25. Огненная искра. Нет ничего невозможного
8 апреля 2023 г., 17:34
Уже совсем по-весеннему пригревало солнце, обнимая лучами фигуру Косаны; та в полушубке нараспашку стояла на тёмной проталинке среди отсыревшего снега и обводила улыбающимся взглядом вокруг себя. На одной её руке висела корзина выполосканных и отжатых вещей, а вторая лежала на нижней части живота. Островок оттаявшей земли с жёлтыми былинками прошлогодней травы был ещё вязким, скользким, ноги утопали в нём. Улыбающийся взгляд Косаны остановился на одном из деревянных столбиков, которыми были помечены границы их с Огнемирой участка.
Держата, молодая помощница мастерицы Домарады, неосмотрительно упилась на празднике, поэтому место для будущего дома они пошли смотреть только на следующий день. Переночевала юная кошка у них, а после обеда приступила к исполнению своей работы. Огнемира сперва с сомнением поглядывала на неё: уж больно молода строительница-то! Впрочем, Держата взялась за свои обязанности весьма толково, со знанием дела, сразу показав, что в своей учёбе достигла успехов. Оказавшись на месте, она мигом определилась со сторонами света и подсказала, как лучше поставить дом в соответствии с ними. Крыльцу следовало выходить на юго-восток, а с западной стороны дома полагалось размещать хозяйственные пристройки. Окна опочивален должны были смотреть на восток, чтоб утреннее солнышко ловить, а кухню лучше с северной или северо-западной стороны дома устраивать. У Держаты с собой были и измерительные приспособления, которыми она сняла размеры будущего дома. Предварительный набросок она нанесла углём на гладкую дощечку, прописав все численные значения. По ним можно было судить, сколько камня и прочих материалов уйдёт на дом. О стоимости Косане с Огнемирой не приходилось беспокоиться: как они и договаривались, всё оплачивала государыня. Вздумалось ей такой щедрый подарок им сделать — что ж, на то её княжеская воля.
К строительству решили приступать, как снег сойдёт и земля подсохнет, а пока Косана лишь любовалась участком, представляя себе их с Огнемирой будущий дом. Его местоположение тоже было помечено столбиками. Впрочем, что-то ещё могло и поменяться: сама мастерица придёт и поправит, коли что не так. Мечтала Косана и о саде, даже прикидывала, где что будет расти.
Как сладко пахло в воздухе весной! Здесь, в Белых горах, было самое прекрасное небо и самый восхитительный воздух, а уж сама земля какова! От неё и впрямь удавалось наполниться силой. Вспоминая уроки матушки Травицы, Косана стояла и впитывала в себя силу солнышка и силу ветра, а ноги вбирали в себя мощь земную. Сейчас ей это было особенно необходимо.
Случилось всё в одну из ночей вскоре после обряда. Они с Огнемирой сплелись в страстных объятиях и взлетели на вершину, растворившись в расплавленном золоте, и вдруг... В Косану словно раскалённый уголёк вонзился, и она не удержала крик — не удовольствия, а боли, и Огнемира, услышав это, встревоженно спросила:
— Голубка... Что с тобой, что такое?
Косана, вцепившись зубами в уголок подушки, стонала. Колени сами сомкнулись и подогнулись, а ладонь прильнула к животу ниже пупка. Нутро жгло так, будто в него раскалённый стальной прут воткнули. Чтобы не перебудить весь дом, она старалась не кричать в голос и стискивала зубы.
— Милая... Тебе больно? Я обожгла тебя? — гладя пальцами щёки Косаны и покрывая их быстрыми покаянными поцелуями, беспокоилась Огнемира. — Ягодка! Солнышко!
Охваченная огненной болью, Косана не сразу смогла найти слова. В голосе, в дыхании любимой дрожало сострадание и ужас, она вся горестно окаменела, и только пальцы быстро гладили, а губы вжимались отчаянными поцелуями снова и снова.
— Прости, прости меня, — шептала она. — Прости, моё солнышко... Я не хотела... Ладушка, ненаглядная моя, нежная моя!
В её голосе дрожали слёзы, и Косана пыталась её успокоить, поглаживая по спине: от боли дыхание перехватило, не до слов было.
— Прости меня, — вжимаясь солёными от слёз губами в губы Косаны, повторяла Огнемира. — Я не знаю, как это вышло... Как же я допустила... Хрупкая моя, цветочек мой нежный...
— Не надо, — прохрипела наконец Косана, обвив её шею рукой и прижавшись щекой к её щеке. — Всё... сейчас пройдёт. Пройдёт... Ничего, моя родная, ничего...
Слова успокоения шли плохо, скомканные и отрывистые, вперемешку с тяжёлым дыханием. Боль и жжение как будто понемногу утихали, хотя отголоски раскалёнными иглами разлетались во все уголки тела.
