Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Засыпала Веснянка в тепле, уюте и безопасности: рядом на полатях сопела тётушка Малоня, внизу на своих лежанках тихо дышали Радоня с Румянкой. Дальше, через деревянную стенку, спала Своята. Ну а у Огнемиры с Косаной постель была устроена на полатях в светлице.             Такой сытой девочка никогда себя не ощущала. Чувство сытости ошеломляло, её даже от непривычки много есть в сон клонило после обеда, но необходимость хлопотать по хозяйству заставляла держать глаза открытыми, а потом она потихоньку разошлась, размялась, и сонливость ушла. Да, хлопотливый выдался день, много дел Веснянка переделала и устала изрядно, но засыпала всё равно с ощущением счастья. Теперь у неё был дом. Дом! Самый тёплый, прекрасный, уютный и надёжный.             Дрёма сладко сомкнула ей веки, и девочка охотно нырнула в её тёплые и мягкие объятия.             И очутилась в каком-то мрачном подземелье с паутиной, сырым затхлым воздухом и валяющимися по всему полу костями. Некоторые из них были чистыми и белыми, а на других ещё виднелись остатки мяса. Веснянка не смогла понять, были то кости животных или человеческие: её замутило, и она зажмурилась.             «Нет, голубушка, изволь смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю!» — ледяным ветром ворвался к ней в голову знакомый властный голос.             Перед Веснянкой стояла Роинге — в чёрном облачении, с перстнями на когтистых пальцах и леденящим клыкастым оскалом. Справа и слева от неё из тьмы выступали покрытые шерстью зверолюди, держа горящие светочи... Они стояли на задних ноголапах, а факелы сжимали когтистыми лапоруками. Не совсем звери, но и не люди — между теми и этими. Веснянка насчитала пять оборотней — ровно столько, сколько пальцев на одной руке, а ведь раньше воспитанников-слуг у чародейки было на одного больше. Куда же он делся?             «Итак, мы встретились, — рычал в голове у Веснянки жуткий звероголос Роинге. — Большого труда мне стоило добраться до тебя, но я это сделала! Так отвечай же мне, кто ты такая? И как тебе удалось наслать на меня... ква-а-а!»             Горло чародейки раздулось и издало скрипучий звук, от которого за версту несло болотом.             «Кто я такая? Я... Я Веснянка», — только и смогла ответить девочка, причём сама не могла разобрать, то ли голосом говорит, то ли мысли посылает.             Некоторое время Роинге безуспешно пыталась заговорить по-человечески, вместо слов у неё вырывалось кваканье. Подняв кверху палец, она как бы просила подождать, пока у неё снова прорежется людская речь, но раз за разом по-жабьи скрипела. Поняв, что жабья болезнь всё ещё владеет чародейкой, Веснянка осмелела.             «Так тебе и надо! — воскликнула она с издёвкой. — Я тебя не боюсь, ты мне ничего не сделаешь! Опять только жаба и выйдет!»             Роинге то рычала, то квакала. Наконец ей удалось выговорить:             «Гадкая маленькая тварь! Я преодолею это заклятье рано или поздно! И тогда я до тебя доберусь по-настоящему! Мне даже не нужно находиться рядом, я разделаюсь с тобой на расстоянии! Я сожму твое сердце вот так... — Чародейка поднесла к лицу девочки когтистую руку и сжала в кулак. — И оно остановится у тебя в груди, где бы ты ни находилась!»             «Я... Я тебя... не боюсь», — пролепетала Веснянка, хотя леденящее дыхание страха окутало ей плечи и спину, а в кишках словно глыба льда засела.             — Вёснушка, ты чего? Ты чего, дитятко?             Кто-то тряс Веснянку за плечо. Подземелье завертелось, пасти оборотней слились в один вращающийся частокол, и девочка с долгим «ах!» села на постели. До потолка было рукой подать, и она поняла, что находится на полатях. Тётушка Малоня гладила её по плечу, приговаривая:             — Что ты, дитятко, что ты? Сон худой приснился?             Несколько мгновений Веснянка ловила ртом воздух, а сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди, как птица из клетки. Вокруг него словно когтистые пальцы сжимались, щекотали, обещали сдавить смертельной хваткой.             — Да, тётушка... Сон, — выдохнула она, опускаясь на постель. — Страшный...             — А ты скажи: «Куда ночь, туда и сон», — успокаивала Малоня. — И ничего не будет. Уж здесь-то, в Белых горах, нам с тобой нечего страшиться.             — Да... Здесь хорошо, — прошептала Веснянка, поворачиваясь на бок.             Она давно за собой замечала, что неприятные и страшные сны ей снятся на спине. Засыпать она всегда старалась на боку, но тут, видно, как-то незаметно для себя повернулась во сне. Попросив тётушку обнять её и не давать ей больше разворачиваться на спину, Веснянка снова закрыла глаза.             И очутилась в зимнем лесу, на озарённой луной полянке. Корявые стволы вековых деревьев обступали её, как живые великаны, а на снегу лежал огромный чёрный волк. Веснянка сразу узнала его глаза.             «Квашеня! — кинулась она к нему. — Это ты?»             «Я, — отозвался гулкий голос в голове. — Рад, что мы с тобой свиделись. Поблагодарить тебя хотел».             «А почему ты в лесу, а не с Роинге? — осенил Веснянку вопрос. И тут же вспыхнула в сердце догадка: — Так вот почему их стало на одного меньше! Ты сбежал?»             «Сбежал, — ответил Квашеня. — Ты мне помогла понять, что не хочу я больше с ней находиться. Не хочу служить ей и её тёмным делам. Вот за это и благодарен тебе».             «Какой же ты молодец, Квашенюшка! — со слезами на глазах обнимая огромного зверя и гладя его страшную морду, приговаривала Веснянка. — Как хорошо, что сбежал ты! Не надо тебе с ней оставаться! Я ещё тогда поняла, что сердце у тебя человечье... Как ты теперь, всё ли у тебя благополучно?»             «Да жив-здоров, живу потихоньку, — ответил Квашеня, жмурясь от ласки ладоней девочки. — И не один теперь. Я княгиню Гледу нашёл. Вместе мы с ней по лесу скитаемся...»             «Ох, Квашеня! — ещё пуще обнимая волка, воскликнула Веснянка. — Какой ты умница! И что княгиня, здорова ли? Она ведь как сбежала — так ни слуху ни духу о ней!»             «Вовремя я её нашёл, — вздохнул волк. — Худо у неё шли дела, не особо удачлива она в добывании пропитания. Сперва у людей пыталась скотину таскать, но на хозяина-охотника нарвалась, он ей живот рогатиной пропорол... Уползла в лес. Рана-то зажила, но к людскому жилью княгиня боялась теперь соваться. Стала добычу в лесу искать, и не заладилось у неё. На медведя-шатуна наткнулась, он её чуть не порвал. Я тут как раз и подоспел, отогнал медведя. А потом и задрал. И наелись мы медвежатины. Ну, со мной-то теперь ей попроще будет».             «Ох, Квашенюшка, так ты о княгине теперь заботишься?» — Веснянка, почёсывая волку загривок и уши, даже поцеловала его жутковатую морду.             «Служу, как и раньше служил, — ответил тот. — Оберегаю, пропитание добывать помогаю. Не держу я на неё обиды, что в зверя меня обратила, она это не со зла сделала, не нарочно. Не в своём уме и памяти она была сразу после обращения... Сам прошёл через это, на своей шкуре испытал, каково ей было, когда она в первый раз в волчицу обратилась. Не злодейка княгиня, а жертва чародейки... Оба мы с ней жертвы. Роинге — вот кто настоящее зло, вот кто враг истинный! А твои дела как?»             «У меня всё хорошо, Квашенюшка. Жива и здорова, из услужения в поварне князя ушла, живу теперь в доме у добрых людей», — сообщила девочка.             «Радостные вести, — сказал волк. — Хорошо, коли так. А то думал о тебе, беспокоился...»             Веснянка ещё раз крепко, со слезами обняла Квашеню и проснулась. Тётушка Малоня уж давно не обнимала её — спала, отвернувшись на другой бок. Впрочем, этот сон Веснянка не назвала бы страшным, напротив — он порадовал её. Однако от всех этих переживаний в горле пересохло, и девочка в поисках водицы слезла с полатей.             Тихо ступая босыми ногами по домотканым дорожкам, она добралась до кухни. Там воды добыть не удалось, поэтому пришлось выйти в холодную пристройку, где стояла огромная бочка. Света Веснянка не зажигала, действовала впотьмах. Вознамерившись нацедить водицы в ковшик, она присела и уже собиралась вынуть затычку, как вдруг дверь со двора открылась, и показалась высокая круглоголовая фигура.             Ковшик сбрякал о пол, а Веснянка, всё ещё полная отголосков своих нелёгких снов, чуть не брякнулась следом за ним. От испуга горло перехватило, и из него даже крика не вырвалось, только какое-то сдавленное «ы-ы-ы». Её подхватили сильные руки, и голос Стоиславы проговорил ласково:             — Тихо, тихо, голубка. Здесь бояться некого.             Веснянка выдохнула и ткнулась лбом в плечо оружейницы. Та, поглаживая девочку по спине, приговаривала:             — Ну, ну... Ты чего вскочила? Коли пить захотела, так водица в кувшине в приспешне... На лавке у стены. Или тебе похолоднее захотелось?             — Я впотьмах не нашла кувшин, — прошептала Веснянка.             Стоислава зажгла светильник и поставила на верстак. У порога пристройки стояли вёдра с коромыслом: в столь ранний час глава семейства таскала воду в бочку, поднявшись прежде всех в доме. Она напоила Веснянку из кувшина и спросила, пронзительно заглянув ей в глаза:             — А чего горло пересохло у тебя, дитятко? Сны худые снились?             Снова её бархатно-ласковый, колдовской голос выманивал правду наружу, и Веснянка, подпав под его мурлычущие чары, не смогла смолчать. Она рассказала оба сна, а ко второму добавила:             — Квашеня — хороший. У него сердце человеческое осталось. Он нас с девушками тогда домой отвёз с капища, когда нас хотели в жертву принести.             Но Стоиславу больше беспокоил первый сон. Хмуря тёмные и густые брови, похожие на щёточки собольего меха, она проговорила:             — Не к добру эта чародейка грозилась... Это ведь не просто сон, это она к тебе приходила, искала тебя. Но ты не бойся, дитятко, мы попробуем тебя от неё оградить. Не достанет она тебя. Сегодня после обеда сводим тебя в Тихую Рощу к девам Лалады.             Веснянка поёжилась, снова ощутив лопатками дыхание мертвящего холода. Почувствовав её дрожь, Стоислава погладила девочку по спине своей сильной и тёплой рукой.             — Не бойся, голубка. Белые горы и Лалада тебя в обиду не дадут. — И предупредила: — Остальным пока про свои сны не рассказывай, не надо никого тревожить. Вот сходим к девам Лалады, разберёмся — тогда и будет что поведать.             Поднялась Своята и присоединилась к родительнице: они стали вместе наполнять бочку, чтобы матушка Травица и все остальные брали воду на домашние нужды, не утруждая себя тасканием тяжёлых вёдер от колодца.             — Пойти, что ли, Огнемиру поднять, пусть помогает, — широко зевая клыкастой кошачьей пастью и опорожняя свои вёдра в бочку, сказала Своята. — А то хорошо ей под боком у ладушки нежиться...             — А ты не завидуй, — усмехнулась Стоислава. — Оставь, пусть нежится. Дело-то молодое... Ты, когда свою суженую встретишь, тоже от неё отрываться не захочешь. Вот попомни моё слово, так и будет!             Наконец бочка наполнилась. В горницу вышла, позёвывая, Огнемира, и Веснянка со всех ног бросилась к ней обниматься. Та подхватила девочку на руки и покружила, щекоча быстрыми поцелуями всё её лицо.             — Рано ты вскочила, моя голубка! Уже, поди, по дому хлопочешь, хозяюшка?             — А ты под боком у ладушки нежилась? — спросила Веснянка.             Огнемира вскинула бровь.             — Кто тебе такое сказал?             — Это Своята сказала, — бесхитростно сообщила девочка. — Они с мастерицей Стоиславой воду в бочку таскали, и Своята хотела тебя разбудить, а Стоислава не дала, сказала — дело молодое. А что значит «дело молодое»?             — Подрастёшь — узнаешь, — загадочно ответила Огнемира, посмеиваясь.             Она ещё раз крепко чмокнула Веснянку в обе щеки и спустила на пол. Стоислава со Своятой тем временем плескались над ушатами.             — Огнемира, иди, умывайся, да на работу пойдём, — позвала старшая оружейница.             — А что, простоквашу сегодня матушка Травица не даёт? — Огнемира закатала рукава рубашки и плеснула себе в лицо пригоршню воды.             Веснянка торжественно держала для неё полотенце наготове, и та, умываясь, подмигнула. А Стоислава ответила, промокая лицо и голову:             — Матушка Травица отдыхает сегодня. Пускай отдыхает, не будем её тревожить. Коли хочешь, водицы испей, до обеда как-нибудь дотерпишь. Чай, не дитё малое.             — Давайте, я простокваши принесу! — вызвалась Веснянка.             — В погребе ступеньки высокие и лестница крутая, дитятко, оступишься ещё, — ответила Стоислава. — Не утруждайся, обойдёмся сегодня без простокваши. Некогда, торопимся мы уж, долго с бочкой провозились.             Когда они уже одевались в сенях, торопливым шагом вышла матушка Травица. Она не успела толком одеться, как лежала в постели — так в сорочке и выскочила, лишь укутав плечи шерстяной накидкой. Её великолепные тёмные косы, тяжёлые и шелковистые, лежали в беспорядке: одна на грудь упала, вторая за спиной покачивалась.             — Стоиславушка! Ох, вы что же, пошли уж? — воскликнула она всполошённо. — Ах я, соня-засоня, проспала! Ни умыться вам не подала, ни простокваши не достала! Что ж ты меня не растолкала, родимая?             — Ничего, моя горлинка, — возвращаясь к ней из сеней, ласково молвила Стоислава. — И хорошо, что поспала подольше, тебе больше отдыхать надобно. Ты уж тут сама сильно не утруждайся, пусть остальные по хозяйству шуршат. А ты отдыхай, моя голубка. Береги себя и дитятко.             Говоря это, оружейница одной рукой обнимала супругу, а вторая нежно возлежала у той на животе. А у той вдруг слёзы заблестели в прекрасных глазах, она обняла оружейницу и уткнулась в её плечо.             — Ох, что я за клуша непутёвая, — всхлипывала она. — Разоспалась... Куда ж это годно...             Стоислава ласково успокаивала:             — Ну, ну, что ты, горлинка! Что ж за беда? Поспала и поспала, разве ж это злодеяние? Тем лучше для тебя и дитятка. Ну всё, всё, не разводи сырость, не из-за чего тужить-кручиниться, слёзки лить.             Веснянка никак не могла взять в толк, почему матушка Травица обзывала себя «клушей непутёвой» и отчего так горько плакала. Ну, проспала немного, что ж в том страшного? Стоислава на неё совсем не сердилась за это, зачем же так огорчаться? Это потом, много позже девочка подрастёт и узнает, что когда женщина дитятко под сердцем носит, у неё слёзы могут по всякому поводу литься, а иногда и без повода. Но обо всём этом ей предстояло узнать в своё время, когда настанет и её черёд становиться матушкой.             Наконец оружейницы с Огнемирой ушли, а матушка Травица пошла одеваться и к новому хлопотливому дню готовиться. Чтобы истома и слабость не беспокоили её среди бела дня и сил не отнимали, она заранее приняла чудодейственные средства — мёд тихорощенский и водицу из Тиши.             Снова начались дела-заботы. Все, конечно, старались побольше на себя работы взять, чтобы матушку Травицу разгрузить, чтоб не утомлялась она слишком, но хозяйка бездельничать не привыкла.             — Я что, по-вашему, хворая или немощная? — сердилась она. — Мне водица из Тиши да медок тихорощенский сил дают, истому гонят. Нянькаться со мной не надо!             Впрочем, сегодня блины печь она доверила Радоне, а с творожными ватрушками управились Малоня с Румянкой. Тесто, по своему обыкновению, хозяйка и ставила, и месила сама. Дочкам пока только следовало смотреть да учиться этому делу, ведь, по рассуждению Травицы, юные девицы ещё силушки от природы не набрались как следует. Почему столь большое значение придавалось этой силе? Да потому что из рук своих хозяйка передавала её тесту, а из яств приготовленных силушку эту брали её родные и любимые — супруга и дочки. Только зрелая женщина могла вложить в свою стряпню достаточно силы природной от земли, от воды, солнца и ветра, чтобы та обрела свои великолепные свойства. Тогда и детушки здоровыми и крепкими расти станут, и у супруги работа в кузне будет спориться. Вот почему это было так важно, вот почему матушка Травица так пеклась, так заботилась об этом.             