24. Беспокойный гость. Праздничная оттепель и дела сердечные
8 апреля 2023 г., 17:34
— Давай, прыгай вниз! — кричали стражники.
— Нет! Не могу... Я разобьюсь! — отвечал им Чухома.
Волхв сидел на коньке крыши босой, в одной рубашке с портками, его борода развевалась по ветру, а внизу охрана растянула большое полотнище, чтоб его ловить. Он и сам не помнил, как очутился на такой высоте, как смог вскарабкаться, ведь лет-то ему было уже немало. Жестокий приступ «вороньей болезни» загнал его сюда, а в приступе он становился сам не свой, даже нечеловеческие силы откуда-то брались.
Печку в его жилище начали перекладывать, но нанятые им мастеровые мужики оказались весьма ненадёжными: угостил их кто-то мёдом хмельным — они и загуляли, несколько дней на работу не являлись, вот волхв и задержался в княжеском дворце в гостях.
— Послушай, драгоценная моя Роинге, надо что-то делать с этим твоим... соратником по колдовскому искусству, — жаловался князь. — Может, есть какое-то зелье, чтоб эти его приступы унимать? А то что ни день — то происшествие какое-нибудь с ним. У меня самого скоро глаза против воли моргать начнут!
И тут было отчего задёргаться веку. В первую ночь во дворце волхв застрял головой в сугробе, болтая на морозе голыми ногами и кое-какими другими, менее приличными частями тела; потом в приступе ворвался в одну из людских, где жила преимущественно женская прислуга, всех перепугал, гонялся за девицами и каркал, исполнял вороньи брачные пляски. Ещё был случай, когда он начал вить гнездо на площадке смотровой башенки: натаскал какого-то тряпья, рухляди и соорудил логово, осталось только избранницу туда привести, чтоб на яйцах сидела. И яйца нашлись, Чухома целую корзину в поварне стащил и сел на них голым задом. Всё передавил, конечно.
Но так он себя вёл только во время припадков, а в светлые промежутки держался степенно и величаво, с достоинством, требовал к себе почтительного обхождения. Но чванливый вид уж никому уважения давно не внушал, все на него поглядывали косо, как на чудика, у которого чердак малость потёк. И неудивительно, накуролесил-то волхв немало.
— Потерпи, государь, ещё немного, — вкрадчиво увещевала Роинге. — Вот печь у него в доме исправят — он к себе и вернётся.
— Так ведь уж больно затянулось дело с печкой! Нельзя ли как-то поскорее? — не унимался Орелец. — Мало мне дочки, которая решила, что она жаба, так теперь мне подсунули ещё и гостя, который изображает из себя ворона! Замечательно! Не дворец, а зверинец какой-то!
Теперь вот волхв на крышу непонятно как залез. Вспорхнул, что ли, как пташка? И как его оттуда снимать? Уж и уговаривали его, и грозили — наотрез отказывался прыгать. Сам князь расхаживал по двору и в раздумьях теребил бороду, пытаясь придумать какой-то способ вызволения беспокойного гостя из беды.
— Может, кто-нибудь к нему вскарабкается, обвяжет его верёвкой и спустит? — предложил он.
Начальник княжеской стражи с сомнением покачал головой.
— Опасно, государь. И ребята сорваться могут, и дед убьётся. Нет, надо что-то другое измыслить.
— Так что же? — вскричал Орелец. — Что?! Прыгать в полотнище он не хочет... Как его ещё-то снять?
— А может, государь, коли у него опять приступ случится, он сам слезет? — осенило начальника стражи. — В припадке-то он ведь смог туда взобраться, значит, и спуститься сможет.
— Слушай, а это мысль, — обрадовался князь. И тут же нахмурился: — Но этак он долго там просидеть может. Когда у него следующий-то припадок ещё случится! Может, сегодня, а может, и через седмицу. Замёрзнет там без тёплой одёжи, пока сидит... Не лето ведь на дворе!
— Государь, а может... того? — чуть понизив голос, сказал начальник стражи.
Орелец нахмурился непонимающе:
— Что «того»?
— Ну... Сделать так, чтоб приступ у него поскорее случился, — выразил начальник стражи свою мысль яснее. — Ну, напугать его, к примеру... Сделать что-нибудь эдакое, чтоб он заволновался!
— А ведь верно! Хорошо у тебя голова соображает, Ухарь! — похвалил князь.
Задумано — сделано, стали волхва пугать. Кричали на него, снежками в него кидались, молотком в большое блюдо били, даже бычий пузырь надули и хлопнули... Всё без толку. Волхв только тряс бородой, плакал, завывал с крыши: «Спаси-и-ите, помоги-и-ите! Я высоты-ы-ы боюсь!» Все способы испробовали, ничего не помогало.
— Может, парочку стрел в него пустить? — от отчаяния предложил Ухарь последнее средство. — У меня ребята меткие, дед не пострадает, только испугается.
— Нет, — отверг князь такую мысль. — Обойдёмся без оружия. Всё-таки это небезопасно.
Думал он, думал, ходил по двору, а начальник стражи за ним бродил следом: куда государь повернул, туда и он. Так вместе гуськом и расхаживали. Наконец князя осенило:
— А после чего у него первый приступ случился, когда он на дерево залез и потом в сугроб сверзился? Я знаю, кого надо попросить!
Он направился к Роинге, которая у себя в покоях читала какую-то колдовскую книгу на своём языке. Мёртвая тишина стояла в комнатах, служанки боялись даже лишний раз шелохнуться, когда госпожа умственными трудами занималась.
— Кхм, кхм, — откашлялся князь. — Любезная Роинге, не откажись помочь!
Та вскинула на него холодный взгляд.
— Чем я могу быть полезной, государь? — с ледяной учтивостью спросила она. Чародейка не любила, когда её отвлекали.
Орелец прошёлся вокруг её стола, покуда не произнося слов, а изображая руками какие-то движения.
— Я слушаю тебя, государь! — уже с некоторым нетерпением поторопила чародейка.
Наконец князь решился.
— Драгоценная моя... Сделай жабу, а?
— Что? — вскинула Роинге бровь. — В каком смысле?
Князь опять вкрадчиво прошёлся вокруг неё, мановениями рук помогая себе подобрать нужные слова.
— Да волхва надобно с крыши снять, — объяснил он. — Он в припадке туда незнамо как взобрался. Мы уж чего только не перепробовали, чтоб его оттуда сковырнуть... И родилась у нас такая мысль: коли он в припадке туда влез, то и слезть точно так же сможет. Но надо у него припадок как-нибудь вызвать! К примеру, пугнуть его. В прошлый раз, когда он... кхм... без порток в сугробе застрял, у тебя жаба много шуму наделала. Вот он, видать, и испугался. Любезная моя, не могла бы ты сие повторить? Может, подействует? Надо бедолагу как-нибудь вызволять, а то окоченеет ведь на морозе!
Роинге с глубоким и невесёлым вздохом отодвинула от себя книгу. Князь вкрадчивой извиняющейся скороговоркой зачастил:
— Роинге, золотце моё, ну прости, что от дел важных отрываю... Пропадёт ведь гость, спасать его надо! Он же там почти без одёжки сидит... Ну, сделай жабу, моя бесценная, тебе ведь это ничего не стоит! Кулачками взмахнуть — и готово!
Чародейка с каменным лицом поднялась, накинула плащ и направилась во двор. Орелец, бормоча извинения вперемешку с благодарностями, радостно засеменил следом. Если со своими подданными он обращался достаточно строго и властно, то с советницей-кудесницей (а по совместительству и любовницей) его было просто не узнать. С ней он держался вкрадчиво, просительно, заискивающе, как самый настоящий подкаблучник.
Увидев Роинге, Чухома заголосил:
— Матушка-владычица! Спаси меня!
Чародейка остановилась посреди двора, а все с затаённой надеждой и опаской пристально смотрели. Князь с Ухарем встали в сторонке от греха подальше: дело с колдовскими жабами им уже приходилось иметь, так что они не понаслышке знали, что это такое.
Роинге вскинула кулаки... Волхв на крыше, завидев это, побледнел.
— Нет, нет, матушка, только не это! — жалобно заблеял он.
Крак! Между кулаками чародейки вспыхнула молния, и наземь шлёпнулась приличных размеров жаба — не меньше свиньи. Волхв задёргался, затрясся, завывая:
— Нет, нет, не надо!
— Надо, Чухома, надо, — вздохнула Роинге и отвесила жабе пинка.
В задней части колдовского создания что-то зафыркало, зачихало, закашляло, а потом как завелось! С гулом и рёвом жаба взмыла в воздух и принялась беспорядочно летать с бешеной скоростью, отскакивая от стен, от частокола вокруг дворца, от земли, от крыш дворовых хозяйственных построек.
— Ложись! — рявкнул начальник стражи.
Стража прильнула животами к земле, князь тоже упал ниц и прикрыл голову руками.
— А-а-а, нет! — орал волхв, будто его калёным железом пытали. А потом заухал, запыхтел и захлопал руками-крыльями: — Кар-р-р-р!
— Ну, наконец-то, — пробормотал князь, приподняв голову.
Жаба ещё не рванула, а Чухома уже каркал и топтался на крыше, держа равновесие с небывалой ловкостью. Наконец бешено летающее создание угодило в конюшню и там бабахнуло. Во двор вырвались испуганные лошади и принялись носиться, задрав хвосты.
— Благодарю, благодарю, моя бесценная, — подбежав к Роинге семенящей походочкой, раскланялся князь. — Прости, что от дел оторвали! Ты ступай, ступай... А дальше мы и сами справимся.
Роинге закатила глаза, раздражённо цокнула языком и ушла к себе. Стража принялась ловить лошадей, успокаивать их и водворять на место, а князь с начальником охраны пристально следили за волхвом. Тот бегал по крыше, беспокойно хлопая «крыльями».
— Ну давай, давай, вниз спускайся! — крикнул ему Орелец. — Ты же теперь птичка! Ты можешь!
Волхв-ворон и не подумал повиноваться, только бегал от одного конька крыши к другому и каркал.
— Ну, что же ты! — досадовал и переживал князь. И позвал: — Цыпа-цыпа-цыпа!
— Мне кажется, государь, вороны на «цыпа-цыпа» не отзываются, — с сомнением заметил Ухарь.
— А на что они отзываются? — раздражённо вскричал Орелец. — Раз ты такой умный, то и подманивай его!
— Может, мяса ему дать? — почесал в затылке начальник стражи. — Вороны это любят.