— Уже проходит, — хрипло прошептала Косана.
Во рту пересохло, лихорадочные мурашки бегали по коже, как при простуде. Жжение утихало, сосредотачиваясь в одной точке, собирало и втягивало свои горячие щупальца в один комок, дышать становилось понемногу легче. Косана даже не о своей боли думала, ей хотелось успокоить Огнемиру, чтобы та не убивалась так, не винила себя, не казнилась.
— Всё хорошо, родненькая моя, всё хорошо, — шептала она, гладя избранницу по щеке и вжимаясь губами в скулу, в висок. Вторая рука гладила затылок, спину, нежно теребила косицу. — Ничего, ничего, всё прошло, уже почти прошло...
— Прости, ягодка, — выдохнула та ей в ухо влажным от слёз шёпотом.
— Не надо, не надо, не горюй, — успокаивала Косана. — Лучик мой золотой, зверёныш пушистенький... Уже прошло... Всё... Ну-ну, всё, моя хорошая...
Она обрушивала на Огнемиру все ласковые слова, какие только могла придумать, жадно ласкала, неистово вжималась губами, крепко обнимала. Всю себя отдавая ей, она забыла о боли и даже перестала её ощущать — так её захватило желание всё исправить, всё наладить, потому что в тысячу раз больнее было видеть слёзы в любимых глазах.
Долго не могла Огнемира успокоиться, всё просила прощения. Да и как тут успокоишься, когда причинила боль самому любимому на свете существу, столь беззащитному и нежному? Да ещё в такой особенный миг — миг любовного соединения! Сила дочери Огуни была огромна, любая ошибка и неосторожность могла иметь самые болезненные и печальные последствия.
— Что я наделала, что натворила, — горько повторяла она. — Прости, ладушка...
Обнимая её из всех сил, Косана уверяла, что прощение давно даровано, но Огнемире было мало этого. Чтобы залечить рану от возможного внутреннего ожога, она приложила ладонь к низу живота Косаны и долго вливала в него целительный свет Лалады. Эту способность она получила после своего обряда, когда перешла в белогорскую веру.
— Родная, да боль уж совсем прошла, — заверила Косана, тихонько и ласково чмокнув её в нос. — Не тревожься, всё хорошо.
— Не могу я не тревожиться о тебе, моя голубка, — покачав головой, вздохнула та. — Для меня нет ничего важнее, чем твоё здравие и благополучие.
Болезненные ощущения ушли, осталось только сильное тепло ниже пупка. Из-за случившегося обе спали плохо, Огнемира всё вздыхала, мучилась угрызениями совести и виной, а Косана её молча гладила и целовала. Слова для успокоения она уже все исчерпала. Как хотелось снять с души возлюбленной этот груз, исцелить её муку, чтобы всё снова стало безоблачно! Однако совесть Огнемиры трудно поддавалась умиротворению, всё никак не хотела просветляться, и теперь, когда телесная боль прошла, Косана огорчалась всем сердцем из-за того, что у избранницы было тяжко на душе.
Кое-как уснули они, а когда пробудились, Косана опять увидела в открывшихся глазах любимой эту вину и душевную муку. Как вот ей теперь в кузню на работу идти, с каким настроением? Да ещё и не выспавшись толком...
— Родная моя, ну, перестань ты уже грызть себя, — вздохнула Косана с огорчением. — Всё уж прошло, ни в чём я тебя не виню, не упрекаю! — И она прильнула всем телом, обняла, быстрыми поцелуями покрыла щёки, нос, губы Огнемиры.
— От этого ещё горше, — простонала та. — Я тебе боль причинила, а ты простила, льнёшь ко мне, ластишься... От этого я сама себе чудовищем кажусь.
— Огнемирушка, солнышко, никакое ты не чудовище, что ты говоришь! — Косана обняла её ещё крепче, уткнулась, положила ладонь ей на затылок. — Ты родная моя, ненаглядная, самая прекрасная, единственная, любимая, моё сердце и душа... Не говори так!
Огнемира страдальчески оскалилась и мягко отстранила её от себя, слезла с полатей и стала одеваться. Косана не могла этого так оставить — слезла следом за ней, прильнула и обняла так крепко и настойчиво, что Огнемира сдалась. Её вздох коснулся волос девушки, а горячее кольцо объятий сомкнулось.
— Как у тебя там? — спросила она тихо.
— Не больно уже совсем, — сказала Косана. — Просто как будто что-то греет изнутри.
— Жжёт? — Рука Огнемиры поглаживала её по волосам, губы прильнули ко лбу.
— Нет, что ты... Не обжигает, а словно что-то очень тёплое внутри сидит, — попыталась Косана описать свои ощущения. — Оно не мучительное, просто необычное.