Сегодня Веснянка побывала в светёлке и получила свой первый урок рукоделия. Работая в поварне от рассвета до заката, она не имела ни времени, ни особой возможности учиться этому делу, а сама разве что дырку заштопать могла в собственной одёжке. Искусство вышивки оставалось для неё и вовсе великой тайной. Сама хозяйка трудилась над воротом рубашки, украшая его разноцветным узором из листвы, красиво изогнутых веточек, цветочков, ягод, птиц. У Косаны тоже была важная работа: она шила рубашки для Веснянки и Малони, в которых они могли пойти к обряду вхождения в лоно Лалады. Радоня вышивала передник, поэтому наставницей для Веснянки назначили Румянку. Та сама ещё училась, но её познаний и умений хватало, чтобы преподать Веснянке первые уроки, азы вышивки.             Веснянка узнала, как обращаться с вышивальными нитками и с белогорской иголкой. Румянка разложила перед ней образцы вышивки, рассказала, какой узор для чего предназначен; оказывается, в узорах, как в тайных колдовских письменах, пряталась своя волшба. Каждый листочек, каждая ягодка имела своё назначение! Рукодельница не просто вышивала, что ей в голову взбредёт, а делала это в особом порядке — смотря по тому, что хотела вложить в узор, какую силу и какие свойства замышляла ему придать. Это была целая премудрость, которая постигалась годами.             Ещё белогорской иголкой можно было делать разметку и даже рисовать очертания будущего узора, чтобы по ним затем ровненько вышивать. Нужно было шепнуть иголке приказ «размечай», и тогда её кончик будет оставлять очень тонкий, но чёткий след на ткани, который по окончании вышивки сам исчезнет. В распоряжении рукодельницы также был целый набор тонких деревянных дощечек, которые облегчали создание разметки и делали её точной и ровной. Прямая дощечка называлась «прави́ло», а затейливое приспособление с кривыми, изогнутыми краями — «лекало». Следовало приложить к ткани нужную дощечку и провести вдоль её края иголкой, и след от игольного кончика оставался замечательно ровный — либо прямой, либо требуемой кривизны. На первых порах без использования таких вспомогательных орудий ни одна начинающая рукодельница не обходилась, а с развитием своего мастерства могла уже работать одной лишь иголкой, на глаз выполняя безошибочную и точнейшую разметку. А иным опытным мастерицам даже разметка уже не требовалась. Но вдохновенно класть на ткань узор без разметки могла далеко не всякая вышивальщица, так работали только великие искусницы, настоящие кудесницы белогорской вышивки.             Румянка наметила на ткани простенький учебный узор — чередование листика и цветка, сверху и снизу обрамлённое прямыми линиями. Для начала Веснянке надлежало просто проложить стежки по очертаниям узора, не заполняя листики и цветки изнутри. Её первые стежки получались разной длины, иногда выбивались за разметку, но постепенно она начала чувствовать, что иголка как будто потихоньку помогает ей. Если её рука норовила сделать стежок не той длины или не в ту сторону, то иголка словно противилась этому, как бы подсказывая девочке правильное исполнение.             — Слушай, слушай иголку, — кивала Румянка. — Она худого не подскажет.             Веснянка стала внимательнее прислушиваться к этим лёгким, едва осязаемым намёкам — и дело у неё пошло гораздо лучше. Стежки выровнялись. Юная наставница одобрительно кивала:             — Хорошо, вот так и продолжай. — И обернулась к старшей сестрице: — Радонюшка, взгляни! Славно ведь у Вёснушки выходит, правда?             Радоня на мгновение оторвала сосредоточенный взор от своей работы и посмотрела на эти первые ученические попытки.             — Весьма недурно для начала, — оценила она.             Веснянка полюбовалась проделанной работой. Конечно, этим неуклюжим, простеньким стежкам было очень далеко до роскошного и изысканного украшения, которым матушка Травица одевала ворот рубашки, но ведь у той и мастерство годами зрело и оттачивалось. А Веснянка стояла только в самом начале пути.             Когда оружейницы с Огнемирой пришли к обеду, Веснянка ощутила нутром холодок волнения. Она уже успела осторожно расспросить домашних о том, что такое Тихая Роща, и узнала, что дочери Лалады, оказывается, не умирают, а сливаются с соснами и погружаются в покой. Веснянку заверили, что бояться там нечего, но вести себя следует смиренно и почтительно, не разговаривать громко, не шуметь, дабы не потревожить покой сосен. «А отчего ты спрашиваешь, дитятко?» — доброжелательно насторожилась матушка Травица, к которой девочка и обратилась за разъяснением. «Мастерица Стоислава меня сегодня после обеда обещала туда сводить», — призналась Веснянка.             Подробно выспрашивать о причинах такой надобности хозяйка пока не стала, и скоро настороженность в её глазах угасла, дела-заботы снова увлекли её в свой круговорот.             