Принесли мясо. Ухарь с князем показывали волхву куски, вскидывали руки и зазывали.
— Цыпа-цыпа... Тьфу, не знаю, как тебя звать-то! — И Орелец завлекательно поднимал то одну руку с куском мяса, то другую: — Смотри, пташка, какое мясцо сочное! Ну, лети сюда, покушай!
Волхв поглядывал на мясо, но как-то вяло, без интереса. Князь швырнул куски в корзину и повернулся к Ухарю:
— Ну что, умник? Что ещё придумаешь?
— Бабу ему надо! — с уверенностью воскликнул тот, вскинув палец. — Женолюбив он изрядно, в людскую ведь к бабам врывался!
— Ну, так тащите сюда девку, да чтоб собой хороша была! — закричал Орелец, движениями рук очерчивая в воздухе весьма щедрые изгибы женской фигуры.
Вскоре привели перепуганную служанку, грудастую и широкозадую, с яблочно-круглыми, румяными щеками, с толстой русой косой и большими синими глазами. Что тут скажешь... Исполнили указание князя тютелька в тютельку, в точном соответствии с указанными им размерами и изгибами. Ядрёная деваха пищала, хныкала и молила отпустить её.
— Да тихо ты, никто тебе зла не сделает, — грубовато успокоил её князь. — Ты только как приманка для вон той птички нужна! — И, не без удовольствия обхватив девицу за талию, призывно крикнул вверх, в сторону крыши: — Эй, смотри-ка, кто тут у нас есть! Глянь, какая славная пташечка! Гнёздышко с ней совьёшь! Ух, нанесёт она тебе яиц, детушки вылупятся!
Начальник стражи в это время провёл ладонью по лицу, всем своим видом будто бы говоря: «Какой бред!» Но что поделать? Как ещё с чудиком разговаривать? Разумную-то речь он не поймёт.
И это сработало: волхв на крыше оживился, горящими глазами глядя вниз, держа равновесие руками и далеко отставив зад. Будь у него там хвост — дыбом распетушился бы! Словом, вся его поза выражала возбуждение и вполне определённый интерес. Он опять забегал от конька к коньку, а потом как прыгнул, раскинув руки! Все испугались, что он убьётся, но нет: трепеща бородой на ветру, Чухома приземлился на ветку дерева, однако не совсем удачно. Ветка подломилась под его весом, и волхв повис на ней вниз головой, зацепившись штанами и всполошённо каркая. Из портков он неумолимо выскальзывал, снова сверкая всеми своими особо важными частями тела.
— Ну всё, ребята, берите его тёпленького! — вскричал князь с облегчением. А девушку отпустил с шлепком по пышному заду: — Беги, красавица!
Та, взвизгнув, бросилась бежать, а Орелец, проводив её взглядом и молодцевато подкрутив себе ус, мечтательно промурлыкал:
— Эх! С такой и я бы гнёздышко свил!
Волхва тем временем сняли с дерева и, стараясь рук сильно не выкручивать и боли не причинять, зажали со всех сторон. Он брыкался, каркал, опять окончательно потерял штаны, но его привели в относительный порядок и понесли во дворец.
— Значит, так, — распорядился князь. — Чтоб сегодня же к вечеру нашли самых лучших печников, да чтоб ребята надёжные были! Пусть волхву печь сложат, даю три дня сроку! Больше я терпеть всё это не намерен. Как будто делать мне больше нечего, кроме как чудиков всяких с крыши снимать!
А Роинге в это время сидела над своей книгой, пытаясь там вычитать какие-нибудь сведения о том, как снять жабье заклятье. Вызвать Повелителя мешало кваканье, так что получить помощь из самого надёжного источника она не могла. По мысленному каналу она связалась с сёстрами из своей обители, своими единомышленницами, но те тоже не знали, чем помочь. Переворачивая страницы, Роинге наконец обнаружила обряд, который её заинтересовал. В её непростых обстоятельствах пренебрегать ничем не следовало, и чародейка решила его испробовать.
Расставив зажжённые светильники и чаши с водой, она начала произносить слова заклинания, и тут проклятое кваканье опять всё испортило. Посреди комнаты появилась жаба размером с быка. Выбросив язык, чудовище слопало колдовскую книгу Роинге, но на одной добыче решило не останавливаться и двинулось на свою создательницу. Чародейка шарахнулась к стене: бежать было особо некуда, выход своими могучими телесами загораживала жаба. Оставалось только выскочить в окно, что Роинге и сделала, воспользовавшись мостиком из хмари. Жаба ринулась за ней, но застряла в оконном проёме. Роинге торжествующе расхохоталась и уже на земле погрозила своей незадачливой преследовательнице кулаком.
А в это время в покои вошёл Орелец, чтобы решительно поговорить с Роинге насчёт слишком уж беспокойного гостя, причинявшего всем кучу хлопот и неудобств. Увидев в окне огромный жабий зад, он сперва оторопел, а потом не удержался от соблазна и наподдал сапогом...
Его отбросило к дверям покоев, а на месте окна образовалась дыра чуть ли не в половину стены. Сбежавшаяся стража помогла государю подняться на ноги. Ошарашенно моргая и окидывая потрясённым взором разрушения, Орелец пробормотал:
— Там за печниками ещё не пошли? Пусть строителей вдобавок разыщут.
Мимо с визгом пронеслась целая толпа девушек, чуть не сбив государя с ног. Тот, шарахнувшись к стене, начал возмущённо:
— Это ещё что...
Но закончить не успел: следом за служанками огромными скачками промчалась на четвереньках Косана, с каждым прыжком издавая скрипучее кваканье.
— Это что за... непотребство? — вытаращив глаза ей вслед, пробормотал князь.
— Княжна изволит в догонялки играть, — смущённо пояснил один из стражников.
Орелец несколько мгновений стоял с совершенно ошарашенным видом, а потом вяло проронил:
— Мёду мне хмельного... Самого крепкого.
Распоряжение тут же бросились исполнять, а князь пошёл в уединённую горницу в укромном уголке дворца. У него дёргалось веко.
*
— Птицы-то как распелись, Радоня! Будто весна настала, — выйдя в сад и вдохнув полной грудью пахнущий весной воздух, проговорила Косана. Солнышко пригревало, с крыш капало, снег стал тяжёлый, влажный. Даже жарко было во двор в полушубке выходить — такая оттепель вдруг настала. — Так ведь и день сегодня особенный, — улыбнулась Радоня. Она была права: сегодня Косане и Веснянке с Малоней предстоял обряд вхождения в лоно Лалады. А ещё княжна с Огнемирой должны были получить благословение на свой грядущий брачный союз, и к этому приурочили празднование их помолвки. С раннего утра в доме стряпали угощения, и матушка Травица опасалась, что на такое количество гостей они просто не смогут приготовить достаточно яств. Гулять на празднике собралось чуть ли не всё село. Но тревоги и заботы хозяйки самым щедрым и великодушным образом разрешила княгиня, которая не захотела пропустить такой важный день в жизни Огнемиры. Она явилась не с пустыми руками: по её приказу на улице были расставлены и накрыты столы, а яства начали появляться одно за другим. Да какие роскошные! Истинно княжеские! Дворцовые и кухонные прислужницы княгини всё ставили и ставили на столы новые блюда, а Травица не успевала ошеломлённо кланяться государыне, которая решительно собралась накормить за свой счёт всех односельчан молодой обручённой пары. Погода как нельзя лучше благоприятствовала застолью на открытом воздухе. Мороз отступил, и день дышал настоящей весной — радостный, тёплый, безоблачно-ослепительный. — Это Лалада знаки подаёт, что уже вот-вот вернётся, — щурясь в солнечных лучах, молвила Стоислава, которая ради такого торжества устроила в кузне всеобщий выходной. — Весна не за горами, а значит, и свадебку играть можно будет. Оружейницы щеголяли праздничными чёрными кафтанами с золотой вышивкой и алыми кушаками. Хороши были женщины-кошки, но для Косаны, конечно, самой пригожей оставалась Огнемира — взгляд девушки так и скользил по статной фигуре избранницы, наслаждаясь каждым изгибом тела, любуясь каждым движением. А эти необыкновенные огненные очи! Ни у кого таких не было, только у любимой. Даже государыня своей светлой, летней и тёплой, улыбчивой, васильковоглазой красой не могла затмить всего того, что было дорого сердцу Косаны. А между тем краса белогорской правительницы волновала кое-кому сердечко, этого не увидел и не понял бы только слепец. Драгослава стояла за оградой, руководя расстановкой столов и их наполнением кушаньями; на её плечах сверкало золотой вышивкой красное корзно, драгоценный венец ослепительно переливался росинками алмазов... Кушак с золотой бахромой перетягивал её стройный стан, длинная нога в красном сапоге была чуть отставлена в сторону, а рукой она показывала, куда какие кушанья ставить, куда присоединять дополнительные столы. Поглощённая этим занятием, она не замечала, что пара девичьих глаз пристально следит за нею. Рядом с княгиней стояли Огнемира со Стоиславой, а Своята разгуливала вдоль столов, окидывая яства восторженным взглядом. За нею хвостиками бегали Меньшата с Наградой, не менее восхищённые творящимися праздничными приготовлениями. Девичьи очи, чей жадный взор не отрывался от княгини, принадлежали Радоне. Принаряженная в свою лучшую рубашку и богато расшитый кафтан, плечи она покрыла внакидку опашнем, дабы красоты своего праздничного одеяния не скрывать — благо погода сегодня позволяла одеться легко, по-весеннему. Голову её венчала вышитая бисером шапочка, сверху покрытая белой накидкой; накидку охватывало вокруг лба и держало очелье с подвесками из бирюзы. Девичья коса с бирюзовым накосником свободно ниспадала вдоль спины. В руках Радоня теребила вышитый платочек. — Да, вон туда! — крикнула кому-то Драгослава, показывая рукой. — Нет, прямо ставьте, торец к торцу, рано угол загибать! Словно почувствовав взгляд девушки, она обернулась, и её глаза вспыхнули особенным, ласково-летним светом. Радоня тихонько ахнула и убежала в дом, чуть не сбив с ног Румянку, которая выходила с блюдом пирожков. — Радонь, ты куда несёшься как угорелая? — удивилась младшая сестрица. Ей стоило большого труда избежать столкновения и удержать тяжёлое блюдо, не рассыпав пирожков по снегу. Проходя мимо Косаны, она спросила: — Что это с Радоней? Мчит со всех ног, чуть меня не сшибла... Косана загадочно улыбнулась и пожала плечами. Румянка вышла на