— Давай-ка я ещё на всякий случай подлечу тебя светом Лалады, — хмурясь, сказала Огнемира.
Она снова приложила ладонь к животу Косаны и некоторое время вливала тёплый золотистый свет. Девушка во время лечения прильнула к ней и умиротворённо закрыла глаза. В животе было немного щекотно, тепло и приятно, а на внутренней стороне сомкнутых век проступали золотые узоры, затейливые и изменчивые, перетекающие один в другой.
— Ладно, — вздохнула Огнемира, целуя Косану в лоб, щёки и совсем легонько — в губы. — В обед ещё полечу, да и вечером тоже надо будет это дело повторить.
— Как скажешь, родная, тебе лучше знать, — прижимаясь к ней, прошептала Косана. — Но мне кажется, там уже ничего худого нет...
— Но тепло же какое-то необычное есть, — не успокаивалась Огнемира. — Значит, не до конца прошло. А ты последи за собой, не выйдет ли что-то нехорошее из тебя... Кровь или ещё что-нибудь такое...
— Хорошо, родненькая, я послежу. — И Косана нежно поцеловала избранницу в нос.
Весь день она чувствовала себя хорошо, ничего не болело, никаких подозрительных выделений не наблюдалось, но поселившийся в ней тёплый комочек по-прежнему грел её изнутри. Он не причинял боли или беспокойства, хотя временами Косане становилось ни с того ни с сего жарко. Но это не походило на простудный болезненный жар, просто иногда ей казалось, что дома слишком тепло.
О произошедшем Косана не хотела рассказывать, чтоб никого попусту не тревожить, но от матушки Травицы скрыть не получилось. Та, случайно дотронувшись до руки девушки, удивилась:
— Что-то ты горячая какая-то, дитятко. Ты не захворала?
— Нет, матушка Травица, что ты! Здорова я, никакой хвори в себе не чувствую, — заверила Косана.
— Слабости, истомы нет? — допытывалась хозяйка. — А горлышко как? Не царапает, глотать не больно? Животик как?
— Да ничего худого не чувствую, матушка, — уверяла Косана. — Сил много, горло не беспокоит, с животом тоже всё хорошо.
— Да не может быть, чтоб ничего не было! — не поверила Травица. — Ты же горишь вся! Ну-ка, рассказывай всё без утайки!
Пришлось сказать правду — шёпотом, на ушко, потому что происшествие имело место при весьма сокровенных обстоятельствах.
— То-то я гляжу, Огнемира с утра сама не своя, хмурая какая-то, — проговорила Травица, качая головой. — Молчит, брови супит, к простокваше не притронулась почти...
— Матушка Травица, она очень мучается и казнится, но я её ни в чём не виню! — с жаром сказала Косана. — И ты её не ругай, прошу тебя... Ничего со мной худого не случилось, хворой я себя не чувствую совсем. Ну, жарко немножко... А больше ничего такого.
— Что же за жар-то такой? — озадаченно хмурясь и качая головой, промолвила хозяйка.
Она пощупала лоб Косаны и задумалась, потом принесла ей мёда тихорощенского и водицы из Тиши. Это были поистине многогранные средства, которые помогали от множества бед, ими можно было лечить всё, что угодно. Ощутив могучий прилив сил, Косана хотела рьяно приняться за домашние дела, но матушка Травица велела ей сегодня поберечься, тяжёлой работой себя не утомлять.
— Иди в светёлку, рубашки себе да Вёснушке шей, — сказала она. — Рубашек много надобно, самая ходовая они вещь. А со стряпнёй да прочими делами мы сами управимся.
— Матушка, да я хорошо себя чувствую, горы могу свернуть, — воспротивилась было Косана.
— Кому сказала, за шитьё садись! — не приняла её возражений Травица. — Горы она ворочать собралась... Сказано — поберегись! И не перечь мне.
Что ж, на то она и хозяйка, старшая женщина в доме после Стоиславы, чтобы её слушаться без пререканий. Шитью, конечно, тоже следовало уделять время, ведь каждая уважающая себя белогорянка должна была иметь не менее дюжины рубашек, а то и поболее. Да ещё столько же сорочек нательных и прочих предметов белья и одежды... Всё это шить надо и вышивкой украшать, изношенные вещи в положенный срок заменять новыми, а это — время и труд. Дело, без сомнения, нужное, и Косана засела в светёлке с тканью, иголкой и нитками. Тёплый комочек внутри не остывал, в жар её по-прежнему иногда бросало, но не болезненный, а какой-то иной, похожий на...
Косана невольно опустила руки и вскинула от работы широко раскрывшиеся, осенённые догадкой глаза. Точь-в-точь Огнемирин был этот жар, только послабее. Вот чудеса-то! Что же это, что за комочек такой в животе засел и остывать не хочет?