Лишь после обеда матушка Травица спросила у супруги:             — А для чего ты, родимая, Вёснушку в Тихую Рощу вести надумала? Ведь не для обряда же? К обряду ещё и рубашки не готовы... Значит, иное дело у вас там?             — Да, ладушка, есть надобность, — кивнула оружейница. — Вёснушке один сон непростой приснился, вот и надо с девами Лалады посоветоваться.             — Сон? — сразу встревожилась матушка Травица. — Что за сон? Не худой хоть? Вёснушка, — перевела она озабоченный взор на девочку, — что ж ты не рассказала ничего?             — Это я ей велела помалкивать до поры, — сказала Стоислава. — Вот сходим к девам Лалады, тогда и станет понятно, что к чему. А пока рано тревожиться.             — Можно мне с Вёснушкой пойти? — попросилась тётушка Малоня, которая ночью, видимо, не придала большого значения пробуждению девочки, а теперь поняла, что дело-то нешуточное, и тоже забеспокоилась.             — Тогда уж и я пойду, можно? — присоединилась к её просьбе Косана.             — Да чего мелочиться — давайте все пойдём! — хмыкнула Стоислава. И добавила серьёзнее: — Малоня с Косаной, ступайте с нами, так уж и быть. А остальным, как вернёмся, всё расскажем. Идём, Вёснушка.             Веснянка вложила ладошку в протянутую руку Стоиславы. Кутаться в одёжки для посещения Тихой Рощи даже зимой не требовалось: там царило удивительное летнее тепло, зеленела трава и даже летали пчёлы с бабочками. При виде огромных деревьев с могучими, неохватными стволами Веснянка притихла и оробела: на высоте в полтора-два человеческих роста из коры проступали лица! Чертами они различались, как и у людей, но на всех лежал одинаковый неземной покой, а древесные веки были сомкнуты. Тётушка Малоня тоже озиралась с благоговейным страхом и изумлением.             — Ох ты, чудеса-то какие! — прошептала она. — Это что, спят они, что ли?             — Это предки наши, — негромко ответила Стоислава. — В конце жизни всех дочерей Лалады ожидает такое упокоение.             Косана, также очутившаяся в Тихой Роще в первый раз, поглядывала вокруг себя широко распахнутыми глазами, в глубине которых мерцали золотистые отблески. Всё пространство между сосен наполнял этот особенный свет, то ли солнечный, то ли какой-то волшебный. Он не мерк, даже когда солнце пряталось за облака. А между тем их нагнала Огнемира. Поравнявшись со Стоиславой, она сказала:             — Уж прости, что ослушалась. Не могла я остаться. Всё, что Вёснушки касается, касается и меня, по-другому никак.             Старшая оружейница кивнула.             — Хорошо, будь по-твоему. Ты пообещала быть ей родительницей — что ж, значит, твоё место здесь.             Веснянка рванулась было к Огнемире, но Стоислава держала её за руку крепко, не вырвешься. Огнемира нежно тронула щёку девочки тыльной стороной пальцев, взяла её за вторую руку и пошла рядом, обнимая за плечи прильнувшую к ней с другой стороны Косану.             Навстречу им скользили три девы в длинных подпоясанных рубашках. У каждой волосы ниспадали роскошным плащом почти до колен, схваченные через лоб очельем, а поступь их изящных босых ног с точёными хрупкими щиколотками, казалось, даже травы не приминала. Их молодые, свежие лица излучали тот же внутренний свет, который наполнял пространство Тихой Рощи. Стоислава остановилась, все по её примеру тоже замерли.             — Да пребудет с вами свет Лалады, девы! — молвила старшая оружейница, кланяясь. — Здравствуй, Верховная матушка Благомила. Не ожидала, что ты сама к нам выйдешь... Для нас великая честь лицезреть тебя!             Все также поклонились, а дева с васильковыми глазами вышла чуть вперёд и приблизилась. Чем-то сладостно-летним веяло от неё — не то цветами, не то мёдом, а в голубой бездне её очей Веснянка утонула и потерялась, словно зависнув в звенящем и тёплом пространстве. Эти глаза знали, кто она такая и зачем пришла, потому-то их чарующий взор и выбрал из всех именно Веснянку. Поздоровалась дева и с Огнемирой:             — Рада видеть тебя, дочь Огуни. Вижу, с избранницей ты?             — Да, матушка Благомила, — с поклоном ответила Огнемира. — Это княжна Косана, дочь князя Орельца.             — Что ж, как будет она готова, приводи её к обряду вступления в лоно Лалады, — кивнула дева. — Заодно и благословение богини получите на свой брачный союз. Но чистка от тьмы западной всё ещё необходима твоей ладушке.             — Матушка Благомила, отвар яснень-травы на водице из Тиши уже зреет, — сказала Стоислава. — Ежели благословишь на его использование, то и почистим им всех троих — Косану, Веснянку и Малоню.             — Сильное средство, — одобрила Благомила. — Пусть принимают его две седмицы кряду. Но пришли вы, как я вижу, не только за советом об очищении.             — Ты права, матушка Благомила, — подтвердила Стоислава. — Веснянке нужна защита. Надо оградить её от чародейки, чтоб та не смогла её достать ни во сне, ни наяву, ни вблизи, ни вдали. Вёснушка, расскажи свой первый сон.             — Идёмте на источник, там будет удобнее беседовать, — пригласила Благомила.             Они очутились в пещере, наполненной отблесками золотого света. Из стены била струя, переливаясь и хрустально-серебристыми, и золотыми бликами; вода наполняла большую каменную купель в полу, а из купели вытекала наружу, покидая пещеру. Свет излучала сама вода, поняла Веснянка, потому что никаких светильников здесь не было. Благомила показала рукой на плоскую каменную глыбу недалеко от купели:             — Можешь присесть, дитя.             