улицу и обомлела, растерялась, не зная, куда ей свои пирожки и приткнуть-то... Столько столов разом она никогда не видела! И все ломились от яств. — Вон туда, доченька, — подсказала ей родительница Стоислава. Увидев, куда та показывает, Румянка решительно направилась в ту сторону. Из-за горы пирожков она почти ничего не видела и едва не столкнулась с Меньшатой, которая носилась вдоль столов и ликовала. — Гляди, куда бежишь! — сердито сказала Румянка. А через несколько шагов в неё едва не врезалась Награда. — Да вы с ума посходили, что ли? — вскричала девочка. — Носитесь, как кони... Ох, чует моё сердце, не донесу я эти пирожки... Едва не уронить блюдо блинов ей уже доводилось, и повторения подобного ох как не хотелось! Только бы донести до цели, доставить в целости и сохранности... Гора пирожков была такая огромная, что ей приходилось тянуть шею и выглядывать — поверх не получалось, поэтому она кое-как отвоёвывала себе обзор справа и слева. И не углядела-таки! Увидев идущие ей навстречу стройные ноги в чёрных сапогах с кисточками, Румянка попыталась вырулить в обход, но столкновение произошло. Единой горой, не отрываясь друг от друга, пирожки взлетели с блюда в сияющее чистое небо. Взгляд Румянки следил за их полётом с отчаянием и ужасом, а из широко открытого и перекошенного рта рвался наружу горестный вопль... А потом её нога поскользнулась и поехала в сторону. Однако чья-то крепкая рука обхватила её за талию и не позволила упасть, а вторая рука выхватила у неё блюдо. — Оп! Слитная гора пирожков, парившая в небесах, единым целым приземлилась на блюдо как ни в чём не бывало, ни одного не упало мимо. Это словами долго описывать, а произошло всё в какую-то краткую долю мгновения. — Ой, мамочки, — вырвалось у Румянки. Блюдо с уцелевшими пирожками покоилось на ладони очень молодой женщины-кошки — лет пятнадцати, не больше. Из отроческой поры она уже перешагнула в юность, её тело уже набрало силу, которую Румянка ощутила в руке, беззастенчиво обнимавшей её стан. Со свежего и пригожего лица на неё смотрели удивительные глаза цвета мышиного горошка, опушённые длинными и густыми светло-русыми ресницами. Брови цвета спелой пшеницы смешливо подрагивали, а улыбка приоткрывала внушительные кошачьи клыки. — Прости, — сказала улыбчивая незнакомка, торжественно вручая Румянке блюдо. — Смотреть надо, куда идёшь, — пробормотала та, но не слишком уж сердито, невольно заворожённая пригожим и обаятельным обликом гостьи. Из-под надетой набекрень барашковой шапки у молодой незнакомки виднелся бритый висок — значит, она принадлежала к лону Огуни. Судя по возрасту и наружности — ученица, а не взрослая мастерица. — Прости, — ещё раз сказала она, приложив руку к груди и поклонившись. До места назначения оставалось всего несколько шагов, и их Румянка проделала с трудом, потому что раза три или четыре оборачивалась на незнакомку. И по удивительному совпадению та тоже оглядывалась, сияя этой подкупающей и светлой, клыкастой улыбкой — уже весьма рослая, с гибким и отрочески-тонким станом, худощавыми ногами и точёными щиколотками, но в плечах уже чувствовалась сила. А уж в руках-то! Ещё какая сила... И ловкость недюжинная: и пирожки поймала, и их разносчицу. Наконец многострадальная выпечка была благополучно поставлена на стол к остальным яствам, и Румянка вздохнула с облегчением. Нет, хватит с неё приключений на сегодня... Незнакомка где-то затерялась среди подтягивающихся к празднику гостей, и Румянка упустила её из виду, о чём втайне жалела. Удивительные глаза! Точь-в-точь как мышиный горошек. Наконец настала пора отправляться к девам Лалады на обряд. Косана, Веснянка и Малоня, облачённые в новенькие белогорские рубашки, взялись за руки и шагнули в проход. Вместе с ними в Тихую Рощу отправились Огнемира и Стоислава. Их снова окутало летнее тепло этого удивительного и сильного места. Огнемира взяла Косану и Веснянку за руки, а Малоню слегка обняла за плечи, подбадривая, Стоислава. К их ногам ласкалась зелёная травка, а навстречу уже шли девы Лалады. Новые белогорские жительницы удостоились чести быть принятыми в лоно богини самой Верховной Девой, матушкой Благомилой. — Ну, вот и настал этот светлый и прекрасный день, — молвила она с улыбкой, мерцая золотыми и изумрудными тихорощенскими отблесками в глазах. — Идёмте на источник. Они очутились в уже знакомой пещере с купелью. Благомила сказала: — Снимите ваши рубашки и наденьте вот эти. Её помощницы держали в руках три простых рубашки без вышивки. Косана с Веснянкой и Малоней переоделись и по велению Благомилы вошли в купель. Горячая сияющая вода обняла их ласково и приветливо; Веснянке купель была слишком глубока, но она с удивлением ощутила, что вода как бы держит её в объятиях, не давая погрузиться с головой, тогда как её ноги не касаются дна. Девы-помощницы высокими, серебристыми голосами завели какой-то светлый и ласковый напев. Слов у песни не было, они просто тянули «а-а-а», и эхо пещеры многократным хором усиливала их пение. — Прими, Лалада, в лоно своё новых дочерей! — торжественно произнесла Благомила. — Да наполнятся их сердца твоим светом и любовью! Окунитесь с головой три раза! Погружаясь в воду, Косана вдруг зависла в сияющем золотом пространстве. Дно ушло из-под ног, но это не пугало, напротив — наполняло сердце восторгом и радостью. Кто-то огромный и мудрый с улыбкой смотрел на неё... — Ещё раз, — сказала Благомила, когда Косана вынырнула на поверхность, к каменным сводам пещеры и чарующему, баюкающему напеву дев Лалады. Её ладонь легла княжне на макушку и мягко надавила. Повинуясь, Косана опять окунулась в это разумное и доброе пространство, в котором сердцу становилось так сладостно и легко, что не хотелось даже выныривать. Окунувшись в третий раз, Косана вдруг увидела перед собой наполненный мягким золотым светом сад, дорожки которого так и манили на прогулку, а живые деревья шептали что-то тихое и ласковое. Душа Косаны рвалась туда, но какой-то бессловесный голос отвечал: сейчас не время, ты ещё должна жить на земле, есть ещё дела, путь не завершён. Отказ был не жестоким, а мягким и мудрым, но всё равно сожаление печальным эхом раскатилось в душе, ведь это место было таким родным, таким прекрасным, светлым и уютным! Но она вернулась в пещеру, наполненную отблесками света от сияющей воды. Там её встретили родные руки Огнемиры, которые помогли ей выбраться из купели. Да, теперь Косана понимала, почему ей ещё не пора в тот сад. Как можно было отказаться от этого счастья — просто ощущать горячую силу любимых рук и утопать в пляшущем золотом свете родных глаз? Смочив ладонь в сияющей воде, Благомила погладила ею вышивки на их рубашках, таким образом даруя благословение. Узор на рубашке Косаны её чем-то привлёк, и она некоторое время поглаживала его пальцами, чему-то загадочно улыбаясь. — Занятно, занятно, — промолвила она. — Если бы Косана обручилась с женщиной-кошкой, в этом не было бы ничего необычного, но... А впрочем... Если на то есть воля богинь, не существует ничего невозможного. — О чём ты, матушка Благомила? — насторожилась Огнемира. Косана лишь молчаливо присоединилась к её вопросу, пока ещё слишком потрясённая, полная отголосков погружения в золотое пространство и видения о светлом саде. — Мастерица, которая вышивала этот узор, вложила в него большую силу, — ответила Верховная Дева с улыбкой. — Посмотрим, сбудется ли её доброе пожелание. — А что она пожелала? — хотела знать Огнемира. Но Благомила, продолжая задумчиво улыбаться, так и не приоткрыла завесу тайны. Благословив рубашки, она разрешила новообращённым белогорским жительницам надеть их вместо мокрых, в которых они погружались в купель. Последние полагалось забрать с собой и сохранить до конца жизни в память об обряде. Потом Косана с Огнемирой преклонили колени перед источником, и откуда-то с потолка на них снизошёл сгусток золотого света, одев их плащом мурашек. В бубенчатом перезвоне, наполнившем уши Косаны, ей чудились отголоски весёлой музыки, чей-то смех, песни... Её будто в хороводе закружило, и только твёрдое плечо и надёжные объятия Огнемиры удержали её от падения на каменный пол. — Благословение Лалады с вами, — серебристо-ласково прозвенел голос Благомилы. — В следующий раз жду вас на обряд бракосочетания, дорогие дети. Они не сразу покинули Тихую Рощу. Косана с Веснянкой и Малоней сидели на травке и наслаждались волшебным летним теплом этой земли, а Огнемира жаром своих рук сушила им волосы. Также она высушила и разгладила рубашки, которые им надлежало взять с собой. Перед обрядом Косана беспокоилась, успешно ли прошла чистка отваром яснень-травы, но Благомила подтвердила, что ни капли черноты не осталось у них внутри. Почти вся чёрная жижа вышла в первый раз, небольшие остатки покидали их после второго и третьего применения отвара, а на протяжении оставшегося срока они принимали снадобье для закрепления достигнутого уровня чистоты. Веснянку перестали беспокоить страшные сны, Роинге ей больше не являлась. — Чудесно-то здесь как! — тихо вздохнула Малоня, обводя посветлевшим, умиротворённым взглядом вокруг себя. Из травы она выудила спелую ягодку земляники и с удивлением разглядывала её. — Гляди-ка! Земляника среди зимы спеет! Веснянка нашла ещё несколько ягодок и бросила их себе в рот. — Куды?! — шёпотом зашипела на неё тётушка. — А вдруг нельзя без спросу-то? — Можно, можно, — тихонько засмеялась одна из проходивших мимо дев Лалады. — Тихая Роща всем дарит свои плоды, никому не отказывает. Перед тем как они покинули это удивительное место, Благомила покрыла голову Косаны белой накидкой и закрепила её простым очельем из деревянных бусин с подвесками на висках. — Да пребудет с вами свет и сила Лалады, — произнесла она, прощаясь. Когда они ступили на хорошо утоптанный влажный снег улицы, гостей уже собралось полное село. После хвойно-земляничного ласкового тепла