Обед был готов, а время до прихода тружениц из кузни ещё оставалось. Матушка Травица и все остальные присоединились к Косане в светёлке, заработали иголками.
— Косанушка, ну что? — спросила хозяйка. — Что жар твой, не проходит?
— Есть немножко, но в остальном я здоровёхонька, клянусь! — ответила Косана.
— Головка не кружится, не болит? — настойчиво спрашивала Травица.
— Да ничегошеньки у меня не болит, матушка, — вздохнула девушка. — И в сон не клонит, и руки не дрожат, а сил на пятерых хватило бы! После мёда да водицы силушка как попёрла, так и не уменьшается.
Все остальные тоже тревожились. Тётушка Малоня, пощупав лоб Косаны, испуганно отдёрнула руку:
— Ох, матушки мои! Как уголь! Косанушка, дитятко, может, тебе лучше в постельку лечь?
Косана испустила тяжкий вздох и провела по лицу ладонью.
— Да не надо мне ложиться! — воскликнула она, теряя терпение. — Что вы со мной, как с хворой?! Коли бы я была больна, я бы ничего делать от слабости не могла. А сил во мне хоть отбавляй! Хоть сейчас две дюжины вёдер от колодца притащила бы! И обед бы состряпала, и всю стирку перелопатила бы!
— Ты, дитятко, полегче, — строго сказала матушка Травица. — Не замахивайся шибко-то... Сказано беречься — значит, берегись! И без тебя работниц хватает. А ты шей себе знай. Шить тоже кому-то надо.
Когда порог дома переступили труженицы кузни, Косана кинулась к Огнемире и обняла, прильнула прямо в сенях, не дав той даже кафтана снять.
— Как ты, моя голубка? — прижимая её к себе и с беспокойством заглядывая в глаза, спросила избранница.
Косана видела по её глазам, что нелегко той пришлось в первую половину трудового дня: и вина мучила, и мысли тревожные не отпускали. Стараясь развеять её горестные думы и успокоить, Косана льнула к её груди, ласкала пальцами щёки, шутливо-нежно прижала кончик носа.
— Да хорошо всё, — сказала она. — Матушке Травице, правда, пришлось всё рассказать... Так меня от всех дел по дому отстранили, весь день в светлице с шитьём сижу, а хворой себя не чувствую. Как водицы из Тиши с мёдом тихорощенским приняла, так силушка неуёмная во мне и клокочет, выхода ищет, работы просит... А всей работы — только иголка да нитка.
— Тот жар в тебе так и сидит? — хмурясь, спросила Огнемира.
— Будто комочек тёплый внутри, — кивнула Косана. — Но от него не больно.
— Худого ничего не вышло из тебя?
— Нет, родненькая. Всё чисто.
Тут, конечно, и Стоислава, краем уха слыша этот разговор, не могла не спросить:
— Что стряслось-то? Косанушка, ты что, захворала?
Косана закатила глаза и опять вздохнула. Сегодня ей то и дело приходилось всех убеждать в своём прекрасном самочувствии, но с ней всё равно обращались, как с больной. Это уже порядком утомило её.
— Да здоровёхонька я, мастерица Стоислава, — ответила она. — Сил — целая гора от земли до небес, а работать не дают.
— И правильно, что не дают. Поберечься надо, пока не станет ясно, что с тобой, — подойдя и пощупав лоб девушки, нахмурилась оружейница. — Вон, горячая какая! А когда это началось-то? Ещё же вчера ничего не было.
— Мастерица Стоислава, это я виновата, — тихо, надломленно проронила Огнемира. — Я Косанушку минувшей ночью обожгла... внутри. Сама не знаю, как так вышло. Светом Лалады я её уже дважды полечила, сейчас надо снова лечение повторить...
Глянув в её измученные, полные вины и раскаяния глаза, Стоислава ничего не сказала, ни словом не упрекнула: Огнемире и своей совести-мучителя хватало. Не зря работа нынче утром у неё ладилась не так хорошо, как обычно: отягощали её сердце и душу думы горькие.
Когда оружейницы закончили мыться перед обедом, Огнемира усадила Косану к себе на колени и снова влила в неё целительный свет. Пока избранница её лечила, девушка обнимала её за плечи и гладила по голове, прижимаясь мягкими губами к блестящему черепу, играла косицей и нежно теребила шерстяные кисточки на волчьих ушах.
— Кто мой зверёныш тёпленький, кто мой зайка пушистенький? — нашёптывала она. — Не тужи, не горюй, моя родненькая, здорова я, ничего худого со мной не случилось.
