу проступило что-то отчётливо-волчье и в разрезе её огненных глаз, и в очертаниях губ. У кошек были мягкие лица, а у Огнемиры — гораздо резче, суровее. Но Косана любила каждую чёрточку этого прекрасного лица.             Натянув сорочку, Косана стала спускаться с полатей по деревянной лесенке. По её ногам заскользили горячие ладони, шаловливо забрались под подол, накрыли ягодицы.             — Родная, не шали, — захихикала девушка. — Щекотно! Я упаду сейчас... Ай!             Очутившись в крепких объятиях избранницы, она открыла зажмуренные глаза. Разве могли эти сильные руки позволить ей упасть? Обняв Огнемиру за шею, Косана потёрлась носом о её нос, а та покружила её на руках, шепнула:             — Даже не верится, что ты дома, со мной, горлинка...             Косана могла бесконечно тонуть в окутывающих её бархатистых складках волчьей хрипотцы; одной рукой она обнимала Огнемиру за шею, второй поглаживала её затылок. Наконец избранница её отпустила, напоследок не устояв перед соблазном обхватить через ткань сорочки и слегка сжать ягодицу. Косана таяла и млела от бесстыдного наслаждения, ей постоянно хотелось, чтобы её хватали и тискали любимые руки. Чего теперь стесняться, что таить? В ту горькую прощальную ночь у гаснущей печки она даже мечтать не могла обо всём этом... А теперь у самых нужных на свете горячих рук были все законные основания обнимать её и вот так беззастенчиво, по-хозяйски лапать за мягкое место пониже спины. Они принадлежали друг другу душой и телом, и этой осязаемой, восхитительной телесностью Косана не могла насытиться. Все препятствия рухнули, горечь сменилась медовой сладостью, а тоскливая и холодная тьма — ласково окутывающим сердце светом.             Обе оружейницы уже встали и разгоняли по телу кровь перед трудовым днём: Своята разминала плечи, вращала руками, потом отжалась от лавки три-четыре десятка раз, а Стоислава, выкатив из угла большой камень, поднимала его над головой. Слышалось журчание и плеск: матушка Травица наполняла ушат водой для умывания — холоднющей, из той большой бочки в хозяйственной пристройке.             Умылись все холодной водой, а чтобы оружейницы могли привести в порядок головы, нужна была горячая. Греть её в печке не требовалось: Огнемира опустила в ушат раскалённую руку, и вскоре Стоислава со Своятой обмотались мокрыми горячими полотенцами. Белогорским бритвам даже мыло не требовалось, волшба и так прекрасно работала; Огнемира помогла Стоиславе с затылком, а Своята сидела на лавке, подставляя голову ласковым матушкиным рукам. Скользнув пальцами по щекам и глянув на себя в медную пластинку зеркальца, Огнемира решила, что сейчас и так пока сойдёт, а вот вечером надо будет побриться. Негоже любимую щетиной царапать в нежных местечках.             Потом матушка Травица поставила на стол крынку с простоквашей. Раскладывая её большим деревянным черпаком по мискам, она спросила:             — Малинки в меду хотите, родные? С простоквашей-то — милое дело!             Стоислава не была большой любительницей сладкого, а Своята с Огнемирой не отказались. Зачерпнув из горшочка тягучее ягодно-медовое лакомство, Травица отправила им в миски по большой ложке.             Косана к утреннему перекусу не присоединилась: ужин был такой плотный и обильный, что есть до сих пор не хотелось. Одевшись, она принялась разглядывать рукодельные принадлежности и оставленные на столиках незаконченные работы — длинную рубашку и передник. Рубашка, судя по размеру, была на стройную молодую девушку, передник — тоже.             Косана увлекалась изучением узоров вышивки и чуть не пропустила уход избранницы на работу: оружейницы и Огнемира уже надевали в сенях кафтаны и прятали под шапки свои косицы. Коса сворачивалась вокруг своего основания, а шапка надевалась немного набекрень, открывая один висок — так старинный обычай предписывал труженицам кузни носить головной убор. На дворе ещё совсем темно было, морозно, Стоислава с дочерью уже вышли, а Огнемира задержалась в сенях и обернулась — тут Косана и влетела в её объятия.             — В обед свидимся, моя радость, — шепнула та, и их губы слились в быстром, но крепком поцелуе.             А матушка Травица уже созывала всех умываться. Меньшате с Наградой не нравилось окунать лицо в бодрящую холодную воду, но матушка пообещала дать им их любимое лакомство — орешки в меду. После такого умывания лицо горело, к щекам прилил жар, а у Травицы уже было готово следующее средство — вытяжка из целебных трав на льняном масле. Её следовало мягко вбивать подушечками пальцев в кожу, чтоб та была здоровой, мягкой и нежной. Травица и себе это снадобье наносила, и дочкам с Косаной велела делать то же самое. Тётушка Малоня считала, что ей красота уж ни к чему, но Травица была иного мнения.             — Зря, Малонюшка! Наше белогорское маслице из льна никому не помешает, только на пользу пойдёт! А травушки, которые ему свою целебную силу отдали, всё только самое лучшее взяли из землицы нашей.             Поддавшись её ласковым уговорам, Малоня тоже намазала себе щёки маслом. А Меньшата с Наградой, доев орешки в меду, по поручению матушки таскали дрова к домовой печи, которую пришла пора топить. Вскоре весело затрещало пламя, а Косане показалось, что по всем стенам раздаётся тихое пощёлкивание.             — Это волшба пошла работать, тепло по дому разносить, — объяснила Травица. — Три дня не топили, от стряпни тепла хватало, да вот морозец прижал, разгулялся, залютовал — надо жара добавить.             Косана не сводила зачарованных глаз с этой печи, словно та была каким-то волшебным живым существом с огненной пастью. Юные кошечки подкидывали поленья, и топка их поглощала одно за другим. Да, немало дров она ела, но этого жара потом должно было хватить надолго благодаря волшбе.             — Вон, вон там начинается сетка, — показывая пальцем, рассказывала Меньшата. — Видишь, стальные стержни из печи выходят и в стену вонзаются? Вот по ним волшба и идёт.             Тётушка Малоня, опытная кухарка, сразу вызвалась помогать Травице со стряпнёй: она не желала оставаться праздной гостьей, стремилась отплатить за добро, с которым её приняло семейство Стоиславы. Травица помощь приняла с благодарностью: к обеду ей требовалось три вида теста — на рыбный пирог, на пирожки с капустой и на блины. А чтоб тесто вышло вкусное, доброе да пышное, с настоящей белогорской душой, делать его следовало зрелой хозяйке, исполненной большого жизненного опыта и силы земной.             — Девичье тесто — тоже тесто, да не совсем то, — рассуждала хозяйка, в то время как её руки с привычной сноровистостью и размеренностью исполняли работу. — Девица молода, силушки от земли не набралась ещё вдоволь. Её тесто молодое и скороспелое... Оно вместе с нею будет созревать, становиться лучше с годами! Летят годики журавликами, а тесто всё лучше да лучше, всё пышнее, добрее да душевнее. И даже не в сноровке, не в умении здесь дело! И вовсе не в том, сколько чего взять да как смешать. В силушке дело! А когда силушка в женщине расцветает? Правильно, когда она стала матушкой семейства. Ходит она по земле ножками своими, а землица её силой наполняет... Смотрит она на солнышко, а солнышко её тело обогревает да ласкает, своим светом напитывает. Входит она в реченьку, чтобы искупаться, а реченька её тоже силой наделяет — своей, речной. Ветерок её обнимает — от него она тоже сильнее становится. Вот так помаленьку и зреет хозяюшка год от года. Наполняет сила её руки, а сердце любовью сияет — вот так волшба домашняя и творится. Хлеб — это сила женщины. Земля — она ведь тоже матушка! Она плоды земные рожает, вскармливает нас, детей своих... Жито на земле растёт, потом в муку перемалывается, а потом и хлебушек хозяюшка своими руками материнскими печёт.             — Правду ты говоришь, Травица, — молвила Малоня. — У нас на княжеской поварне мужики и тесто месили, и хлеб пекли. Вроде как в мужчине силы больше, он крепче... А хлеба-то много надо на весь дворец! Там тесто в чанах здоровенных зрело... И не руками его месили, а деревяшку с большими лопастями крутили, потому что руками столько теста не одолеть. Ходит вокруг чана целая дюжина молодцев крепких, за рукоятки держится и вращает лопасти, а лопасти тесто месят. Много народа накормить надобно, всех ртов и не сосчитать! Вроде и хороший хлеб, съедобный, а как вашего белогорского калача я отведала, так и поняла: вот он, настоящий хлебушек. Нет его лучше! Нет его ласковее! Он будто сердце духом своим этак нежно обнимает, от него и слёзы на глаза наворачиваются, и радостью нутро озаряется. Душа в нём есть! Вот что в нём главное! Белогорская хозяюшка хлеб для своей семьи, для детушек своих печёт, оттого он и душевным получается. А разве деревяшкой-мешалкой можно в хлеб душу вдохнуть? Много ли любви в тех руках, что деревяшку вращают? Вот и ответ... Вот и вся тайна.             Для Косаны тоже нашлась работа, причём кропотливая и непростая — очистить рыбу для пирога от костей. Лучше и ловчее всех это умела делать Румянка, она и учила Косану, как управляться с этим не самым лёгким делом при помощи острого ножа, пальцев и особой иголочки. Может, и в иголочке этой какая-то волшба таилась, потому что от неё даже самые мелкие и незаметные косточки наружу выскакивали. Впрочем, рыба была не самая костлявая и весьма крупная, с мясом розовато-морковного оттенка. Такую добывали кошки-северянки в суровом и холодном море, её можно было купить у них напрямую. Ловили они преимущественно для собственного пропитания, но излишки охотно продавали жительницам средних и южных Белых гор. Когда у Стоиславы со Своятой не хватало времени на рыбалку, они наведывались на север, а возвращались с большой корзиной великолепной свежевыловленной сёмги. Что уж тут скрывать: эта жирная и вкусная рыба была в семье любимой.             Пока они хлопотали на кухне, Меньшата с Наградой подкармливали огонь дровами. Уже в своём юном возрасте они прекрасно справлялись с этим делом, и им настолько нравилось этим заниматься, что они охотно брали на себя обязанность по топке домовой печи. Они отлично знали, что с огнём шутки плохи, и соблюдали все предосторожности, когда подкладывали поленья: далеко руки в топку не совали, а подталкивали дрова глубже кочергой. Если из печи вылетал тлеющий уголёк, они его тут же заметали в совок и отправляли назад. Время от времени к ним, конечно, подходил кто-то из старших, чтобы проверить, всё ли благополучно, но осознание важности этого дела заставляло юных кошечек подходить к нему с прямо-таки взрослой ответственностью. Ещё бы! Огненное «сердце» сохраняло дом тёплым, а в зимнюю стужу без этого — никуда.             Радоне достались хлопоты по уходу за скотиной и птицей. Она принесла на кухню сперва два тяжёлых подойника с молоком, а потом и яйца в корзинке. Часть молока она сразу же отлила в крынку и добавила в него пару ложек простокваши от предыдущей закваски. Большому горшку молока предстояло стать творогом, а сыворотка шла в блинное тесто. Из собранных с молока жирных сливок сбивалось масло. Это была непрерывная, никогда не кончающаяся работа по снабжению семьи производными от молока съестными припасами, которые хозяйка в своей стряпне использовала весьма часто и помногу.             Меньшата с Наградой вовсе не целыми днями играли на улице, у них тоже были свои заботы в домашнем хозяйстве. В дни, когда печь не топилась, они помогали ухаживать за живностью, а ещё с увлечением крутили ручку маслобойки, которая представляла собой бочкообразный сосуд с вращающимися лопастями внутри. Летом младшеньких привлекали к прополке огорода и сбору ягод, грибов. Для добычи крупной рыбы они были пока маловаты, а вот мелкую рыбку для похлёбки уже умели ловить. Летом жители селения пасли свой скот одним общим стадом; пастухами трудились кошки-подростки и молодёжь, ну и детишки помладше рядом с ними крутились. В погожие дни скотину даже домой не загоняли, так стадо на пастбище и ночевало, а коров доили прямо там. Приходили хозяйки или их дочки с подойниками и забирали молоко.             Веснянка, сызмальства привычная к кухонной работе, ловко и быстро перебрала горох для вечерней каши: на ужин хозяйка решила для разнообразия сварить горошницу с сушёными грибами, луком и морковью. Потом матушка Травица отдала распоряжение: надобно выбить все домотканые дорожки и коврики от пыли. К этому времени Меньшата с Наградой уже закончили топку печи, и это задание досталось им. Веснянка вызвалась вместе с ними сама.             В дальнем углу сада стояла перекладина на двух столбах. Точнее, перекладин было две — повыше и пониже, и на нижнюю перемычку дети вешали дорожки для выбивания, так как до верхней пока дотянуться не могли. Матушка выдала всем по деревянной выбивалке и наказала хлопать «чисто-чисто, чтоб ни пылинки не осталось». Сначала Меньшата с Наградой увлечённо колотили дорожки, а потом затеяли поединок на выбивалках. Веснянка несколько раз им намекнула, что неплохо бы вернуться к работе, но кошечки слишком увлеклись своей забавой. Отчаявшись восстановить порядок, Веснянка продолжила дело одна, пока не послышался вопль, а потом и рёв с мявом: это Награда в пылу сражения съездила сестрице выбивалкой по губе, и губа распухла. Шуточная битва переросла в драку. Разнимать шипящий, вопящий и катающийся по дорожке клубок Веснянка не решилась, но сбегала и доложила обо всём хозяйке. Матушка Травица, накинув полушубок, вышла и растащила сестричек.             — Я вас для чего сюда отправила? А? Для чего?! — сурово приговаривала она, отвешивая широким концом выбивалки воспитательные шлепки по двум набедокурившим попкам. — Что это такое? Вёснушка за вас одна отдувается, работает, а вы чем занимаетесь?             — А чего она меня по губе стукнула?! — показывая пальцем на обидчицу и размазывая кулачком слёзы и сопли, завывала Меньшата.             — «Чего», «чего»! — передразнила её матушка. — Надо было дорожки хлопать, а не безобразничать — вот чего! Занимались бы делом — ничего бы и не случилось.             Оставлять выбивалки в руках воинственно настроенных и разобиженных друг на друга сестриц не стоило, и матушка дала им разные задания: Меньшате надлежало помыть полы во всём доме, а Награда оставалась с Веснянкой заканчивать с дорожками. После выбивания их ещё следовало расстелить, обильно припорошить снегом и пройтись по ним веником.             — Матушка Стоислава сказывала, что в западных землях творятся нехорошие дела, — заметила Награда. — А что там творится? Ты видела? Ты же оттуда.             — Злая кудесница Роинге там появилась, вот от неё всё и исходит, — ответила Веснянка. — Она оплела своими чарами князя Орельца, и он теперь под её дудку пляшет. Понастроили капищ везде, чтоб богине Маруше поклоняться... Чтобы она в Воронецкой земле главная стала, как у вас — Лалада. А ещё из-за этой чародейки княгиня Гледа в волчицу превратилась. И ещё несколько оборотней появилось. Роинге их в подвале держит, они ей служат.             — А ты их видела, оборотней этих? — полюбопытствовала девочка-кошка.             — Как тебя сейчас, — сказала Веснянка. — Я даже одного из них, Квашеню, истопника бывшего, уговорила нас с девушками назад во дворец с капища на санях отвезти, когда нас в жертву принести хотели. Он нам помог, отвёз. А всё потому что у него сердце людское осталось.             — В жертву? — нахмурилась Награда. — Это как? И зачем?             Веснянка вздохнула, смахивая с дорожки веником снег.             — Снежная буря разыгралась, — проговорила она. — Долго бушевала, не один день... Люди начали пропадать, а от мороза скотина стала дохнуть. Вот Роинге и попросили непогоду унять. А она сказала, что для этого надо тринадцать девиц зарезать на капище. И кровь их в жертву богине принести. Привезли нас на капище... А у меня с собой перстень был, который я в горшке с клюквой в меду нашла... Повернула его на пальце случайно и попала в чертог к князю Ворону. Это великий кудесник, он так давно живёт, что уж сам не помнит, сколько ему лет... Вот он-то и научил меня, как бурю унять. И жертва не понадобилась. А на Роинге мы с князем Вороном жабью болезнь наслали.             — Вы с князем Вороном? Так ты тоже колдовать умеешь? — вытаращила глаза Награда, глядя на Веснянку с уважением.             — Нет. И не умела никогда, — призналась девочка. — Всё князь Ворон сделал, а я просто ему помогала. Он дал мне серёжку, которую надо было пальцами сдавить. Из серёжки-то болезнь на чародейку и выскочила.             — А что за болезнь? — хотелось знать Награде. — Чародейка в жабу, что ли, превратилась?             — Нет, у неё просто вместо волшбы стали одни только жабы получаться, — с невольной усмешкой объяснила Веснянка. — И квакать она стала вместо речи людской. Князь Ворон сказал, что это не навсегда, а только на время... Но всё равно это хорошее для неё наказание, она это заслужила!             Они встряхнули очищенную дорожку, взявшись за противоположные концы, потом свернули и отложили в сторону. Награда сказала:             — Огнемира тоже говорила про чародейку Роинге. Правда, она это как сказку рассказывала, но мы поняли, что она про саму себя говорит. Она пришла в Белые горы, чтобы выковать меч и победить им злую сестрицу... Поэтому она и работает в кузне у матушки Стоиславы. Она похожа на нас, только перекидывается не в кошку, а в волчицу. Больше всего она тужила оттого, что в Воронецкой земле осталась её ладушка, но теперь они снова вместе. А ты как с Огнемирой встретилась?             — Я в поварне у князя Орельца работала, — рассказала Веснянка, берясь за следующую дорожку. — Огнемира... Её тогда по-другому звали... Она к нам заходила. То какую-нибудь работу ей хотелось сделать, то подкармливала она меня. Как зайдёт — всегда меня угостит, всегда приголубит... Вот так и встретились мы. А Косана по избраннице своей тоже горевала. Она же думала, что той в живых нет! Но князь Ворон правду рассказал и помог нам до Белых гор добраться. Правда, нам пришлось в крепости сидеть под стражей... Начальница Глазата думала, что нас Роинге подослала. Но белогорская государыня пришла и всё решила по справедливости, потому что она очень мудрая и сразу всю правду поняла. А ещё она очень добрая. Я в крепости захворала, а она меня от хвори вылечила!             Они встряхнули очередную дорожку и свернули.             — Хорошо тебе у нас? — спросила Награда.             — Я о таком и не мечтала! — от всей души призналась Веснянка. — Там-то, у себя, я впроголодь жила, хотя и в поварне служила. Что перепадало, то и кушала. А тут можно досыта есть, да и яства какие вкусные! Правда, здесь и работы всё равно делать надо много, но уж лучше я тут трудиться буду и делать всё, что матушка Травица скажет, чем в поварню вернусь. Здесь всё такое родное, такое доброе... А главное — тут со мной Огнемира! Я её очень-очень-очень люблю, больше всех!             За этим разговором они почистили снегом все дорожки, перетряхнули и отнесли на проверку матушке Травице. Та их работу одобрила и велела всё по местам разложить. Меньшата ещё домывала полы, и сестрица, проходя мимо неё, показала ей язык. Та швырнула мокрую тряпку, но Награда увернулась и с хохотом убежала, а тряпка угодила в Веснянку.             — Ой, — смутилась Меньшата. — Прости, я в тебя не хотела попасть.             Хоть Веснянка и обгоняла девочек-кошек годами, но те выглядели старше — и ростом выше, и телом крепче. Да и, что уж тут скрывать, упитаннее — она по сравнению с ними казалась бледненьким заморышком. Но она не постеснялась подойти, шлёпнуть с брызгами тряпку в лоханку, а потом дёрнуть Меньшату за пушистое ухо. И, конечно, броситься наутёк.             — Ах, вот ты как! — вскричала та, пускаясь вдогонку.             Но Меньшате с погоней не повезло: она поскользнулась на лужице воды и шлёпнулась на живот. Веснянка, убегая, рассмеялась так, как только она умела — заливисто, звонко-бубенчато, колокольчато-серебряными трелями.             — Что за беготня в доме? — вышла с кухни матушка Травица с грозно упёртыми в бока руками. — Вам работы мало? Ещё задать? — И удивилась: — Вёснушка, и ты туда же — баловаться вместе с этими шалопутками?             — Меньшата в неё мокрую тряпку бросила, — тут же встала на защиту девочки Награда. — Она просто убегала.             — Так! — грозно молвила матушка Травица, направляясь к Меньшате. — Ну и зачем ты Вёснушку обижаешь?             Веснянка не любила несправедливости, поэтому сочла нужным вставить:             — Меньшата нечаянно. Она не в меня целилась.             — А в кого же? — переводя строгий взор с одной девочки на другую, спросила хозяйка.             — Да... ни в кого, — поняв, что сказала лишнее, скомкала свой ответ Веснянка. — Просто... так.             — Просто так? Ну-ну, — покачала головой матушка Травица, а у самой в глазах уже поблёскивали смешливые искорки.             Она сердилась не взаправду, поняла Веснянка. Просто с такими шилопопыми шалуньями, как Меньшата с Наградой, без строгости было нельзя.             Тем временем обед потихоньку поспевал, по дому уже начали распространяться дразнящие запахи. Пирог сидел в печи, и от запаха вкуснейшего теста и пекущейся рыбы у Веснянки невольно потекла слюна и заурчало в животе. Если тесто хозяйка делала только сама, то лепить из него она доверяла и младшим членам семьи. Румянка разминала его в круглые лепёшечки, клала капустную начинку и ловко делала красивый защип косичкой. Поскольку пирожкам нужно было меньше времени на приготовление, чем большому пирогу, сажались они в печь позже. В устройстве кухонной печи также не обходилось без волшбы, поэтому жар, необходимый для приготовления яств, она хранила очень долго. Внутри также устанавливались стальные подставки для посуды и противней с несколькими уровнями, чтобы можно было готовить много еды одновременно.             Великолепный, тяжёлый, румяный пирог с рыбой наконец появился из печи. Ему требовалось время отдохнуть, поэтому его поставили на лежанку и накрыли полотенцами. На этой лежанке на самом деле никто не лежал, её пространство использовалась для сушки яблок, грибов и ягод, а также для сохранения приготовленной пищи в тёплом виде. К пирогу отправились и капустные пирожки, а матушка Травица вновь раздула огонь, чтобы печь блины.             Для блинов у неё было особое приспособление — три сковородки, соединённые между собой бортиками. Достоверно не известно, кто и когда придумал подобное устройство, но оно значительно ускоряло дело: три блина выпекались вместо одного. Для их наполнения сушёные яблоки немного разваривались в кипятке и смешивались с мёдом. Всё это было приготовлено заранее, начинка ждала своего часа и наконец дождалась.             Зашипело тесто на тройной сковородке, и на блюдо начали шлёпаться золотисто-коричневые, узорчатые, дырчато-кружевные блины. Румянка с Косаной тут же заворачивали в них яблочную начинку, которую посыпали толчёными в мелкую крошку орехами. Блинное священнодействие матушки Травицы было поистине завораживающим; сперва она быстрым, точным движением выливала на каждое из отделений сковородки по черпачку теста, а потом начинала вращать всё приспособление, и чудесным образом всё ровненько растекалось в три безупречных кружка. А узор? О, эти пышущие жаром блинные ноздри, этот никогда не повторяющийся рисунок дырочек! Наблюдать за его образованием можно бесконечно... если у вас, конечно, нет другой работы, что весьма маловероятно. Матушка Травица заметит, что вы простаиваете без дела, и что-нибудь для вас обязательно придумает.             После заворачивания начинки блины обжаривались. Для этого матушка Травица укладывала их плотненько в большую сковороду, в которой уже шипело масло, и ставила на угли. Когда с одной стороны блины схватывались хрусткой корочкой, она вынимала сковороду, переворачивала их и возвращала в печь. Блины пеклись только с одной стороны — той, что прилегала к сковороде; нет нужды уточнять, что сворачивались они светлой стороной наружу — именно она и обжаривалась после укладки начинки.             Блюдо с горкой готовых блинов поставили в глубину лежанки, где было жарче всего. Остывать они могли быстро, гораздо быстрее пирога, поэтому об их подогреве и заботились особо.             — Ну что ж, всё готово, — подытожила Травица. — Хвала Лаладе! Всё сделали, управились.             Могла ли вот эта гора яств быть уничтожена за один присест к столу? Если помнить, что в семье теперь стало одиннадцать едоков, тремя из которых были взрослые оборотни — две кошки и волчица, то сомневаться не приходилось. Маленькие оборотни тоже кушали будь здоров, у них еда уходила в рост и набор силы.             Уборка после приготовления обеда была поручена Румянке, Малоне и Веснянке. Да, вскоре должно было начаться приготовление ужина, казалось бы — зачем убирать, если всё опять запачкается? Но Травица не любила стряпать в грязной кухне, приготовление каждой трапезы должно было начинаться в чистоте и опрятности.             До прихода оружейниц из кузни ещё оставалось некоторое время, и хозяйка направилась в светёлку, поманив с собой Радоню с Косаной.             — Косанушка, примерь-ка, — сказала она, беря с рабочего стола незаконченную рубашку. — Угадала ли я, когда кроила?             — Так это для меня? — растроганно ахнула девушка. Она ещё утром залюбовалась великолепной и богатой вышивкой, долго не могла отвести глаз от узора. — Ох, матушка Травица, благодарю!             Рубашка оказалась точно впору, с размером и длиной угадала хозяйка безошибочно. Оставалось вышить только ворот, чем Травица и собиралась заняться до прихода тружениц из кузни. Передником, который тоже предназначался для Косаны, занялась Радоня, а самой княжне было поручено скроить и начать шить рубашки для Веснянки и Малони.             — В этих рубашках вы пойдёте к обряду вхождения в лоно Лалады, — сказала Травица. — Сейчас можете и в своём пока ходить, но на обряде рубашка должна быть белогорской. А потом понемножку и остальная одёжка сошьётся.             Чтобы не ошибиться при раскрое, Косана взяла запасные рубашки девочки и тётушки и сняла размеры с них.             — Вёснушке с запасом шей, чтоб она не только на обряд эту рубашку надела, но и потом могла ещё носить, — подсказала Травица. — Заморышком она в Белые горы пришла, но на нашей доброй пище, на хлебушке да медке белогорском, на свете и силе Лалады девчонка как на дрожжах расти начнёт, вот увидишь.             Подумав и прикинув, Косана добавила везде по полтора вершка. У белогорской рубашки рукав немного иначе кроили, чем в Воронецкой земле, но эту разницу Травица ей показала, порывшись под столешницей и достав оттуда образец выкройки, сделанный из плотного сукна.             Также Косана узнала, что перед работой белогорскую иглу следовало «покормить» — дать ей каплю своей крови и произнести молитву к Лаладе. О чём молитва? Да обо всём, чего желаешь тому, кто будет носить эту вещь. О здравии, благополучии, о счастье... Ещё запрещалось работать в дурном расположении духа и с нехорошими мыслями, потому что всё это отразится на вещи, впитается в неё. Вещь должна была дарить только добро, тепло и свет.             У себя дома Косана работала только обычными иголками, а впервые взяв в руки белогорскую, ощутила разницу. Та ей как будто каким-то образом помогала: и стежки ложились споро и ровно, и нитка не путалась, и усталость не отягощала ни глаз, ни рук, ни спины. Любо-дорого так работать! Будто не Косана шила, а сама иголка её рукой водила, сама в ткань вонзалась и нитку протаскивала. Вот любопытно, смогла бы иголка так помогать, если бы Косана совсем шить не умела? Подумав, она решила, что обладание чудесной иголкой всё-таки не отменяло хоть каких-то умений и познаний.             — Ох, притомилась я, — проговорила между тем матушка Травица, откладывая работу в сторону. — Что-то в сон клонит.             — Так ведь ты с раннего утра в трудах, только сейчас в первый раз и присела-то, — заметила Косана.             — Нет, я только к вечеру, бывает, утомляюсь, а среди дня со мной такого не бывает, — встряхивая головой и проводя ладонями по лицу, ответила хозяйка. — Уже несколько дней меня истома какая-то одолевает. Надо водицы из Тиши выпить и медку тихорощенского съесть. От усталости и недомогания первейшее средство.             — Изволь, матушка, я за водицей сбегаю! — вызвалась Радоня. — Я мигом обернусь!             — Ну давай, — согласилась Травица.             Девушка и впрямь вернулась весьма скоро, но с каким-то иным, новым выражением лица и светом в глазах. Ставя на стол перед матушкой ковшик знакомой воды с отблесками солнечно-золотого сияния, она присела перед родительницей на корточки и погладила её колени.             — Матушка... Я сейчас водицу брала, и мне дева Лалады встретилась, — рассказала она. — Спрашивает меня: «Для кого водицу берёшь?» Я говорю, мол, для матушки, истома у неё и усталость. А она мне: «Ты теперь часто за водицей для матушки ходить будешь. В вашей семье на одно дитятко больше стало».             — Ох, — слетело с губ Травицы. Она поднесла руку к глазам, потом опустила и прижала к животу. — И впрямь... Что ж это я сразу не догадалась!             — Матушка Травица! — встрепенулась Косана, чуть не выронив свою работу. — У тебя будет дитятко?!             Та вскинула на неё немного усталый, но умиротворённо-счастливый взгляд.             — Да, похоже, послала нам с супругой Лалада ещё одну доченьку, — проговорила она. — В обед Стоиславушке пока говорить не стану, вечером вестью обрадую.             Тихорощенский мёд дома был, и Травица съела хорошую ложку, запив водой из Тиши. Остатки водицы из священной для Белых гор реки выплёскивать было бы великим грехом, поэтому она попросила подать ей небольшую крынку или кувшинчик. Радоня принесла названный сосуд, и Травица слила туда оставшуюся воду.             — Потом ещё выпью, сгодится, — сказала она.             Очень скоро она ощутила прилив сил и смогла вернуться к работе. Взгляд у неё стал новым, исполненным особенного внутреннего сияния, а на губах время от времени проступала улыбка. Весело и споро у неё шло дело: ныряла в ткань иголка, ложились стежки, и расцветал по вороту рубашки белогорский узор, тёплый и волшебный, светлый и ласковый.             Наконец оружейницы пришли из кузни к обеду. Косана ещё ничего не слышала, а матушка Травица, будто почувствовав что-то, остановила мерную работу иглы, подняла лицо и сказала:             — Всё, мои родные, потом продолжим. Сколько успели — столько и ладно, а сейчас пора наших тружениц встречать.             Хозяйка поплыла в горницу первой, девушки последовали за ней. Травица скользила величественно, будто крутобокая ладья по реке, а Косана с Радоней — лёгкие лодочки. Стоислава со Своятой и Огнемирой снимали в сенях кафтаны и шапки, а на столе уже лежала чистая скатерть: это Румянка позаботилась без подсказки. Да и зачем ей подсказывать? Она порядок уж давно знала.             Казалось бы, зачем нужна скатерть? Она постоянно пачкается, то и дело её надо стирать: то там кусочек пищи обронили, то сям что-то разлили, а кто-то и пальцы вытер... Не проще ли обходиться без неё? Столу-то что? Смахнул с него крошки, стёр тряпочкой пятнышки — и всё чисто. Ан нет, не так-то всё просто! Скатерть, конечно, также была украшена вышивкой, которая таила в себе особую семейную волшбу и служила добрым целям. Когда семья садилась за стол, покрытый такой скатертью, то если и были у кого думы тревожные и тягостные, на время трапезы они покидали голову. А значит, и пища принималась в покое и уюте, с безмятежной душой, потому и питала лучше, больше сил и пользы приносила. Также за таким столом никому не хотелось ссориться или говорить неприятные слова; если до трапезы кто-то повздорил, стол их примирял друг с другом, обиды уходили, сердца очищались и наполнялись миром, светом и дружбой. В связи с этим существовал обычай: если кто-то друг с другом сильно ссорится, враждует, таких следует посадить за один стол, покрытый вышитой скатертью, причём желательно — несколько раз. Так понемногу вражда и смягчится, а то и вовсе на нет сойдёт. А ещё ставить пищу на непокрытый стол считалось неприличным: скатерть была знаком уважения и благодарности высшим силам за достаток в доме. Садиться за стол без скатерти, принимать пищу впопыхах и рассеянно — значит, не ценить добра, которое ты имеешь в своём доме. А коли не ценишь того, что имеешь, то и уйти оно может.             — Добро пожаловать к обеду, мои родные, — поприветствовала матушка Травица. — Как вам работалось с утра? Всё ли ладно?             — Всё благополучно, моя голубка, — степенно ответила Стоислава.             