Тихой Рощи Косане даже этот почти весенний день показался очень морозным. Её, распаренную и прогретую в горячей купели, тут же объяла зябкость, а ведь они отправились на обряд в одних рубашках. При их появлении гости оживились и зашумели, а матушка Травица воскликнула озабоченно: — Так, все живенько в дом! Одеваться! Тут вам не Тихая Роща! Сразу их в дом не отпустили — обступили с поздравлениями. Подошла и княгиня; дружески обнявшись и расцеловавшись с Огнемирой, она воскликнула: — Счастлива за тебя, сестрица! Чудесная ладушка тебе досталась. У Косаны проступил смущённый румянец от её васильково-летнего, тёплого взгляда. А матушка Травица уже торопила всех одеваться в соответствии с погодой, дабы в праздничный день не простудиться. — Бегом, бегом, голубушки, — подгоняла она. — Вёснушка, а ну-ка, живо! А то из носика потечёт! Косану ждал новенький нарядный кафтанчик, который ей общими усилиями сшили за это время — тёмно-голубой, с золотой вышивкой и плетёным бело-голубым пояском. Свою шубку она накинула поверх него нараспашку, а накидку невесты по настоянию матушки Травицы покрыла шапочкой. Очелье пришлось снять, а то шапка с ним не налезала. Когда они вышли, грянула музыка: государыня и об услаждении слуха гостей позаботилась, пригласив исполнительниц с дудочками, свирелями, гуслями, гудками, волынками, бубнами, колокольчиками, ложками, трещотками, колотушками... Под их бодрые и жизнеутверждающие звуки Косана с Огнемирой прошли по всем улицам села в сопровождении целой толпы гостей. Шествие вышло несколько неоднородное, беспорядочное и разгульное, хотя и весёлое: жительницы старшего возраста степенно шагали, озорная молодёжь приплясывала и даже колесом ходила. Словом, каждый гулял, как вздумается. Косана порой не могла удержаться от смеха, глядя на ужимки некоторых молодых кошек, чьим резвым ноженькам было мало неспешной прогулки — им размах да гульбу до упаду подавай. Чтобы и себя повеселить, и остальных развлечь, они устроили соревнования по бегу, но не просто так, а с какой-нибудь приятельницей на закорках. Когда кошкам надоело катать друг друга, они стали звать девушек. Тем, может, и хотелось присоединиться к веселью, но матушки поглядывали строго и одёргивали: покатает такая шальная холостячка на спине, а потом, может, и чего другого захочет... Девушкам-невестам надлежало себя для будущей избранницы беречь, не растрачивать себя на всех подряд. В чистой девушке сила копилась, как в сосуде запечатанном, а потом суженой и детушкам доставалась. А коли из своего «кувшина» давать отхлебнуть всякой желающей холостячке, что же от запасов ко дню свадьбы останется? Не только женщина-кошка своей силой с возлюбленной делилась, та тоже себя отдавала. Если дочери Лалады потому и звались так, что сила их от богини происходила, то белогорские девы ещё и от природы подпитывались: от земли, от ветра, солнца, воды. Через них-то, через дев, женщины-кошки приобщались к не менее великому, чем Лалада, источнику силы — земле-матушке. Потому и владели белогорские девы искусством садовой волшбы, помогали процветать всякому растению: они были земными дочерьми. Всю эту премудрость Косана черпала из наставлений матушки Травицы. Особенно занимал её вопрос о садовой волшбе: могла ли она ей научиться, ведь она не была белогорской девой по рождению. Травица заверила, что нет ничего невозможного, главное условие — чтобы Косана крепко на земле-матушке ногами стояла, а в сердце свет Лалады носила. Но всё это Косане ещё предстояло освоить, а пока она смеялась, глядя, как кошачья молодёжь веселится и резвится, придумывает разные забавы. А затейницами те были великими! Прямо на глазах у Косаны у них родилось очередное развлечение — состязание по броскам. Но швыряться предлагалось не палками или камнями, а... друг другом. В этой забаве было одинаково увлекательно поучаствовать и в качестве бросающей, и в качестве снаряда для бросков. Дети и подростки, конечно, с восторгом рвались в полёт, но среди участниц не считалось особенно почётным запускать в воздух кого-то помельче, полегче, помладше себя. Швыряться кошкой примерно того же возраста, роста и веса, что и ты сама — вот это по-взрослому! К «снаряду» тоже предъявлялись требования: нужно было ещё и приземляться красиво и чётко, а не кубарем или головой в сугроб. Косана с удовольствием осталась бы посмотреть на эту весёлую и немного безумную игру, но шествие направлялось к столам с яствами. Хмельной мёд, которым также в изобилии снабдила праздничное застолье княгиня, уже разливали по кубкам, братинам, чаркам и кружкам. — Гости дорогие, хоть сегодня мы празднуем помолвку Косаны с Огнемирой, но позвольте первую здравницу произнести в честь нашей государыни! — воскликнула Стоислава, поднимая кубок. И добавила, кланяясь в сторону обручённой пары: — Надеюсь, молодые не обидятся, что первым делом я чествую не их... Хвала и слава нашей княгине Драгославе! Её неслыханная щедрость позволила нам сегодня праздновать с таким размахом, так весело и изобильно! Её речь была встречена одобрительным гулом, все дружно выпили за княгиню, а та поклонилась. — Мне приятны твои слова, мастерица Стоислава, — произнесла она, когда заздравные выкрики стихли. — Благодарю тебя. Устроить этот праздник — радость для меня! Я сделала это от всей души и от всего сердца. Что ж, позвольте и мне ответить здравницей... Я хочу выпить за славу села Кузнечного, которое со времён великой Смилины взрастило уже не одно поколение прекрасных мастериц-оружейниц! И это было чистой правдой. Возле горы Кузнечной — той самой, с огромными ступенями на склоне — и выросло когда-то это село. Хоть кузня Смилины в пещере и была сейчас заброшена, но дело великой мастерицы продолжало в этих местах жить и процветать. — Благодарим тебя, государыня, за столь высокие слова, отрадные нашим сердцам! — поклонилась Стоислава. — Для нас великая честь слышать их от тебя. Да, ты права, мы живём и работаем здесь с той поры, когда сюда пришла прародительница Смилина. С неё началось не только наше село, но и всё белогорское кузнечное искусство. По этим местам она когда-то ходила, здесь взращивала своё потомство и совершенствовала своё мастерство. В жилах многих из нас течёт её кровь. Славный след после себя на земле оставила Смилина! Ну, а мы нашей жизнью и трудом постараемся показать себя её достойными потомками. Вступительный обмен торжественными словами был совершён достойно и красиво, настала пора вспомнить и о тех, ради кого праздник изначально затевался. Все наконец выпили за молодых, желая им долгих лет счастливой супружеской жизни. — Огнемира! — сказала княгиня, собственноручно наполняя кубок и вручая его той, к кому обратилась. — Ваше с Косаной семейное счастье — это, безусловно, главный повод для здравниц на сегодняшнем собрании, но я хочу отдельно выпить за твою дорогу — как ты сама назвала её, дорогу правды. Насколько непроста эта дорога, может понять только тот, кто идёт по ней... Я смею надеяться, что и вся наша Белогорская земля следует по этому пути и никогда не свернёт с него. — Государыня, мой путь и путь Белых гор неразрывно связаны, — с поклоном ответила Огнемира. — Моя судьба и судьба Белых гор — едины. Пусть я родом из другого мира, но эта земля стала для меня родной. И единственная цель, которая оправдывает моё существование — это служба и труд на благо моей новой родины. Поэтому, с признательностью принимая твою здравницу за мой жизненный путь, я дополняю её своей: за нашу землю! За Белые горы! — Слова, достойные истинной дочери Лалады и дочери Белых гор! — воскликнула Драгослава, высоко вскидывая кубок. — За нашу землю! Эта здравница была подхвачена гостями с особенным жаром и единодушием. — Ну а теперь, — чуть понижая и смягчая голос, с улыбкой сказала княгиня, — почтим здравницей ту, без чьей любви сердце дочери Огуни чувствовало бы себя одиноко и зябко на своей дороге правды. Я не ошибусь, если скажу, что это остаётся истиной из века в век: любовь окрыляет нас и даёт невероятную силу. Любовь — это тот свет, без которого наша душа бредёт по одинокой холодной тропе. Когда ты одна — у тебя есть только единственная рука, а когда идёшь по жизни вместе с драгоценной, преданной и ненаглядной ладушкой — силой обеих рук владеешь сполна! Твоя избранница, Огнемира, отправилась за тобой, следуя зову своего верного сердечка. Она оставила родной дом, ей довелось хлебнуть и невзгод, но Белые горы станут ей новым домом, надёжным, светлым и любящим. О, хотела бы я, чтобы меня хотя бы вполовину так же крепко любила моя будущая избранница! — При этих словах княгиня обвела задумчиво-мечтательным взором притихших гостей, словно ища среди них ту самую: не забрела ли суженая на озорной огонёк праздника, не оказалась ли здесь волей счастливого случая? И подытожила: — Эта здравница — за тебя, милая Косанушка. Редко встретишь такое сочетание удивительной красы, преданной любви, решительности и отваги! О, отвагой своей ты посрамила некоторых моих подданных, до сих пор мнивших себя доблестными воительницами и неустрашимыми стражницами белогорского рубежа! Думаю, начальнице крепости Глазате ещё долго будет сниться в страшных снах крылатое изобретение князя Ворона! И княгиня разразилась весёлым, молодым, светлым и раскатисто-звучным, как рокот горного потока, хохотом. Косана, вспомнив Глазату в боевой стойке с мечом против вранолёта, не удержала веселья, которое рвалось брызнуть наружу, точно сок из спелого плода. Как и тогда, она рассыпала в весеннем воздухе серебристо-бубенчатые блёстки своего озорного смеха. За Косану все также выпили дружно и с воодушевлением. Затем обручённой паре по обычаю надлежало обойти всех гостей с полными яств блюдами, чтобы все взяли себе хотя бы по маленькому кусочку. После этого обхода все с чистой совестью могли приниматься за пиршество. — Так возрадуемся сему превосходному угощению! Не любоваться же им