Веснянка села на камень, который оказался тёплым. Благомила расположилась рядом и молвила ласково:             — Словами рассказывать не обязательно, просто открой мне твой разум, я сама посмотрю. Так даже лучше.             — А как его открыть, разум-то? — осторожно спросила Веснянка.             — Просто подумай о том сне, — улыбнулась Благомила. — И он отразится вот в этой чаше.             Откуда-то у неё в руках взялась большая глиняная миска с водой. Поставив её себе на колени, она пригласила остальных:             — Можете тоже подойти и посмотреть.             Все приблизились и встали так, чтобы смотреть в чашу. Благомила сжала руку Веснянки:             — Вспоминай, дитя. Тебе будет легче, если ты закроешь глаза. Ничего не бойся, здесь никто не сможет тебя достать и навредить тебе.             Веснянка закрыла глаза. Леденящее веяние коснулось лопаток, когда на внутренней стороне своих век она увидела Роинге... Подземелье, кости, люди-оборотни. Восставший из памяти сон засосал её, как холодное болото, угрожающие слова чародейки грохотали раскатами грома: «Сожму твоё сердце вот так...» С шумным вздохом девочка распахнула глаза и несколько мгновений приходила в себя, тяжело дыша, а на поверхности воды в чаше медленно таяло перекошенное ненавистью лицо Роинге с клыкастым оскалом.             — Вёснушка... — Девочку крепко обняли надёжные и горячие руки Огнемиры, а к виску прижались её губы. — Она не тронет тебя! Мы не позволим ей, ничего не бойся, моя родная!             — Вижу, сила Роинге скована некими весьма искусными чарами, — задумчиво молвила Благомила. — Она просто не может никому причинять вред. Она вообще сейчас ничего не может.             — Это князь Ворон на неё наслал жабью болезнь, — тихо проронила Веснянка, когда отдышалась и наконец смогла заговорить. — У неё вместо волшбы жабы получаются. И квакает она иногда вместо слов людских. Но князь Ворон сказал, что это не насовсем, а только временно.             И она рассказала историю с серёжкой, из которой на Роинге выскочило облачко «жабьей болезни».             — Будем надеяться, что сдерживающие чары продлятся ещё какое-то время, — проговорила Благомила. — Но и защиту тебе поставить необходимо, это несомненно, дитя моё. Чтобы достать тебя, Роинге должна тебя видеть... Не глазами, конечно, а своим колдовским чутьём. Только зная твоё расположение, она сможет как-то воздействовать на тебя, а просто так, в пустоту, посылать волшбу бесполезно, она просто рассеется в пространстве. Нужен направленный луч. А чтобы его направлять, надо знать, куда... Вот это-то самое «куда» мы от неё и спрячем. То есть, скроем тебя от неё. Ложись-ка.             Благомила попросила освободить место на глыбе, чтобы Веснянка могла вытянуться лёжа во весь рост. Огнемире, которая держала девочку в оберегающих объятиях, пришлось отодвинуться, но она всё равно поглаживала ноги Веснянки, приговаривая:             — Ничего не бойся, солнышко. Верховная матушка знает, что делает.             Благомила склонилась над Веснянкой, и на кончиках её тонких, воздушных пальцев заиграли золотые искорки. Беззвучно шевеля губами, она принялась рисовать какие-то узоры у Веснянки на лбу.             — Венец защитный на дитятко надеваю, — доносилось до девочки лёгкое летнее дуновение ветерка, пахнущего луговыми травами и мёдом. — Венец светлый, венец крепкий, венец непроницаемый... Отныне дитятко станет для сил злых незримо, неощутимо, недосягаемо!             Перед глазами Веснянки вспыхнула сетка замысловатого золотого узора, а в ушах зазвенели бубенчики на разные лады. Узор свернулся вокруг её головы шапкой, сел и впитался, растаяв в коже под волосами, оставив после себя тягучий след тёплых мурашек по всему телу.             — Ну, вот и всё, — сказала Благомила, поглаживая Веснянку по волосам. — Теперь чародейка даже в снах к тебе приходить не сможет. Она перестанет тебя чувствовать и не нащупает к тебе дорогу. Ты просто исчезнешь для неё. Но отвар яснень-травы всё равно нужно будет попить, чтобы в тебе не осталось даже малейшей частички той тьмы, которой вы там, на западе, надышались. Тебя саму Роинге видеть перестанет, но вот эти частички тьмы для неё всегда зримы! По ним она может нащупать тебя, поэтому усердно чисти себя, дитя моё! Не бойся пить отвар, он завершит то дело, которое я сейчас сделала. Не бойся снова увидеть тьму, выходящую из тебя. Она выйдет и тут же исчезнет. Гораздо хуже будет, если она в тебе останется. Её непременно надо изгнать, слышишь? Непременно!             — Я поняла, матушка Благомила, — пробормотала Веснянка, садясь. — Та чёрная жижа очень страшная... Но я просто зажмурю глаза и не буду смотреть.             — Вот и умница, — улыбнулась дева Лалады, легонько целуя её в волосы над лбом.             — Мы все благодарим тебя, матушка Благомила, — с поклоном сказала Стоислава. — Чистку отваром мы проведём самую усердную, обещаю тебе. Всех троих вычистим. К обряду вхождения в лоно Лалады они чистенькими придут, слово даю.             — Хорошо, — кивнула Благомила. — Да пребудет с вами свет и благословение богини!             