Но Огнемире её нежности были как соль на свежую рану. Она всё ещё считала себя чудовищем, причинившим вред своей нежной и хрупкой горлинке. За обедом ей и кусок в горло не лез, съела она совсем мало и раньше всех вышла из-за стола. Уйдя в соседнюю комнату, где они обычно мылись, она села там на лавку и откинулась спиной и затылком на стену, закрыла глаза. Видя её горе, Косана и сама чуть не плакала. Не закончив своего обеда, она последовала за Огнемирой, уселась к ней на колени и принялась ласкать, целовать и утешать, но та утешению поддавалась плохо.
Оружейницы ушли в кузню, а Косана вернулась в светёлку. Сегодня она с головой зарылась в шитьё, отстранённая от остальной домашней работы, а мысли летели к Огнемире. Та даже не пообедала толком... Вот как её успокоить, как убедить, что не нужно так себя мучить виной?! Из необычных ощущений оставалось только это тепло в животе, да волны жара временами накатывали, но на самочувствие Косаны и на её способность работать по хозяйству это не влияло. Да ещё белогорские снадобья целебные в неё влили — водицу с мёдом... И теперь внутри будто сжатая пружинка дрожала — так хотелось руки приложить к чему-нибудь потяжелее иголки, да не давали ей. А ведь матушка Травица в тягости ходила, с дитятком во чреве, ей самой бы лучше побольше в светёлке отдыхать. Конечно, такие дела, как уборка и стирка, взяли на себя остальные члены семьи, но со стряпнёй хозяйка возилась по-прежнему немало. Правда, у неё была деревянная скамеечка со спинкой и подставочкой для ног, сделанная когда-то давно Стоиславой; Травица могла на неё присесть в любом месте кухни и передохнуть немного, коли стоять устала. Тестом она всё так же занималась только сама, а что-то другое могла и остальным доверить. Тётушка Малоня, стряпуха с большим опытом, быстро перенимала тайны приготовления белогорских яств и становилась хорошим подспорьем и помощницей на кухне. У неё, кстати, после переселения в Белые горы совершенно перестали болеть колени и поясница: это была заслуга Стоиславы, которая хорошо подлечила её светом Лалады. Да и целительным белогорским средством, водицей из Тиши с тихорощенским мёдом, тётушка тоже не пренебрегала. Она даже внешним обликом помолодела, её лицо разгладилось и стало более улыбчивым, безмятежным.
Вечером оружейницы задержались дольше обычного, даже ко всему привычная матушка Травица беспокоиться начала. Когда дверь открылась, и в сенях послышалась знакомая и родная поступь, Косана бросилась встречать избранницу... И обмерла, увидев у Огнемиры в вечернем сумраке повязку на пол-лица, скрывавшую один глаз. Второй мерцал тускло и хмуро, прежний золотой огонь угас и едва-едва тлел.
— Что... Что случилось? — еле шевеля вмиг пересохшими губами, пробормотала девушка.
Её дрожащие пальцы протянулись к повязке, но рука Огнемиры мягко отвела их.
— Волшба отскочила, — глухо проронила она. — Ничего, горлинка, не пугайся... Заживёт до свадьбы.
— Ничего, ничего, — успокоительно приговаривала Стоислава. — У нашей сестры без шрамов не обходится... Как ни старайся беречься, а порой нет-нет да и отскочит волшба. Главное — сразу её вынуть и водицей из Тиши рану промыть.
Хоть и силён был жар, а руки у Косаны вмиг похолодели, сердце пронзила боль, по щекам хлынули слёзы. Это у Огнемиры из-за переживаний, поняла она. Изводила себя виной, казнила и корила, вот и случилась на работе беда. Опасение, что такие душевные муки до добра не доведут, весь день сидело у неё глубоко внутри, но Косана всё же надеялась, что обойдётся... Не обошлось.
Уткнувшись лицом в плечо Огнемиры, Косана тихо, горько всхлипывала. Всё её нутро мучительно содрогалось, насквозь пронзённое невыносимой болью за избранницу. И себя винила тоже: не получилось успокоить, надо было лучше стараться...
— Ну, ну, голубка, не горюй, — поглаживая её по спине, утешала Стоислава. — Заживёт всё, никуда не денется. Может, даже и шрамы не особо заметные останутся... Огнемира ведь у нас дочь Огуни, она от нас малость отличается. Волшбу-то она, конечно, уже такую крутит, что я сама порой диву даюсь, не сразу в ней разобраться могу... Но ничего, всё изъяли, всё обезвредили. А плоть заживёт.
Матушка Травица всплеснула руками и принялась горестно охать, увидев Огнемиру с повязкой.
— Ох, беда... А водицу-то из Тиши... Водицей промывали?!
— Промыли, мать, не беспокойся, — ответила Стоислава. — Всё сделали, как надо. Ничего, заживёт.
— Да что ж так беды-то на нас сыплются? Одна за другой, — опустившись на лавку и держась за голову, простонала Травица. — То у Косанушки жар, то вот с Огнемирой теперь несчастье...