вечно, — весело провозгласила Драгослава. — Ибо для радости оно и создано! И снова она была права. Вскоре к застолью присоединились молодые кошки, вернувшиеся со своих игрищ, а как известно, подвижные развлечения на свежем воздухе знатно подбрасывают дровишек в пожар голода. Оставалось только диву даваться, с какой скоростью в их ненасытные клыкастые пасти полетели яства. Чтобы немного утрясти в животах и переварить съеденное, устроили перерыв: утробу покормили, следовало и душу прекрасным порадовать. Голосистых девушек в Кузнечном было немало, а красивых песен они знали ещё больше; точно ягоды из лукошка, сыпались песни одна за другой, а девицы-красавицы плыли лебёдушками, платочками взмахивали, на молодых кошек завлекательно поглядывали. Как тут удержишься, как следом не пойдёшь, ногами притопывая да руками прихлопывая? Румянка уже в свои юные годы слыла в селе видной певицей. А тут такой праздник, такое всеобщее гулянье! Как не блеснуть своим певческим даром? Конечно, матушка Травица считала, что дочке пока рановато молодым кошкам глазки строить, в невестину пору вступать той предстояло только года через три-четыре, но петь разве запретишь? Конечно, и Румянка была в плывущей веренице девушек-лебёдушек, платочком взмахивала... Вот бросили девицы платочки, а кошки устремились их поднимать; кто чей платочек поднял, тем и в пару становиться, вместе плясать. А чтобы девушки свои платочки узнали, кошки их накидывали в развёрнутом виде себе на плечо, придерживая за уголок, чтоб ветром не снесло. Ёкнуло сердечко Румянки: с её платочком на плече шествовала та незнакомка с глазами цвета мышиного горошка. Молодая гостья была явно не местная, прежде Румянка её в родном селе никогда не видела. Экая нахалка! Идёт с платочком, а сама так и пожирает очами своими лилово-синими, так и глядит с дерзкой усмешкой: мол, будешь плясать со мной, девица? Виском своим щеголяет из-под шапки, будто настоящая оружейница... А у самой лытки тонкие, в поясе — как оса. Родительница Стоислава, сестрица Своята, Огнемира — вот это оружейницы, тут никто не поспорит, по ним сразу видно. А это что за недоразумение тонконогое, что за птенец неоперившийся? Желторотая, а туда же — с девушками плясать! Что греха таить — это в Румянке спесь говорила. Оно и понятно: когда с девицами постарше в одном ряду стоишь, сама себе взрослее кажешься. Вот и важничала она, чванилась... Глянула на гостью свысока и мимо проплыла. Глаза цвета мышиного горошка проводили её недоуменным взглядом, но юная кошка не собиралась сдаваться. Вскоре знакомые дерзкие очи снова возникли перед Румянкой — ещё более нахальные и пристальные, неотступные. — Что мимо прошла? Платочка своего не признала? — спросила гостья. — Мало ли, у кого ещё такие же платки могут быть, — небрежно проронила Румянка. — Нет, голубка... Ты меня не проведёшь, у всякой девицы свой узор на платке! А потому пляши как положено! — И крепкая рука обвилась вокруг пояса, выдернула Румянку из вереницы и повлекла к уже сложившимся парам. Пары плясали уже по-своему: то отдалялись, то притягивались, но ни на миг не размыкали рук — хоть мизинчиками, а цеплялись друг за друга. Увиваясь вокруг Румянки, точно сокол около голубки, гостья не выпускала её руки из своей, а уж вертела ею в пляске так, что у девочки уже голова кругом шла. — Ты кто вообще такая? Откуда здесь взялась? — переведя дух между двумя резвыми поворотами, выдохнула Румянка. — Держатой меня звать, — ответила гостья, выдавая своими худощавыми ногами замысловатые плясовые коленца. — С севера я. А сюда меня моя наставница отправила место посмотреть да замеры сделать. Княгиня её наняла дом строить для молодых. Вот для этих, — и гостья кивком показала в сторону Огнемиры с Косаной. — Прийти-то я пришла, а тут праздник, не до меня. Но княгиня велела остаться и подождать... Может, и дойдёт мой черёд. — Дом? Так ты не оружейница? — дошло до Румянки. — Нет, каменному строительству обучаюсь, — со смешком ответила Держата. — С оружейницами нас по причёске можно спутать, потому что мы тоже в лоне Огуни, как и наши сестрицы, труженицы молота и наковальни. А тебя как звать, красавица? — К чему тебе моё имя? — опять заупрямилась Румянка. — Цену себе набиваешь? Ох и воображуля же ты! — смешливо заблестела кошачьими клыками Держата. — Всё равно узнаю! Кружить стану, пока не скажешь! И она так завертела Румянку, что та превратилась в вихрь с косой. Когда девочка чинно и неторопливо плясала с девушками, её коса легонько покачивалась, позвякивая камушками накосника, а сейчас только и делала, что металась туда-сюда и плетью хлестала, норовя вокруг Румянки обвиться. — Ой, ой, пусти! — взмолилась девочка. — Голова кружится, худо мне! Её колени подкосились, но крепкие руки не позволили ей упасть, подхватив так молниеносно, что Румянка только пискнуть успела. Ноги оторвались от снега, а смеющиеся глаза цвета мышиного горошка были так обжигающе близко, что пушистые светло-русые ресницы как будто сердце щекотали. Хоть и поджарыми были ноги Держаты, но силу её плеч девочка вполне явственно ощутила ладонями. Что творили её сумасшедшие руки? Зачем обнимали эту нахалку-северянку? — Скажешь имя? — тепло защекотал ей губы ласковый смешок. — Румянка я... — И девочка стыдливо отвернула пылающее румянцем лицо. — Тебе твоё имя впору, — засмеялась Держата. — Ишь, зарделась как... От зоркого взгляда матушки Травицы нельзя было никому укрыться. С виду она как будто вела чинную беседу с гостями, а сама за дочками незаметно приглядывала. Ну, Радоня-то девица разумная, лишнего себе не позволяла, а вот за Румянкой пригляд определённо требовался. Распрыгалась, разрезвилась, как козочка! Прыг да скок, прыг да скок, глядь — а за ней уже и поклонница принялась увиваться. Кошечка совсем юная, зелёная, но прыти да удали в ней хватило бы на нескольких взрослых холостячек. Закрутила поклонница Румянку в пляске, завертела, а потом и вовсе на руки схватила и принялась со смехом кружить. — Эй, голубушки! — зычно окликнула их матушка Травица, своим могучим голосом перекрикивая шум праздника. — Да, вы обе! А ну-ка, подите сюда. Ага, и ты, дорогуша, — добавила она, обращаясь к юной кошке, которая на себя пальцем показывала — мол, меня ли зовёшь, матушка? Матушка Травица подняла из-за стола свою величественную фигуру, упирая руки в бока; такая поза обыкновенно сулила хороший нагоняй, это все её дети знали сызмальства. Румянка сразу присмирела, глазки опустила, будто и не отплясывала лихо со своей тонконогой поклонницей только что — вся этакая скромница, тихоня да умница-разумница! И платочек свой из-за кушака у воздыхательницы выдернула, расправила и этак смиренно, целомудренно за уголочек понесла. Ага, конечно, тихоня она, как же!.. Стрекоза та ещё. Обе подошли к матушке Травице, юная кошка сняла шапку, и на солнышке заблестела её гладкая голова, а косица пшенично-золотого цвета развернулась и упала ей на плечо, мерцая скромным бирюзовым накосником. — Кто такая? — сразу приступила матушка Травица к дознанию. — Держата я, — блеснув в поклоне своим красивым и ровным черепом, ответила юная кошка. — Меня моя наставница, мастерица Домарада, послала место поглядеть да всё измерить. Вон для них, — она кивком показала в сторону обручённой пары, — государыня мою наставницу дом строить наняла. — Ну, так и занимайся своим делом, — сурово молвила матушка Травица. — Вот уж не похвалит тебя твоя наставница, коли узнает, что ты вместо работы тут веселишься да отплясываешь! — Так заняты молодые-то, не до меня им! — в своё оправдание ответила Держата. — Пришла-то я по делу, да на праздник попала. Коли уж и государыня здесь, я у неё самой спросила: может, мне в другой раз прийти? Но она мне ждать велела. Ну... вот я и жду, — закончила свой рассказ юная ученица каменщицы, смешливо засияв великолепным набором кошачьих зубов. Глаза у неё были лилово-синими, большими, с золотистыми щёточками пушистых ресниц. Улыбка — открытая и ясная, в такой улыбке душа распахивалась настежь, не оставляя ни одного тёмного потаённого уголка. — Северянка, что ли? — спросила матушка Травица, несколько смягчаясь. — Ага, оттуда я, матушка. — И Держата снова поклонилась. — Лет-то тебе сколь? — задала хозяйка следующий вопрос. — Шестнадцатый пошёл, — ответила Держата. — В учёбе я три года уже. — А родительницы твои кто? — пожелала узнать Травица. — Происхожу я от Болеборы и Венимилы, — дала Держата обстоятельный ответ. — У родительницы Болеборы во владении три китобойных ладьи, четыре рыболовных струга, золотоплавильная мастерская и мастерская по огранке каменьев драгоценных. Услышав такое внушительное перечисление, Травица с уважением покивала головой. — Славно, славно, — промолвила она. — И что ж, ты наследница? — Младшая я в семье, — честно созналась Держата. — А всего у меня десять сестриц, из которых четверо кошек и шесть дев. Дело своё родительница Болебора старшим передаст, а я по своей стезе пошла, по строительству каменному. — Выходит, обделила тебя родительница? — с сожалением покачала головой матушка Травица. — Ну почему же? — не согласилась юная кошка. — Она за мою учёбу немало заплатила. Далеко не все наставницы согласны даром учениц брать или за отработку — это когда подмастерье работой по хозяйству за обучение платит. Вот выучусь — моё ремесло и кормить меня станет. Совсем не обделила меня родительница, что ты, матушка! Мастерица Домарада — одна из лучших каменщиц в Белых горах. Она за обучение дорого берёт, не каждая может себе позволить учиться у неё! — Что ж, хорошо, коли так, — сказала Травица. И, снова нахмурившись для порядка, добавила строго: — Ступай-ка ты, Держата, да веди себя поскромнее. Вокруг дочки моей не увивайся! Молода она ещё. Да и тебе до брачной поры долгонько! В том-то и дело, в том и беда, что долго кошкам томиться в ожидании своей ладушки приходилось. А кровь-то молодая кипит, огнём