А Косана не сводила глаз со своей избранницы. Сбылась мечта Огнемиры: вот и её ладушка вместе с остальными встречала её с работы. Ласковые огоньки её глаз жарко пощекотали сердце девушки.             Вода в трёх ушатах уже с утра стояла на лавке в комнате по соседству с горницей, а потому успела согреться, но Травица в каждый ушат ещё по ковшику горячей добавила, чтоб мыться приятнее было. В миске с раствором зольного щёлока мокли заплетённые косицами лыковые мочалки. Оружейницы разоблачились по пояс и сперва умыли лица, пока вода чистая, а потом принялись растирать мочалками туловище, шею, руки, подмышки. Не раз покрывалась потом их кожа во время работы, к ней приставала пыль, грязь, копоть, сажа — много чего витало в гудящем от ударов молота и раскалённом от дыхания печей воздухе кузни, поэтому, придя домой на обед, грех было не ополоснуться.             Косана, взяв у Огнемиры мочалку, растирала ей спину и неприкрыто любовалась её великолепным телом, на котором проступал каждый мускул. Ни капли лишнего жирка, несмотря на обильную и восхитительную белогорскую пищу, к ней не пристало. Под кожей переливалась и играла тугая, чистейшая сила, горячая и упругая, нерушимо-стальная, как тысячи и тысячи свитых и увязанных в жгуты проволочных нитей. Каждое мышечное волоконце — стальная проволока. Врагу стоило бояться этой силы, а избраннице оставалось только сладостно вздыхать и млеть, скользя по этим бугоркам разгорячёнными ладонями. Не удержав страстного порыва, Косана прильнула приоткрытым ртом к лопатке Огнемиры. Ни единый мускул не дрогнул, но по изменившемуся звуку дыхания она уловила, какое действие на избранницу произвёл поцелуй.             Стоислава, скосив взгляд, приметила этот обмен страстными знаками. Двинув бровью, она мурлыкнула жене:             — Ладушка, потри мне спинку...             — Изволь, моя родненькая, — ответила Травица.             Своята мылась сама, но и она не отказалась от растирания спины, которое ей подарили ласковые матушкины руки. Ей матушка в порыве нежности ещё и за ушком почесала.             Окуная в ушат чистую льняную тряпицу и отжимая её, Косана обтирала Огнемиру. Вода слегка замутилась, но была ещё годна для мытья ног, и Огнемира, сев на лавку, стащила сапоги и размотала онучи. Их она бросила под лавку, а рядом с ней уже лежала приготовленная и бережно свёрнутая пара чистых ножных обмоток. Опустив натруженные ноги в воду, Огнемира блаженно вздохнула, а Косана присела на корточки и принялась растирать их мочалкой. С самого утра эти ноги усердно служили своей обладательнице, только сейчас она первый раз за день присела. Закатав портки Огнемиры до колен, Косана обтирала мочалкой и её сильные икры, мяла их пальцами, чтобы прогнать усталость и напряжение. Всё в этих ногах было прекрасно: и точёные, изящные щиколотки, и гибкая стопа с высоким подъёмом, и мускулистые голени... Если бы кто-нибудь сказал Косане, что вот так прислуживать возлюбленной — унизительно, что это прямо раболепие какое-то, она плюнула бы тому человеку в лицо и обозвала дураком. Это было не унижение, а подлинное чувственное удовольствие — касаться тела избранницы, мять и ласкать его, наслаждаться его упругой силой и любоваться его совершенными изгибами.             Все эти любовные движения, конечно, не ускользнули от взгляда Стоиславы, хотя с виду казалось, что она вообще ни на что не обращает внимания. Окинув взглядом пышную, дородную фигуру супруги, она замерцала озорными искорками в глубине зрачков... Но потом, подумав о том, что жена всё утро трудилась на кухне, не присев ни разу, пожалела её колени и поясницу, а потому не стала просить о подобной услуге. Старшая оружейница помыла ноги сама, обсушила полотенцем и обмотала свежей парой онучей. Обувшись, она поднялась с лавки и надела рубашку.             — Благодарю, ладушка, — мурлыкнула она, вжимаясь суровыми губами в яблочно-круглую щёку Травицы. А потом, всё-таки не удержавшись, игриво пощекотала дыханием и поцелуем её шею сбоку, чуть ниже уха.             Косана с затаённым сожалением наблюдала, как рубашка скрыла от неё прекрасное зрелище, а потому отчасти вознаградила себя за это, положив раскрытую ладонь на поясницу Огнемиры и скользнув вверх вдоль позвоночника. Ладонь задержалась на плече, а потупленный взгляд ждал, когда комнату покинут остальные. Под скромно опущенными ресницами пылал отнюдь не скромный огонь; кошки-оружейницы вышли, следом за ними выплыла и Травица, а с виду лёгкая и нежная, но налитая чувственной властью ладошка девушки надавила на плечо возлюбленной. Та, повинуясь безмолвному приказу, задержалась и тут же попалась в жаркое кольцо объятий. Их губы притянуло друг к другу неудержимой силой, Косана в поцелуе прильнула всем телом, дразня возлюбленную мягкой грудью, и у той вырвалось негромкое гортанное рычание. Раскрытые ладони скользнули ниже поясницы Косаны и сжали две округлые выпуклости с чувственным, соблазнительным просветом между бёдрами.             — Что ты вытворяешь, мне же сейчас на работу... — пророкотала Огнемира приглушённо. Губы Косаны не дали ей договорить, звериный рык утонул в мягкой горячей глубине нового поцелуя. — Вечером, сладкая... Вечером ты у меня получишь, озорница.             Косана сладострастно облизнула верхнюю губку, вскинула заискрившийся взор.             — Всё-всё получу? — спросила она страстным полушёпотом в жаркой близости от губ Огнемиры. — Смотри, родненькая, коли чего недосчитаюсь — взыщу с тебя!             — Всё сполна тебе отсыплю, игрунья, — прорычала та возле её ушка, а пятерни, лежавшие ниже спины, так сжались, что девушка тихонько ахнула.             Они вышли в горницу уже как ни в чём не бывало, будто и не искрила только что между ними огненная страсть. Стоислава уже заняла своё место во главе стола, и по её знаку Травица принялась руководить подачей обеда. Пирог с сёмгой стал главным украшением трапезы — разлёгся этаким князем на столе, поблёскивая смазанными яйцом румяными боками. Рыбки из теста немножко расплылись, но это не делало пирог менее восхитительным. Пирожки с капустой тоже вышли роскошными, ну а блины с яблоками — просто песня!             У Меньшаты с Наградой глазёнки так и сияли, они облизывались и урчали от нетерпения. Глава семейства большим ножом взрезала пирог, открыв верхнюю корочку, и над рыбной начинкой закурился сытный пар. Стоислава нарезала пирог на куски, следя за тем, чтобы они были справедливыми, ну а верхнюю корочку позволялось разрывать как угодно и кому угодно. Главное — чтобы основание пирога с начинкой на всех в достатке разошлось. Заметив, что Травица норовит взять себе больше верхней корочки и поменьше кусков с начинкой, Стоислава молвила строго и ласково:             — Ладушка, а ты чего толком не кушаешь?             — Да я и коркой сыта, моя родная, — ответила та. — А ты кушай, кушай, силушки набирайся.             — Нет, эдак не годится, — сказала Стоислава. — На-ка вот!             И она вручила жене хороший кусок с начинкой. Веснянке хотелось сначала сладких блинов с яблоками, но трапезой руководила глава семейства. Если она решила, что сначала все едят пирог — значит, так тому и быть. Спорить с ней не очень-то и хотелось, все яства были одинаково восхитительными. Какая разница, с чего начинать?             Стоило посмотреть и на тётушку Малоню. Ещё совсем недолго она пребывала в Белых горах, а как преобразилось её лицо! Обыкновенно оно было сурово-сосредоточенным, от привычки хмуриться лоб её прорезали морщины, а уголки рта всегда смотрели вниз; сейчас же её глаза наполнились умиротворением и покоем, лоб разгладился, а жующий рот как-то подобрел, смягчился и больше не гнулся полумесяцем рожками вниз. Да что там — она прямо-таки помолодела и уже не выглядела в свои тридцать шесть лет на все шесть десятков. Ну, самое большее — на сорок. Теперь уж никому не пришло бы в голову называть её бабулей.             Травица за обедом была задумчива. Когда супруга обратилась к ней с вопросом, она не услыхала — всё отрывала кусочки от верхней корочки пирога и жевала, глядя куда-то в окно.             — Доченька, ты не знаешь, что у нас нынче с матушкой творится? — обратилась Стоислава к Радоне. — Сидит-то она вроде с нами, а мыслями — где-то не здесь.             Радоня не нашлась, что ответить: матушка Травица собиралась радостную весть вечером сообщить, а не за обедом. Как же поступить? Сейчас правду сказать или смолчать? Рука Травицы потянулась за новым кусочком корочки, но всё никак не могла нащупать его; Меньшата с Наградой, шаловливо переглянувшись, зажали рты ладошками, и одна из сестричек подсунула матушке недоеденный кончик пирожка с капустой, в котором уж не осталось начинки. Травица, всё так же утопая взором в пустоте, ощупью взяла его и положила в рот. Сестрички захихикали, а Стоислава окликнула погромче:             — Мать, а мать!             Травица вздрогнула и опомнилась. Она вышла из оцепенения, грудь её наполнилась вздохом, а пальцы тронули серёжки и поправили бусы.             — Прости, родная, думы одолели, — проговорила она.             — Да уж вижу, что ты где-то в облаках витаешь, — усмехнулась старшая оружейница. — Добрые хоть думы-то? Не случилось ли чего?             Ягодно-сочный, ласковый рот хозяйки изогнулся уголками вверх до того мило и очаровательно, что мало кому не захотелось бы его расцеловать. Наливные щёчки-яблочки заиграли ямочками, пушистые ресницы улыбчиво дрогнули.             — Добрые, моя родная, добрые, — ответила она с лёгким вздохом. — Ничего худого не случилось, всё ладно, хвала Лаладе!             — Ну, коли так — хорошо, — отозвалась Стоислава всё ещё немного озадаченно. И на дочку поглядела: Радоня тоже что-то затаила во взгляде, мышкой притихла, слова из неё не вытащишь.             Косана тоже знала, в чём тут дело, но старалась смотреть на свою еду. Она понимала: если её взгляд встретится с пронизывающими глазами Стоиславы, правды ей не скрыть. Огнемира, конечно, ни сном ни духом ни о чём не ведала, а потому спокойно, уверенно и неотступно уничтожала кусок пирога своей великолепной волчьей пастью.             И велик был князь-пирог, и увесист, а пришёл ему конец. Меньшата с Наградой не могли поделить последний кусок верхней корочки, и родительница-кошка, разорвав его пополам, вручила каждой дочке по половинке.             Только и осталось от обеда, что три пирожка да два блина.             С собой труженицам кузни матушка Травица дала кувшин с настоем кипрея и малинового листа с сушёными ягодами смородины, чуть подслащённый мёдом. Хоть и стояла в кузне бочка с питьевой водой, чтобы каждая работница могла утолить жажду, но и из дома было приятно взять какой-нибудь напиток.             — И всё-таки что за думы тебя одолели, ладушка? — одеваясь в сенях, спросила Стоислава. — Уж так одолели, что уши тебе заложили... Зову тебя, зову, а ты и не слышишь!             — Не тревожься, моя родненькая, не беспокойся, ничего худого там не было, только доброе, — заверила Травица и потянулась за поцелуем.             Оружейница поцеловала жену в улыбчивую ямочку на щеке и в губки-ягодки. В её взгляде ещё мерцала озадаченность. Свояту не отпускали сестрички-кошечки, висли на ней, и она, покружив их в охапке и расцеловав, всё-таки кое-как отделалась от них и тоже пошла собираться. Косана с затаённым томлением наблюдала за спокойными, уверенными движениями Огнемиры: та затянула кушак, свернула косу и надела шапку, приоткрыв гладкий висок. Оружейницы с достоинством подчёркивали свою принадлежность лону Огуни: хоть косу и прятали, но показывали из-под головного убора кусочек своей причёски, и потому их всегда можно было опознать среди прочих.             — До вечера, ягодка, — негромко сказала Огнемира, крепко сжав руку Косаны.             Только в этом пожатии, горячем и сильном, и таилось страстное обещание «отсыпать всё сполна», а поцелуй в щёчку был весьма сдержанным.             На ужин чаще всего готовилась еда попроще — такая, которую быстро в горшок сложишь, поставишь в печь и ждёшь, а пока печка свою работу делает, можно другими делами заняться. Меньшата с Наградой с позволения матушки наконец-то вырвались на улицу играть, за сытной трапезой позабыв о своих обидах: не иначе, скатёрочка волшебная да пища добрая и изобильная их помирила. Всем остальным хозяйка раздала задания: Румянке — заняться постирушками по мелочи (большая стирка устраивалась раз в седмицу), Радоне с Косаной и Веснянкой — наполнить у домашней живности поилки и прибрать, если в хлеву грязно, а сама Травица с Малоней оставались на кухне заниматься стряпнёй.             Ну что ж, и грязной работы Косане перепало. Возле хлева пришлось переобуться в рабочие сапоги, подоткнуть подол, чтоб чистую домашнюю обувь и края одёжи навозом не запачкать, да браться за грабли... Выгребая грязную соломенную подстилку, Косана с опаской косилась на огромных быков, но те оказались смирными, хотя от присутствия незнакомки могли и забеспокоиться, набычиться.             — Они песни любят, — сказала Радоня. — Убираешь у них — пой.             — А что петь? — спросила Косана.             — Да что угодно. Но есть у них и любимая песня, вот эта...             И Радоня немного напела. Косана старалась запомнить, подтягивала. Быки поначалу насторожились, но не бросались, копытом не рыли. Послушав немного, они, кажется, приняли присутствие Косаны, смирились с ним. Ещё по совету Радони она взяла с собой торбу моркови, чтобы задобрить скотину. Бык с рыжей кудрявой чёлкой бесцеремонно засунул морду в сумку, привязанную к поясу Косаны, и зачавкал морковкой. Косана замерла и не двигалась, покуда он не доел, только негромко мурлыкала песенку, которую не до конца запомнила, так что пришлось повторять одни и те же строчки. Впрочем, и так сошло. Второй бык почуял вкусное и тоже тянул морду из своего стойла, но на дне торбы осталась только одна морковина.             — Радонь! — позвала Косана. — А ещё морковка есть? А то один бык всё съел, второму ничего не оставил. Обидно...             — Вон там, в корзине возьми, — отозвалась девушка.             Когда они закончили уборку, Радоня с усмешкой сказала:             — А ты смелая, княжна. Не успела зайти — и сразу к быкам сунулась! Хотела я тебе сказать — возьмись за что полегче, у птицы убери, воды в поилки налей, а ты за грабли да к быкам! Хоть они у нас и спокойные, но на чужих иногда, бывает, бычатся. Скотина — она ж такая, привыкает к тем, кто ходит за ней...             А Косана и не помнила, как очутилась у быков. Сама ничего не поняла, обнаружив себя уже с граблями в руках. Быки, видимо, тоже от такого нахальства слегка оторопели: прёт какая-то незнакомая девица с граблями наперевес, лицо кирпичом, и как давай у них в стойлах скрести! Да ещё и песенку попискивает. Морковкой, правда, угостила, это ей зачлось.             Словом, окунулась Косана в простую сельскую жизнь с головой: пропотела на кухне, нюхнула навоза... Навоз-то ещё и перетаскать надо на задворки, на кучу, чтоб весной этим богатством можно было огород удобрять. К вечеру у неё, честно говоря, гудели ноги и ныла поясница. Но ещё не время было отдыхать, её ждали начатые рубашки. Косана даже обрадовалась: наконец-то возможность присесть! У матушки Травицы всё было в порядке: в печи сидел один горшок с горошницей, второй — со щами, чего их трогать да беспокоиться? Печка-кормилица сама дело сделает, а хозяйка могла и в светёлке отдохнуть, вышивку закончить. Чем Травица и занималась, с улыбкой слушая рассказ Радони о том, как Косана в первое же своё посещение хлева у быков чистить рванула.             — Я ей, матушка, даже ничего другого предложить не успела, — посмеиваясь, говорила девушка. — Ну, к птице пойти или воды налить... А она за грабли — хвать! Деловая такая, боевая — мол, мне всё нипочём, где у вас быки? Сейчас, мол, я им покажу, кто тут хозяйка! Кудряха даже остолбенел сперва, а потом морковку почуял, морду в торбу сунул и стал хрумкать. А княжна застыла, не шелохнётся, а на лице так и написано: «Спасите-помогите!» Но храбрится, песенку поёт. С первого раза-то не запомнила, всё переврала, но поёт, как может! А этот стоит, морковкой хрумкает. Так всю торбу и съел. А Белобрюхий морду тянет, мол, тоже морковки хочу. Пришлось и его угощать, а то как к нему в стойло зайдёшь?             Косана уж теперь и сама смеялась, слушая это описание себя со стороны. Устроив гудящие ноги на подставочке, она орудовала иголкой, клала стежок за стежком, приближала день обряда, который уже прошла Огнемира.             — Что, притомилась, голубушка? — спросила матушка Травица участливо.             — Ничего, — бодрилась Косана, а сама всё иголкой сновала туда-сюда. — А коли и устала, то сейчас ведь сижу. Вот и отдохну, пока шью.             — Привыкай, дитятко, — сказала хозяйка. — Такой будет твоя жизнь изо дня в день, коли с нами останешься. К батюшке-то своему во дворец ещё возвращаться не надумала?             Косана поджала губы, но передумала обижаться, чтоб работу не портить, дурные думы в шитьё не пускать. Вскинув глаза, она сказала тихо, но твёрдо:             — Мне без моей Огнемиры любой дворец будет хуже клетки железной, хуже темницы холодной. Разлука с нею меня чуть не убила... Жизнь в разлуке с ней хуже смерти. Коли Огнемира решила в Белых горах остаться и княгине служить, значит, и моё место здесь. Здесь мой дом теперь, а там, откуда я пришла, дышать невозможно: чёрная гадость внутри скапливается. Нет, туда я не вернусь. Лучше здесь у быков убирать, да зато чистый воздух в грудь втягивать, чем в княжеском тереме очи в окно день-деньской проглядывать, но чернотой рядом с чародейкой Роинге дышать.             — Хорошо, дитятко, пусть всё сбудется так, как тебе мечтается, — мягко молвила Травица. — И да поможет вам с Огнемирой Лалада. А от усталости водицы из Тиши прими с медком тихорощенским — и как новенькая будешь.             — Благодарю, матушка Травица, — улыбнулась Косана, принимая из её рук эти чудесные средства.             Уже совсем скоро она ощутила, как гудящая тяжесть уходит из ног, а в ноющей пояснице разливается живительное и приятное тепло, словно она и не провела почти весь день на ногах. Ласковыми материнскими объятиями окутал её золотистый свет, точно она в тихом солнечном саду очутилась, гуляя по его дорожкам и слушая голоса птиц. Свет этот изгонял усталость, тревогу, страх, исцелял и телесную боль, и душевную.             И с особенным светом в сердце и глазах Косана ухаживала за возлюбленной, вернувшейся вечером с работы. Особенное тепло излучали её руки, нежно растиравшие кожу Огнемиры мочалкой, а затем льняной тряпицей. Каждый пальчик на усталых ногах избранницы Косана размяла, обмывая их и промокая полотенцем.             После ужина снова были семейные посиделки, и Косана тоже исполнила песню — ту самую, которая когда-то привлекла на яблоневую ветку обладательницу бархатно-волчьего, чувственного голоса:                          Ой, летят журавушки,             Ой, летят по небушку...             Вся пожухла травушка,             Бедная я девушка...                          Где же моё счастьюшко,             Где же заблудилося?             Только листья жёлтые             По́ ветру кружилися...                          — Не заблудилось твоё счастье, горлинка, — сказала Огнемира с золотым мерцанием в глазах. — Я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела о том, что вложила свою руку в мою.             Зимняя тьма глядела в окна, снаружи трещал мороз, а с полатей вылетела скомканная сорочка и упала на пол. Косана без остатка отдала себя сияющему древу, а потом и растворилась в бесконечном расплавленном золоте.