Веснянка расплакалась, и Огнемира, сев на лавку у стола, протянула к ней руки:
— Ну, ну, Вёснушка... Иди ко мне, ягодка.
Девочка влетела в её объятия, обхватила за шею, осыпала мокрыми от слёз поцелуями щёку со здоровой стороны, а Огнемира, прижимая её к себе, успокоительно поглаживала по спине, легонько и ласково трепала по волосам.
— Не плачь, не плачь, моя родная, всё пройдёт, всё заживёт, — шептала она.
— Тебе очень больно? — всхлипывала Веснянка.
— Уже почти прошло, моё солнышко. — И Огнемира вжалась в её щёчку крепким поцелуем.
Но боль она ещё чувствовала, это было видно по тому, с каким трудом и осторожностью она жевала за ужином: видимо, движения лица причиняли ей страдания. Из-за этого она опять почти не поела. Потом ей пришлось успокаивать размокших от слёз Веснянку с Косаной.
— Ну, ну, ягодки мои, — приговаривала она, обнимая обеих и прижимая к себе. — Я же живая, с вами. Руки-ноги целы, голова на месте, работать могу. Что ещё нужно? Всё заживёт, мои родные... А коли и останутся шрамы — ну, так и что ж? Вы же меня и с покарябанным лицом любить будете, правда?
Те всхлипывали и заверяли, что станут любить её какую угодно.
На ночь следовало сменить повязку и снова промыть повреждённые места целебной водой. Косане с Веснянкой Огнемира присутствовать при этом не разрешила: не хотела им показываться в таком виде. Косана рвалась сама обмыть и перевязать лицо избранницы, но Стоислава сказала, что лучше и впрямь им с девочкой на это не глядеть. Она обработала лицо Огнемиры сама, приложив к нему смоченную в воде из Тиши тряпицу и примотав её многочисленными слоями мягкой ткани. Для этой цели матушка Травица достала одну из изношенных, но чистых рубашек, которые хранились в сундуке в качестве ветоши. Грязную повязку Стоислава велела сжечь в печке.
Косана уже забралась в постель, а Огнемира сказала:
— Погоди немножко, милая... Я Вёснушку уложу, а то она всё ещё сырость разводит.
Расстроенная и заплаканная Веснянка не ложилась, всё сидела на лавке и лила слёзы в платочек, а тётушка Малоня с Радоней и Румянкой её успокаивали и уговаривали пойти в постель.
— Кто это у нас тут баиньки идти не хочет? А ну-ка, быстренько в постельку! — Огнемира подхватила девочку на руки, покружила и расцеловала.
Повинуясь её сильным ласковым рукам, Веснянка забралась на полати. Огнемира немного полежала рядом с ней, гладя по волосам и шепча нежные успокоительные слова, а когда приёмная дочка сонно засопела, тихонько слезла и вернулась к Косане.
У той тоже глаза были на мокром месте. Ощущение беды невыносимо засело в кишках, внутри у неё живого места не осталось, вся душа была покрыта ноющими ранами, сердце истекало кровью.
— Родная моя, — прошептала она, заслышав знакомую поступь. — Я уж заждалась...
— Иду, милая, — ответила Огнемира, раздеваясь. И, взбираясь на полати, усмехнулась: — Давай-ка я сегодня с другой стороны от тебя лягу.
Она расположилась так, чтобы Косана смотрела на здоровую половину её лица. Та, придвинувшись ближе, устроилась у избранницы на плече и зажмурилась, чтобы сдержать слёзы. Огнемира вздохнула.
— Вёснушку кое-как успокоила... А теперь и ты туда же? Да что ж вы размокли-то у меня, ягодки мои, а? Это чей носик там хлюпает?
Пытаясь задавить внутри всхлип, Косана прижалась и обняла её. Огнемира спала нагишом и не любила одеял, поэтому всё её великолепное тело было в полном доступе, но до ласк ли будет сегодня ночью? Нет, какое уж там... У Косаны внутри сидел слезливый комок горя, а Огнемиру беспокоило лицо под повязкой. Острую невыносимую боль снимала целебная водица, но какие-то неприятные ощущения всё же оставались. Простая рана, быть может, и утихла бы давно, но раны от волшбы были гораздо тяжелее и болезненнее.
Горькая догадка пронзила Косану новым кинжалом боли. Приподняв голову и вглядываясь во мраке в перевязанное лицо возлюбленной, она дрожащим шёпотом спросила:
— Родненькая моя... Это ты себя так наказала, да? За то, что меня обожгла...
— Полно, радость моя, не выдумывай, — поморщилась Огнемира. — Кому ж в голову придёт нарочно себя калечить? Нечаянно вышло. Силы удара не рассчитала, вот из-под молота волшба и брызнула.