по жилам будоражит, да и девиц пригожих столько кругом! Ох и непросто устоять перед соблазнами... Но как-то выстаивали, дожидались, хоть и трудно это давалось. Но зато когда встретишь ту самую, единственную, другой тебе и не надо. Держата учтиво поклонилась и направилась прочь, а Румянка под внимательным взором матушки даже глаз поднять не смела — сама скромность, само благоразумие! Только чуть вздрогнула она, почувствовав, как из руки у неё платочек кто-то выдернул незаметно. Да и матушка Травица не приметила, как юная кошка свою добычу в шапку спрятала. На ходу свернув косицу и покрыв голову убором, она приоткрыла висок. Равнодушно прошла ученица каменщицы мимо пляшущих девиц: хоть и были те одна краше другой, самую лучшую для себя она уже нашла. — Смотри мне! — погрозила Травица Румянке. Но не зря, ох, не зря весной в воздухе запахло, неспроста оттепель раскинула над молодыми сердцами свою солнечную синеву небес. Недаром с крыш зазвенела капель, а хрустальная борода сосулек засверкала так по-весеннему! Хоть и гордой скромницей смотрела из-под тёмных ресниц синеглазая Радоня, но в сердечке девичьем уже подснежниковый хмель разливался, ласковая истома яблоневого цвета крылатым призраком манила его ввысь, в чистое бескрайнее небо. В отличие от Румянки, она была уже невеста, ей сама Лалада велела прихода избранницы ждать... Ждала она и томилась, даже кое-какие сны видела, которые толковать осторожно пробовала. Как известно, в этом деле следовало быть очень внимательной, дабы ошибки не допустить. Поспешишь — людей насмешишь, уж лучше лишний годок подождать, за снами и знаками ещё последить, чем впопыхах судьбу свою с кем попало связать. Лада никуда не денется, если есть она — значит, придёт обязательно. Смутный образ ладушки выступал из её снов с каждым разом всё яснее, с новыми и новыми подробностями. Снилась ей пара лебедей, и у одной из птиц на голове был драгоценный венец; потом видела она, будто бы держит в руках красный плащ, украшенный богатым золотым шитьём... Не ей он принадлежал, а избраннице. А когда девушка увидела во сне большой прекрасный дворец, в котором ей все кланялись, она долго не решалась толковать это, хотя догадка так и напрашивалась. На том памятном обеде, когда государыня привела Огнемиру в ученицы к Стоиславе, Радоня всё ждала самого главного знака... То жаром, то холодом обливалось её нутро, а колени дрожали под взглядом княгини. Не было на свете очей краше и яснее этих; в них будто летний вечер улыбался — тёплый, обнимающий душисто-травяной негой. Ослепительно сверкал на челе княгини драгоценный венец, но лучшим украшением этого лба была его молодая гладкость и свежесть, а также обрамляющие его мягкие волны золотисто-ржаных волос. Самые прекрасные на свете очи смотрели на Радоню пристально-ласково, зачарованно любовались ею, но что же сама девушка?.. Всё трепетало в ней, как пламя свечки, но где же он, где обморок? Колени тряслись, но не подгибались, голова плыла и кружилась, но перед глазами не мутилось... Как всё это понимать? Неужели где-то ошибка закралась? Права была родительница Стоислава: из растревоженной девичьей души вырвалась тогда песенка: «Ой ты прядка-прядушка, косица, ты не вейся, в одиночку не плетись!» Не просто так, не от нечего делать Радоня спела её: мятущееся сердце нашептало ей эту песню. Так и ушла княгиня в тот день, а обморока не случилось... А спустя несколько дней, закрыв ночью глаза, очутилась Радоня в прекрасном саду с прудиком. Над уютным водоёмом, озарённым косыми солнечными лучами, склонила длинные косы плакучая ива, а по поверхности воды скользили две белоснежных птицы, два лебедя. И один снова был с венцом на голове! Они нежно целовались клювами, и Радоня не могла отвести от них глаз. Через пруд перекинулся деревянный мостик с красивыми резными перилами; как же сердце девушки зашлось в частом и бурном биении, когда на него взошла Драгослава! Солнечные лучи золотили спелую рожь её волос, тёплая вечерняя синева её глаз звала Радоню грустно и нежно. На княгине была белая подпоясанная рубашка и тот самый красный плащ, расшитый золотом. «Жду тебя, моя лебёдушка, — тихо молвила она, протягивая руки к Радоне. — Ты одна в моих мыслях днём и ночью, твои очи ясные забрали мой покой. Только тебя одну и жду, а иные не нужны мне!» Подкосились ноги Радони, осела она на траву и заплакала. Княгиня бросилась к ней, присела рядом, приподняла за подбородок лицо и нежно смахнула слёзы со щёк. «Радонюшка, милая... Отчего ты плачешь? — спросила она огорчённо. — Чем тебя опечалили мои слова? Или не мила я тебе, не по сердцу?» «А что, ежели это ошибка? — сквозь горько-солёный ком в горле вырвалось у Радони. — Что, ежели не моя ты лада, государыня? Хоть и вижу я сны, и в них много намёков на тебя, но самого главного-то знака нет!» «Голубка моя, он ещё может прийти, — ласково шепнула Драгослава. — Скажи мне одно: люба я тебе? Потому что ежели нет... Тогда разорвётся моё сердце на кусочки. И никто никогда не сможет собрать его осколков». Сквозь тёплый поток слёз Радоня пролепетала: «Государыня... Я каждый миг о тебе вспоминаю, засела ты в думах моих и не уходишь из них ни на единый денёчек. Сама-то ты как считаешь — люба ли ты мне?» Летние глаза, исполненные вечернего солнца, засияли и обняли Радоню своим светом, а губы потянулись к ней. «Тогда поцелуй меня, моя горлинка...» В последний миг Радоня отвернула губы, страдальчески скривилась. «Не могу, государыня... Пока не стало ясно, что ты — моя суженая, не могу коснуться твоих уст!» До неё долетел грустный вздох. Княгиня легонько взмахнула пальцами над травой, и из неё поднялась головка золотистого цветка, сотканного из удивительного света. Он покачивался в траве и тянулся к Радоне. Девушка изумлённо поднесла к нему руку, и цветок, как живой, запрыгнул ей на ладонь. «Ой», — вырвалось у неё. «Не хочешь меня поцеловать, так хотя бы его поцелуй, — улыбнулась Драгослава. Цветок качал головкой, тянулся к Радоне всеми лепестками и листиками, излучая в её ладонь щекотное тепло. Она не смогла отказать ему и поднесла к своему лицу. Тёплые лепестки шелковисто приласкались к её губам, словно чьи-то живые и мягкие уста. «А теперь дай мне», — сказала княгиня. Цветок перепрыгнул на её раскрытую ладонь, и его лепестки отдали ей поцелуй, который только что подарила им Радоня. Драгослава поднесла цветок к своему сердцу, и он прыгнул в него, растворившись в её груди золотой вспышкой света. «Я жду тебя, моя горлинка... Только тебя одну», — коснулся сердца девушки её шёпот. С тех пор не проходило ни дня, чтобы Радоня не видела перед сном у себя на подушке сияющий цветочек, качающий головкой и шепчущий голосом Драгославы: «Жду тебя, моя голубка...» Обнимая его ладонью, Радоня засыпала в сладостных слезах. Сны продолжались, в них появлялись всё новые подробности, указывавшие на княжеское достоинство избранницы. Но что делать? Самой прийти к княгине во сне и сказать: «Бери меня, я твоя!»? Обморок судьбоносный был нужен, а для этого им надлежало встретиться лицом к лицу наяву. В другой раз придя в сон Радони, государыня позвала её на свидание. «Помнишь тот пруд и тот мостик? Они у меня в моём саду около дворца, — сказала она. — Как вечером все уснут, приходи туда. Хоть ненадолго приходи, так хочется тебя увидеть вживую!» Целый день Радоня мучилась: идти, не идти? Вот уж стемнело, все легли спать, а она не спала — лежала, глядя полными слёз глазами в темноту. Должно быть, государыня ждала её сейчас... Встать, надеть меховые чуни на босу ногу, накинуть полушубок — и в проход!.. Звало её сердце, но сомнения отягощали душу, холодным камнем висели: а если ошибка? Обморока-то не было... Так и не пошла Радоня на свидание, полночи проплакала в подушку. На следующую ночь она очутилась на том мостике уже во сне, но не ласковое лето там царило, а неприветливая, жестокая зима. На замёрзшем пруду не было лебедей, берега оделись мерцающим в лунном свете снежным покрывалом, а ива стояла в серебристом убранстве из инея. Так морозно, так пусто было здесь! Тёплыми оставались только слёзы, катившиеся по щекам девушки. «Голубка моя...» Вздрогнув, Радоня обернулась. Княгиня, в чёрном кафтане, чёрном зимнем плаще и шапке, мерцала печальными лунными отблесками в глазах. «Ты не пришла, милая... Я всю ночь прождала тебя». Радоня опустилась на колени у её ног и разрыдалась, пряча лицо в ладонях. «Прости, государыня... Не могу я тайно встречаться, совесть не позволяет, будто что-то худое делаю! Покуда не было знака, покуда нет уверенности, что это не ошибка — не могу я так, не могу!» Сильные руки сжали её и заставили подняться, а потом княгиня сама соскользнула на колени перед нею и обняла, прильнула головой к животу девушки, гладила горячими жадными ладонями поясницу. «Горлинка моя... Как я мечтаю держать тебя в объятиях наяву! — шептала она. — Как хочу, чтобы вот это чрево понесло детушек... Наших с тобой! Нежная моя голубка, ясная моя, синеокая моя... Жду тебя, только тебя, и сердце моё плачет в ожидании, хотя на глазах слёз не видно. Тоскую по тебе». Проснулась Радоня на промокшей подушке. Днём она погружалась в круговерть обычных дел, никто не ведал о её тоске-кручине, всем невдомёк было, что в её груди поселилось страдание. Золотой цветок на подушке каждый вечер баюкал её голосом княгини, но каждое «жду тебя» вонзалось ей в сердце стрелой упрёка. Так измучилась, так исстрадалась она, что даже есть стала плохо: кусок не лез в горло. Матушка Травица обеспокоилась, не захворала ли Радоня, всё водицей из Тиши с мёдом тихорощенским её отпаивала, но не могли эти целебные средства унять сердечную муку. Настал день обряда: Косане и Веснянке с Малоней предстояло стать настоящими белогорянками не только по месту проживания, но и по вере, а ещё дух Лалады должен был снизойти и благословить будущий брачный союз Огнемиры с Косаной. Погода тоже будто