Это означало, что они могли идти. Очутившись в объятиях Огнемиры, Веснянка обхватила её за шею и вжалась всем телом. У неё ещё немного позванивало в ушах, но она чувствовала себя намного спокойнее. Внутри разливался удивительный, безмятежный, возвышенный покой, который пронизывал Тихую Рощу, и Веснянка уносила её частичку внутри себя.             Когда они вернулись домой, матушка Травица тут же подступила к ним с расспросами. Стоислава, обняв супругу за плечи и поцеловав в висок, ответила:             — Защиту Вёснушке поставили. Теперь никто её не тронет.             — Так что за сон-то был?! — вскричала Травица. — Я извелась уж вся!             — Ну, ну, голубка моя, больше не о чем тревожиться, — обнимая её и поглаживая по плечам, успокоительно приговаривала оружейница. — Чародейка Роинге пыталась Вёснушку через сон достать, но Верховная матушка Благомила поставила ей такую защиту, что она теперь для тёмных сил стала невидимой. А отвар яснень-травы всем троим пить надо две седмицы, так матушка Благомила сказала.             — Ну, хвала Лаладе! — выдохнула Травица, утирая платочком лоб и глаза. — Хвала и Лаладе, и матушке Благомиле! А яснень-трава уж скоро настоится, скоро снадобье очистительное готово будет. Ну, как ты, Вёснушка? — И хозяйка пощупала лоб девочки. — Не горячая вроде...             — Я здорова, матушка Травица, — заверила Веснянка. И обратилась к Стоиславе: — А второй-то сон я так и не рассказала... А там ведь про Квашеню было и про княгиню, матушку Косаны...             Косана сразу встрепенулась:             — Вёснушка! Ты что-то про матушку знаешь?             Оружейница кивнула девочке:             — Говори, дитятко.             Сидя на коленях у Огнемиры, Веснянка рассказала второй сон. Она не пожалела красноречия, чтобы поведать о том, какой Квашеня хороший, что сердце у него тьме не поддалось, светлым осталось, оттого и сбежал он от Роинге, потому что не мог выносить её владычества над собой. Против его души и сердца шло «воспитание», которое чародейка прививала своим псам. Услышав, что матушка получила в живот рогатиной от охотника, Косана расплакалась на плече Огнемиры.             — Квашеня сказал, зажила рана-то, — успокаивала Веснянка. — Здорова твоя матушка. Теперь она не одна, Косанушка! Квашеня о ней заботится, пропитание добывает, оберегает её. Умница он и душа добрая. Я сразу его разгадала тогда, на капище! Хоть и стал зверем, но внутри человеком остался.             — Благодарю тебя за вести, Вёснушка, — вытирая слёзы, проговорила девушка. — Одно хоть радует, что матушка там не одна теперь. Есть кому её защитить, есть кому позаботиться...             Этой ночью Веснянка спала спокойно, никто больше её не тревожил, не пугал и не угрожал. Следующая тоже прошла благополучно, ну а потом наконец настала пора пить отвар яснень-травы, который для наилучшей действенности следовало настаивать несколько дней в тёплом месте. Огнемира попросила без неё очищение не начинать: она хотела быть в это время рядом с Веснянкой и Косаной, поддерживать их и успокаивать. Поэтому матушка Травица раскутала горшок вечером, когда оружейницы вернулись домой с работы. Принимать снадобье следовало натощак, поэтому ужин пока не подавали.             В горнице проводить чистку не годилось, ведь там все собирались для общих трапез, поэтому выбрали комнату по соседству с ней, а детей от этого малоприятного зрелища решено было убрать подальше. Меньшата с Наградой рвались посмотреть, но Радоня их не пускала, а Румянка сама побоялась присутствовать. Своята всё же пошла поглядеть.             Матушка Травица наполнила отваром три чарки. Цвет он имел тёмный, почти чёрный.             — Ну, мои родные, не робейте, — сказала Огнемира. — Я с вами.             Веснянку она даже усадила к себе на колени и сама поднесла чарку к её рту. Девочка некоторое время собиралась с духом, а та приговаривала ласково:             — Давай, моё солнышко... Просто проглоти всё разом. Если жижа пойдёт, не смотри, глаза закрой. Я с тобой, держись за меня.             Веснянка единым духом проглотила горьковатое снадобье с отдалённым привкусом тихорощенского мёда. Косана выпила, не моргнув и глазом, а тётушка Малоня то подносила чарку ко рту, то отдаляла — видно, тоже собирала всю свою решительность в кулак.             — Ну... Чтоб дрянь ушла и солнышко светило! — провозгласила она.             И махнула чарку лихо, чётко. Вот уж дерябнула так дерябнула! Даже рукавом занюхала. Все немного посмеялись.             — Превосходно, тётушка, — похвалила Огнемира. — Лучше и не скажешь.             Веснянка ждала и прислушивалась к своим ощущениям. Её успокоительно обнимали и поглаживали руки Огнемиры, но всё равно было страшновато. Миг, два, три... Ничего не происходило. Девочка уже хотела открыть рот, чтобы сказать, что отвар-то не действует, и тут её вдруг как шарахнуло!             Всё тело дёрнулось, а горло начало издавать знакомые и противные хлюпающие звуки. Стены и пол закачались, лица раздвоились, а голос Огнемиры отдавался гулким эхом:             — Ничего, ничего, моя родная... Ничего, солнышко... Я с тобой, с тобой.             