— Коли бы ты так сильно не убивалась, виной себя не изводила, думы горькие не думала, может, и не случилось бы этого... Работала бы спокойно, и рука бы не дрогнула... — Голос Косаны задрожал от слёз, и она уткнулась в подушку, чтобы приглушить рыдание, которое мучительно надрывало ей грудь.
— Горлинка... Ну что ты, перестань. Иди сюда, поцелуй меня, моя сладкая. — И горячие пальцы Огнемиры нежно пощекотали шею Косаны.
Та выдохнула в подушку, подняла голову и потянулась к избраннице. Они поцеловались осторожно, не в полную силу, чтобы не тревожить лицо Огнемиры.
— Сама-то как, голубка? — спросила та. — Жар твой, вижу, не уходит...
— Ой, все из-за этого жара так переполошились, что в постель меня готовы уложить, — досадливо простонала Косана. — А я здоровёхонька, на мне пахать можно! Так весь день в светёлке за шитьём и просидела... — И добавила со слабой смущённой улыбкой: — А от долгой возни с тканью меня чих берёт. Свербеть в носу начинает — сама не знаю, отчего так.
— Чих? — насторожилась Огнемира. — Может, простуда всё-таки?
— Да не хвораю я, устала уж талдычить всем одно и то же! — прорычала в подушку Косана. — А чих такой у меня всегда был от ткани, сколько себя помню. Не знаю, может, пыль в нос забивается...
— Давай-ка, милая, всё-таки тебя ещё полечим светом Лалады, — сказала Огнемира.
— Тебя б саму кто-нибудь полечил, моя ненаглядная, — вздохнула Косана.
— Ничего, это свету Лалады не мешает. — Огнемира приложила ладонь к животу девушки и пробормотала озадаченно: — Что ж такое у тебя там засело? Лечу его, лечу, а оно не уходит... Что за напасть такая?
— Огнемирушка, так оно ж не болючее, — сказала Косана. — Не жжёт, просто греет. И сил моих не отнимает. Я себя чувствую так же, как и всегда... Но всем зачем-то понадобилось из меня хворую делать. А после водицы с мёдом тихорощенским знаешь, как работать хочется? Тяжело на месте сидеть, всё охота куда-то бежать, что-нибудь делать... А меня в светёлку засадили... Целый день там кроила да шила, обчихалась вся... От пыли, должно быть. — И Косана потёрла пальцем ноздри.
Огнемира нежно чмокнула её в нос. Убаюканная тёплым целебным потоком, струившимся в живот, Косана задремала, а когда её губы мягко и влажно накрыл поцелуй, сонно ответила на ласку.
— Ну всё, давай баиньки, моя радость, — шепнула Огнемира. И вздохнула: — Когда ж ты выздоровеешь-то у меня?
— Да здоровая я, — промычала Косана сквозь навалившийся тёплый морок сна.
— Здоровая она, — тихо проворчала Огнемира. Она ещё немного подвигала головой, устраиваясь поудобнее, чтоб больной стороной лица о подушку не задевать, и выдохнула с осторожным, сдавленным зевком: — Спи сладко, красавица... И чтоб к утру всё прошло, слышишь?
Но ничего к утру не прошло. Проснувшись, Косана прислушалась к себе: ничего не изменилось, в животе всё так же сидел тёплый комочек. Хотелось потянуться, но Косана не шевелилась, чтобы не потревожить сон Огнемиры. Впрочем, та всё равно сама проснулась: Косана услышала это по её дыханию.
— С добрым утром, счастье моё, — прошептала она.
Огнемира двинула головой и тихонько застонала. Косана поднялась на локте, с беспокойством вгляделась в её лицо: в утреннем мраке мерцал один золотой огонёк на подушке — глаз избранницы, полуприкрытый в сонном прищуре.
— Что, болит? — Косана осторожно потёрлась кончиком носа о нос возлюбленной.
— Водица, видно, за ночь подсохла... Надо свежую примочку приложить. — Огнемира осторожно пощупала повязку. — От свежей-то сразу хорошо легчает. Ну, а ты у нас как, ягодка? — Она пощупала лоб Косаны, вздохнула. — Да что ж такое! Не уходит жар треклятый... Ладно, давай ещё тебя полечим.
Косана ещё немного понежилась в объятиях Огнемиры, принимая в себя целительный свет и любуясь медленной, завораживающей сменой золотых узоров перед глазами. Потом избранница слезла с полатей, оделась и пошла менять повязку, а Косана, полежав ещё некоторое время, тоже встала и принялась одеваться. Поднявшись на цыпочки и высоко вскинув руки, она с наслаждением потянулась... В теле царила пружинистая лёгкость, по жилам струилась светлая и тёплая сила, которая просила себе достойного применения. Нет, решила Косана. Сегодня её в светёлку на целый день не засадят. К жару она уже начала привыкать, он почти не беспокоил и не настораживал её.