праздновала — дохнула оттепелью, весной поманила, но Радоня, глядя на счастливых влюблённых, таила в сердце горечь. Она попыталась погрузиться в праздничную кутерьму, старалась греться в отблеске чужого счастья, но у неё плохо получалось. Выйдя из раскалённой кухни на воздух в накинутом на плечи полушубке, Радоня увидела шагающую по дорожке от калитки княгиню. Красное корзно сияло в солнечных лучах золотым шитьём, под плащом на Драгославе был тёмно-вишнёвый кафтан, также богато расшитый золотом и бисером. Её стройные ноги в красных сапогах, приминая подтаявший влажный снег, бодро и деловито шли к крыльцу, а Радоню неведомая сила заставила юркнуть в кухонную пристройку. Сердце выскакивало из-под рёбер, дыхание распирало грудь изнутри до предобморочной дурноты... Вот, вот оно, сейчас, сейчас! Но нужно, чтобы у обморока были свидетели, и Радоня снова бросилась в сад, где резвились Меньшата с Наградой. На улице прогуливались соседи — видимо, в ожидании праздничного застолья. Девушка встала посреди дорожки, всем телом и душой приветствуя судьбоносный знак... — Радоня! Чего ты стоишь с таким лицом, будто вот-вот чихнёшь? Озорной голос Меньшаты рассеял всю обморочную дымку. Радоня в отчаянии беспомощно озиралась, а сестрица продолжала: — Коли ты чихнуть никак не можешь, погляди на солнышко! Оно тебе сразу поможет! — Да ну тебя, — раздосадованно процедила Радоня. Меньшата с Наградой принялись проверять этот способ на себе — глядели на солнце и старались чихнуть. Вскоре у Награды получилось, причём даже больше, чем она ожидала. — Ой, у меня сопля вылетела, — сообщила она, растопырив пальцы. Меньшата стала над ней смеяться, а Награда в отместку стряхнула содержимое своего носа с пальцев на сестрицу. — Фу! — брезгливо закричала та, и у них завязалась потасовка. Драку разняла Своята, которая вернулась домой в сопровождении трёх своих приятельниц-кошек с другого конца села. Она пришла переодеться в праздничный кафтан, а тут в саду такой шум и гам. — Из-за чего сцепились? — спросила она, растащив сестриц в разные стороны. Сквозь рёв послышался ответ: — Из-за сопли... — Из-за чего-о-о?! — хохотнула Своята. Радоне было не до них. Она села на рабочий верстак родительницы Стоиславы, закрыла лицо руками и с горькими всхлипами дышала. В пристройку выглянула из кухни Румянка: — Радоня, там государыня пришла! Она хочет столы на улице накрыть и всё Кузнечное накормить! Радонь? Ты чего? Плачешь, что ли? — Да ничего... Глаза от лука заслезились, — смахивая солёные капельки пальцами, ответила девушка. Ей хотелось весь праздник просидеть, забившись в уголок, но это было невозможно. Пришлось наряжаться и выходить на улицу, где уже начались приготовления, да с таким размахом, что сразу становилось ясно: гулянье будет широким. А государыня стояла за оградой и показывала, куда ставить столы и кушанья. Словно почувствовав на себе взгляд, она обернулась, и летнее тепло её глаз ласково обняло сердце Радони. Но зачем, к чему всё это, если обморока так и нет?! Убегая в дом, Радоня чуть не сбила с ног Румянку, которая несла блюдо с пирожками. Все были на улице, и никто не помешал ей хорошенько выплакаться, бросившись ничком на лежанку в их с Румянкой комнате. Сердце горько надрывалось: ах, если бы государыня сейчас пришла и обняла! Прижаться бы к её груди, наплевав на все эти знаки, все эти обмороки... Самая светлая, самая прекрасная, самая нужная на свете ладушка, её ладушка! Её Драгослава... Но имела ли она право вот так назвать государыню? Так она просидела долго, даже пропустила проводы Косаны с Огнемирой, Веснянкой и Малоней к девам Лалады на обряд. Те шагнули в проход, а Радоня так этого и не увидела, потому что выбрала сидеть в обнимку со своей тоской. — Горлинка моя... От этого голоса Радоня встрепенулась телом и душой, и у неё вырвался приглушённый вскрик. В дверях стояла Драгослава и обнимала её теплом летнего вечера в своих глазах. Несколько мгновений девушка сидела, вцепившись в лежанку, а потом влетела в раскрытые объятия княгини. В следующий миг их губы жарко слились в поцелуе. Всё стало неважным: обряд, праздник, драка младших сестриц, Тихая Роща, небо, солнце... Значение имели только эти настойчивые и нежные губы, эта шелковистая рожь волос под пальцами, эти сильные руки, в объятиях которых сердце разрывалось на тысячи и тысячи янтарных капелек. — Я люблю тебя, государыня, люблю, люблю, — между поцелуями выдыхала Радоня. — Если бы ты знала, как исстрадалось моё сердце по тебе! — Радонюшка, солнышко моё милое, горлинка ненаглядная, — вторила ей княгиня. — Ты моя, моя... Ладушка моя, единственная моя! Никто иной мне не нужен, только тебя хочу своей женой видеть! Роди мне детушек, горлинка... В это время матушка Травица, до сих пор находившаяся с гостями на улице, улучила-таки миг, чтобы заглянуть в дом в поисках дочери: та куда-то запропала, даже Косану с Огнемирой, Веснянкой и Малоней на обряд не проводила. Дверь в комнату Радони была приоткрыта, и оттуда доносились звуки таких страстных поцелуев, что Травица на миг застыла, а потом осторожно заглянула в щель... И, зажав себе рот и вытаращив глаза, на цыпочках покинула дом. — Ух, — выдохнула она уже на крыльце, вытирая лицо платочком. — Хоть бы всё у них сладилось... Матушка Лалада, помоги! А Радоня, стоя в объятиях княгини и прижавшись к ней щекой, тихо рыдала: — Знака-то не было... Обморока... У Драгославы вырвался рык. Дрогнув верхней губой и обнажив кошачий оскал, она воскликнула: — Будет тебе обморок! Будет! Сжав напоследок плечи девушки, она вышла на улицу. Ветерок гладил ей щёки и холодил влажные от поцелуев губы, и она облизнула их, стараясь продлить наслаждение, растянуть его. Радоня потрясённо опустилась на лежанку, подушечками пальцев ощущая на губах влагу уст государыни. Это свершилось наяву, их бросило друг к другу, незримая сила соединила их в объятиях так неумолимо, так неотвратимо, что Радоня не успела ни о чём подумать. Княгиня вошла, нежно окликнула — и девушку будто шилом подняло. Её просто швырнуло к Драгославе, и воспротивиться этому у неё не было никаких сил. Ещё некоторое время ей потребовалось, чтобы овладеть собой и вернуть себе безмятежное выражение лица: негоже было выходить на люди с пылающими щеками и безумными глазами. Да ещё перед матушкой Травицей придётся оправдываться — где пропадала, почему не со всеми была... Но матушка почему-то ни о чём не спросила, будто вовсе и не заметив её отсутствия. А тем временем из Тихой Рощи вернулись новообращённые; у Косаны на голове красовалась белая накидка невесты, схваченная очельем, и сердце у Радони снова пронзило горькой болью... Суждено ли ей самой надеть такую? А главное — с кем под Лаладин венец идти? Никого иного, кроме Драгославы, она рядом с собой и вообразить не могла, только княгиню желало её сердце вопреки всем обморокам или их отсутствию. Но от государыни Радоня старалась держаться на празднике подальше, даже в её сторону боялась глядеть. Если любимые очи распахнут ей тёплую летнюю бездну своего взора, сердце просто не вынесет и разорвётся. Молодые отправились в шествие по улицам села, сопровождаемые весёлой толпой. Кошачья молодёжь разве только на ушах не ходила... А впрочем, нет, ходила. Молодые кошки, у которых силушка богатырская дурниной пёрла изнутри, и вверх тормашками переворачивались, и на руках скакали, и колесом крутились — как только не изощрялись! Этим только дай повод для гульбы... От таких Радоня держалась в сторонке: уж больно неуёмными были эти озорницы. В шествии приняли участие не все односельчанки, девушка была в числе оставшихся, хотя это делало её заметнее для княгини. Та о чём-то беседовала со Стоиславой; к ней подошла отчаянно юная кошка с худыми ногами, явно не из местных жительниц. Она почтительно обратилась к государыне, та ей что-то ответила, и кошка с поклоном отошла. От нечего делать она принялась прогуливаться вдоль столов, любуясь яствами. Когда она проходила мимо Радони, та разглядела яркий лилово-синий цвет её глаз и выбритый висок, видневшийся из-под шапки. «Для мастерицы слишком молодая, скорее всего — ученица», — заключила про себя девушка. Шествие завершилось, все вернулись к столам. Начались торжественные речи и здравницы, полился хмельной мёд. Прислушиваясь к звучным раскатам голоса государыни, Радоня закрывала глаза... Что этот голос творил с ней! Он отдавался в душе светлым эхом, от него так сладостно становилось внутри, а потом грудь снова пронзала боль. Но Драгослава пообещала: «Будет тебе обморок!» Гадая, что это могло значить, Радоня старалась пореже смотреть в её сторону. Любоваться государыней было и прекрасно, и мучительно для её сердца. Наконец угощения дождались своих едоков. Сама Радоня ела мало, кусок в горло не лез, хотя яства были отменными. На хмельное матушка Травица не разрешала ей налегать, а вот едой усиленно потчевала. Радоня уже не знала, куда деваться от всех этих жареных гусей, бараньих лопаток, пирогов, блинов и ватрушек. Сама родительница угощалась славно: и того попробует, и этого отведает. Ела матушка Травица неторопливо, без жадности, отщипывала понемножку, жевала долго — словом, наслаждалась кушаньями обстоятельно и вдумчиво. Если она не была занята разговором, её челюсти то и дело работали. Сегодня она была в своей лучшей шубке, щеголяла изумрудными серёжками и ожерельем из тех же камней. Государыня велела сделать перерыв в еде. Заиграла музыка, и гости пошли в пляс, но у Радони не было настроения принимать в этом участие. Её звали, но она отказывалась, отсиживалась за столом, делая вид, что угощается. Матушка Травица показала куда-то в толпу пляшущих: — Глянь-ка, что вытворяют! А вытворяли там Румянка с той юной кошкой. Гостья так лихо вертела младшую сестрицу, что у той коса неистово взлетала в воздух, даже пару раз вокруг её шеи обернулась. — И откуда взялась эта нахалка? — хмурилась матушка