Вязкая, склизкая гадость с отвратительным хлюпаньем булькала внутри, тошнотворно щекотала горло, Веснянку всю передёргивало от омерзения, желудок сводило от дурноты. Чтобы не видеть страшной жижи, она зажмурилась и с кашлем исторгла из себя что-то тягуче-сопливое.             — Вот так, вот умница, — приговаривала Огнемира, одной рукой обнимая Веснянку, а второй поглаживая по голове. Она вжималась поцелуями в её щёку и висок, обдавая горячим дыханием ухо. — Думай о том, что внутри тебя становится чисто, что вся дрянь уходит...             Веснянка старалась думать об этом, но очень уж мучительно и тягостно содрогалась её грудь в приступах кашля — до боли, до рвотных позывов. Сопливая слизь, гадостно скользнув по губам, снова шлёпнулась гнусной лепёхой на пол, а в горле ещё что-то булькало — значит, ещё не всё отошло.             — Я с тобой, с тобой, — шептала Огнемира, гладя и целуя. — Солнышко моё маленькое, Вёснушка моя родная...             Её горячая ладонь поглаживала и прогревала Веснянке грудь, чтобы размягчить там всё, облегчить отхождение вязкой, тягучей мерзости. Рядом кашляли и исторгали жижу Косана с тётушкой. Веснянка боялась открыть глаза, а потому не видела, помогал ли им кто-то, обнимал ли, успокаивал ли. Хотелось сказать Огнемире, чтобы та и Косану обняла, но из хлюпающего горла пока не могло вырваться ни слова — всё тонуло в гадком бульканье.             Словно прочитав её мысли, Огнемира обеспокоенно проговорила куда-то в сторону:             — Косанушка... Как ты, милая?             — Уже... почти, — послышался хриплый ответ. — Ещё... чуть-чуть...             Значит, у Косаны дела шли быстрее и лучше, потому что она уже могла говорить. У Веснянки при попытках хоть что-то сказать горло издавало мерзостный хлюп, и она кашляла снова и снова, отплёвываясь и стирая пакость с губ рукавом. Ей казалось, что из неё уже целое ведро жижи натекло.             — Ох, ох, — слышались хриплые вздохи тётушки. — Да когда же... эта пакость... кончится...             — Ещё немножко, тётушка, — подбодрила её Огнемира. — Подумай о том, как тебе без неё дышаться-то легче будет!             — У меня слёзы чёрные, — прохрипела рядом Косана.             Веснянка подумала, что и у неё, должно быть, тоже текли чёрные слёзы, но открыть глаза и проверить она боялась. Если она посмотрит на эту жижу, её тут же вывернет.             — Матушка Травица, умыться им надо будет, — сказала Огнемира.             — Своята, — послышался дрогнувший голос хозяйки. — Водицы принеси! И побольше...             — Сейчас, матушка, — отозвалась молодая женщина-кошка.             В горле хлюпало всё меньше. Веснянка откашливала и сплёвывала последние сгустки слизи, а потом с облегчением ощутила свободу дыхания. Она откашлялась ещё пару раз для порядка, хотя внутри больше ничего не хрипело и не булькало.             — Всё, Вёснушка? — спросила Огнемира, обнимая её крепче и гладя по волосам.             — Не откашливается больше, — выдохнула девочка. — Много там гадости натекло?             — Можешь открывать глазки, она уже давно исчезла, — ответила Огнемира ласково. — Даже пол мыть не придётся.             Веснянка боязливо приоткрыла один глаз и скосила его на пол. И впрямь чисто... А ей-то казалось, что там уже целая бочка чёрной жижи растеклась. Второй рукой Огнемира обняла за плечи Косану и чмокнула в щёку.             — Умницы мои... Ну, вот и почистились.             Матушка Травица каким-то чудом выдержала это тягостное зрелище, хотя Стоислава и предлагала ей уйти и не смотреть. Но хозяйка осталась до конца и теперь умывала и успокаивала Малоню, хотя сама выглядела, честно говоря, бледновато. Своята, опустившись на корточки, держала лохань с водой перед Косаной, а та умывалась сама.             — Вот и всё, моё солнышко, давай теперь умоемся, — сказала Огнемира Веснянке.             Веснянка справилась бы и сама, но в ладонь Огнемиры помещалось больше воды, поэтому омовение прошло быстрее и действеннее.             — Уж и не знаю, стоит ли ужин теперь подавать, — пробормотала матушка Травица. — Полезет ли кусок в горло после такого-то?             — Попозже подашь, — сказала Стоислава. — Кто захочет — тот поест.             А у Веснянки вдруг громко и отчаянно забурчало в животе. Нутро пылало голодным пожаром.             — Ой, — смутилась она. — Как жижа вышла — так ещё сильнее есть захотелось...             — Да моя ж ты ягодка, — засмеялась Огнемира, чмокая её и покачивая в объятиях. — Вот и хорошо, вот и славно. Коли есть хочется, значит, нутро хорошо очистилось.             Косана измученно закрыла глаза, уронив голову на плечо избранницы. Та поцеловала её в макушку.             — Ох, а я-то думала, что баня из нас всё выгнала, — проговорила Малоня. — Ан нет, оказывается, далеко не всё! — И добавила с надеждой: — Ну уж теперь-то... Теперь-то уж всё, поди?             — Всё или не всё, а две седмицы отвар пить велено, — сказала Стоислава. — Чтоб ни капельки этой дряни в вас не задержалось, чтоб даже воспоминаний не осталось.             — Отвара ещё много, я его на холод уберу, — решила матушка Травица. — Тут на седмицу, пожалуй, хватит. Завтра надо будет новый поставить, чтоб подоспел к тому дню, когда этот кончится.             Она уже пришла в себя, и к её голосу вернулась прежняя твёрдость и деловитость. Поужинали они сегодня позднее обычного, но от еды никто не отказался.