Травица. Молодая незнакомка тем временем уже кружила Румянку на руках, а та и разомлела — обнимала её за плечи. — Так, ну, это уже ни в какие ворота! — сказала матушка решительно. Она подозвала обеих плясуний и учинила гостье строгий допрос, всё выспросила, всё вызнала. Звали гостью Держатой, она оказалась северянкой и ученицей каменщицы. Узнав достаточно, матушка её отпустила, но велела вести себя тихо. Однако родительница отвлеклась на угощения и не заметила, как Держата платочек Румянки стащила. А тем временем и сама государыня пошла размяться. Скинув корзно и оставшись в кафтане, она поплыла по широкому кругу; её ноги в красных расшитых сапогах делали лёгкие, молниеносные, чёткие и частые шаги, высоко она не подпрыгивала, а словно выписывала по утоптанному снегу затейливый узор. Одна её рука, сжатая в кулак, покоилась за спиной, а второй она делала широкие неспешные махи. Выход княгини привлёк всеобщее внимание, и вокруг неё начали собираться самые искусные и лихие кошки-плясуньи. Они не старались затмить государыню, просто обрамляли её танец и создавали ей выгодное окружение. Пляска набирала обороты, разошлась и княгиня. С пружинистой силой её ноги подбрасывали её вверх, а полы кафтана разлетались, когда она принималась кружиться. Три кошки плясали следом за ней, повторяя её движения, а когда она резко повернулась, шутливо нахмурившись, ближайшая к ней плясунья изобразила испуг и повалилась назад. Всё было, конечно, ловко рассчитано: её тут же подхватили и поставили на место, да ещё и ускорение придали. Эта забавная сценка рассмешила и княгиню, и гостей. Вперёд вышла ещё одна тройка кошек. Им на отставленные в стороны локти установили полные кубки с хмельным мёдом, и они проплясали, не пролив ни капли. Княгиня легко, живо и ловко выкаблучивала извилистую дорожку шагов вокруг них, прихлопывая в ладоши. Затем началась пляска с белогорскими кинжалами: кошки с размаху вонзали их себе под ноги в снег и старались изящно и замысловато протанцевать вокруг них. Самые искусные мастерицы пляски могли, зажав клинок в зубах и поставив на его рукоятку кубок с мёдом, отжигать ногами по снегу неистовые узоры. Их головы с плечами плыли столь ровно и гладко, что кубок даже не качался, а вот из-под сапог снег так и летел. — Не одолжит ли мне какая-нибудь прекрасная девица свой платочек? — попросила тем временем княгиня. Множество девушек были готовы даже не одолжить, а насовсем отдать ей свои платки, но княгиня всякий раз с улыбкой качала головой. Она приблизилась к столу, за которым сидела заворожённая Радоня, и протянула руку. — Твой платочек, милая Радонюшка, мне приглянулся больше всех, — сказала она, сияя взором, полным нежности и страсти. Девушка так обомлела, что даже не пошевелилась, и тогда матушка Травица отобрала у неё платок и сама любезно вручила Драгославе. Княгиня поклонилась и зашла на новый виток пляски. Платок стягом реял в её высоко поднятой руке, ветерок задорно трепал и развевал его, а княгиня помахивала им из стороны в сторону. Потом она подбросила его и поймала другой рукой. Её ноги впечатывали, точно стежки вышивки, плясовые шаги в снег, а кошки принялись вшестером изображать, будто хотят отобрать платок у государыни. Между ними завязалась шуточная схватка, и княгиня каждую атакующую плясунью раскручивала и отправляла на подставленные руки её приятельниц. Конечно, она всех одолела и завертелась в победном вращении: полы её кафтана вишнёвыми крыльями взмётывались в воздух, в то время как ноги неутомимо наворачивали оборот за оборотом. Крутанувшись в последний раз, государыня лихо бросила себя на одно колено с торжествующе вскинутым в руке платком — чёткое и блестящее завершение, красивая точка. Невозможно было понять, договорилась ли она с кошками заранее или же этот танец родился у них на ходу; как бы то ни было, зрелище получилось ладное, складное и весьма впечатляющее. Умели жительницы Кузнечного не только усердно трудиться, но и красиво веселиться. Затем против Драгославы вышли несколько рослых и крепких работниц кузни в нарядных кафтанах; сорвав с себя шапки и бросив их оземь, они пошли в уверенное наступление. «Нет, не отдадим тебе нашу прекрасную односельчанку!» — как бы говорили они, окружая государыню, поблёскивая на солнце гладкими черепами и покачивая косицами за спинами. Их размашистые плясовые движения напоминали удары, но княгиня ловко уклонялась, ныряла под их руки и ноги. Одна из кошек очень уж крепко уцепилась за платок, и Драгославе пришлось прибегнуть к коварству: она пощекотала противнице живот и бока, и хватка у той сразу ослабела. Платок княгиня себе вернула, а кошку решительным толчком отправила в полёт, который завершился на заботливо приготовленной ограде из рук других участниц пляски. Наконец все атаки закончились, одержавшая победу княгиня осталась с платком одна — прямая и гордая, величавая и торжествующая. Её грудь ещё вздымалась от усиленного дыхания, когда она, устремив сверкающий взор на Радоню, позвала: — Пусть обладательница этого платочка выйдет ко мне! Ноги Радони отказывались ей служить. Сколько матушка Травица ни пихала её в бок, девушка так и не пошевелилась, обомлевшая и заколдованная зрелищной пляской, которую княгиня устроила, несомненно, для неё одной. Тогда пришли на помощь кошки: двое обошли сзади, и Радоня почувствовала, что две пары крепких рук поднимают её сперва над лавкой, а потом и над столом. Спереди подскочили ещё двое кошек, они-то и приняли Радоню, а потом плавно опустили и поставили на ноги. Во время извлечения девушки из-за стола ни одно кушанье не пострадало, не было опрокинуто или уронено наземь. Ощутив ногами землю, Радоня поняла, что та покачивается под ней. Чуткие руки кошек улавливали её шаткость и поддерживали с обеих сторон. А в нескольких шагах напротив девушки стояла Драгослава, и её взгляд распахивался ей навстречу жаркими объятиями и нежным призывом: — Горлинка моя... На шелестящих крыльях долетели эти слова до шатающейся Радони и окутали её незримым ласковым обхватом. Всё исчезло вокруг, они остались вдвоём друг напротив друга, и в груди у княгини сиял и качал головкой золотой цветок. А потом, пробиваясь сквозь снег, пламенной дорожкой вспыхнуло множество таких же цветов, и когда эта волна золотого света докатилась до ног Радони, её сердце раскрылось горячими лепестками, а всё тело налилось сладостной тяжестью. Душа звала её раскинуть руки крыльями и взмыть к ослепительному небу, но она словно увязла в бочке тихорощенского мёда, превратившись в сгусток света в его прозрачной толще. Правильно сделали кошки, что не отошли от девушки — на их надёжных руках она и повисла в самом сладком и прекрасном обмороке. Даже следа дурноты не было в нём, только чарующая истома и ощущение огромного сопротивления окружающего воздуха. Густым и вязким мёдом он окутывал её, не давая пошевелить и пальцем. Она не видела, как матушка Травица, радостно всплеснув руками, поднялась со своего места; ликующие крики односельчанок доносились до неё, будто сквозь толщу воды, неясно и приглушённо. Лишь когда её щеки коснулись в нежном и любовном скольжении пальцы Драгославы, густота воздуха начала ослабевать — сперва около лица, а потом и грудь освободилась, задышала глубже. — Ладушка... Голубка моя ненаглядная! — лепестками золотого цветка пощекотал её сердце голос государыни. Чувства возвращались — теперь Радоня ощутила, как княгиня бережно приняла её в свои объятия из заботливых рук кошек. Ноги девушки оторвались от земли, и уже совсем близко, тепло и щекотно раздался мурлычущий смешок: — Вот так, моя родная... Иди ко мне. Ну, как тебе обморок? Я обещала — я сделала. Глядя ей в глаза и утопая в тёплой бездне летнего вечера, Радоня ещё немного слабыми руками обняла её за плечи, зарылась пальцами в ржаные завитки волос, коснулась самого прекрасного лица. Потянувшись к этому лицу, она утонула губами в щекотной и влажной ласке уст избранницы — теперь уже окончательно и бесповоротно законной, той самой, подтверждённой всеми знаками. Да что знаки! Сердце и так кричало во весь голос, а Радоня всё сомневалась, всё ждала, плакала и томилась, боялась ошибиться. Вокруг все кричали и ликовали, самовольно и стихийно наполнялись кубки и братины, но никто бочонков хмельного мёда не считал, не берёг и не скупился. Что по приказу княгини доставили, тому и быть выпитому до капли! Одной рукой прижимая к себе Радоню, вторую Драгослава протянула к Огнемире: — Сестрица! Ты, однако, приносишь удачу! На праздновании твоей помолвки я наконец обрела и свою ладушку. — От всей души счастлива за тебя, государыня, — ответила та, подходя и сердечно сжимая протянутую руку. Княгиня притянула её к себе и расцеловала в щёки, а потом обняла за плечи. С другой стороны к Огнемире прильнула Косана, и две пары молодых влюблённых соединились. И не осталось на этом празднике ни одной белогорянки, которая не считала бы, что краше этих пар нет на свете, что они рождены друг для друга. Какими бы упрямыми ни были людские измышления, метания и поиски своей судьбы вслепую, но выбор, подсказанный Лаладой, оставался самым верным, а пары, благословлённые ею — самыми счастливыми. Однако ошибочно думать, что Лалада назначала пары друг другу и делала выбор за своих детей; на самом деле она лишь помогала им найти самую лучшую и счастливую дорожку среди тысяч прочих. Она не вкладывала готовое решение в души своих подопечных, душа сама делала выбор, основываясь на подсказках, которые ещё и истолковать надо, прочитать верно, а это тоже труд. Слушать своё нутро не всякий умеет, глухота к голосу собственной души — горькая беда, способная завести в такие жизненные тупики, из которых потом не знаешь, как и выбраться. Две счастливые пары плясали друг с другом, а грудь земли, скованная морозом, вздохнула в этот день свободнее и глубже в предчувствии скорого торжества тепла, света и весны.