Однако спорить с матушкой Травицей оказалось тем ещё нелёгким делом. После долгих препирательств Косане кое-как удалось отвоевать себе немного подвижной работы, потому что иначе пружинистый комок силы, скопившийся внутри, просто вынудил бы её прыгать по дому мячиком. Матушка Травица опять влила в неё воду с мёдом, и Косана взмолилась:
— Да меня просто разорвёт, коли я на месте сидеть буду! Сила внутри копится, а девать её некуда! Матушка, пощади! Дай мне уже работу, а то я вместе с младшенькими на ушах пойду стоять! Стану с детворой на улице играть...
На двор Травица её всё-таки не отпустила, отправила пыль в доме вытирать, за что Косана и взялась с великой радостью, потому что её и впрямь уже распирало изнутри от нерастраченной силушки. Не сказать чтобы прямо богатырской, но весьма и весьма беспокойной, настойчиво требующей выхода. Когда она вприпрыжку да с песенками принялась носиться по дому, как ураган, матушка Травица озадаченно покачала головой.
— Уж не знаю, что и думать, — промолвила она в разговоре с Малоней. — Ежели бы и впрямь Косанка была хворая, не скакала бы козочкой. Глянь-ка на неё! — И хозяйка с усмешкой выглянула из кухонной двери.
Косана в это время приплясывающей походкой кружилась по горнице с тряпкой, вытирая всё, что ей попадалось на пути: подоконники, оконные рамы, лавки... Надраивала до блеска и цветную мозаику на стенах, попутно подняла упавший с крючка рушник, повесила на место, отступила назад и полюбовалась: красиво ли висит, ровненько ли?
— Ишь, разошлась, — проговорила Малоня, наблюдая за ней вместе с Травицей из кухни.
А Косана, покончив с пылью во всём доме, набрала в лохань воды, обмотала метлу мокрой тряпкой для мытья полов и опять пошла в пляс по комнатам. Меньшата с Наградой смотрели на неё разинув рты, а потом заразились её весельем и пустились за ней по пятам, кривляясь и хором горланя песни. Тут уж матушка Травица не вытерпела и вышла из кухни:
— Это что за вопли на весь дом? Вашу бы силушку — да в мирное русло!
Она отправила младших дочек вместе с Веснянкой хлопать дорожки, но строго-настрого предупредила, чтоб выбивалками не дрались:
— Смотрите мне! Безобразничать станете — уши надеру!
Когда обед был готов, и все собрались в светёлке за шитьём и рукоделием, хозяйка сказала:
— И впрямь ты на хворую не похожа, Косанушка... Но жар твой меня всё-таки беспокоит. Выпей-ка ещё водицы с мёдом.
— Матушка! — взмолилась Косана. — Ежели ты станешь пичкать меня сими чудотворными средствами в столь конских количествах, я не только уберусь во всём доме, я сам дом по камушку разберу... и назад соберу! Меня ж разорвёт от силушки неуёмной! Клянусь вам, не надо меня лечить, здоровая я! А жар этот... Да и пусть себе. Он мне не мешает нисколечко! Я уж привыкла и внимания не обращаю.
— Но ведь на пустом месте он не разыгрался бы! — не унималась Травица. — Значит, сидит в тебе что-то... Вот только что — никак мы в толк не возьмём.
Оружейницы пришли на обед, и Косана всё-таки уговорила разрешить ей присутствовать при смене повязки у Огнемиры. Матушка Травица своими нежными и ловкими пальцами размотала слипшуюся ткань и осторожно отлепила подсохшую примочку. Над правой бровью, на виске и скуле у Огнемиры алели мокрые блестящие язвы, которые ещё не показывали признаков заживления, что было несвойственно оборотням с их высокой скоростью исцеления плоти.
— Всё дело в волшбе, — объяснила Стоислава. — Раны от неё медленнее затягиваются.
Язвочек было целое скопление, кожу Огнемиры словно изрешетило целым пучком жгучих искр, вонзившихся одновременно. Стоислава полечила израненную область светом Лалады, потом приложила свежую примочку с водой из Тиши и покрыла новой повязкой.
— Глаз не задело — и то хорошо, — проговорила она.
На этот раз Огнемира поела уже получше. Она улыбалась, когда Веснянка восторженно рассказывала ей о сегодняшних трудовых подвигах Косаны и о её весёлой уборке вприпрыжку. Все согласились, что матушка Травица немножко перестаралась с лечением, но причина столь стойкого жара у Косаны так и оставалась неясной.
— Может, к девам Лалады её сводить? — предложила Травица. — Ежели это хворь, то пусть подскажут, как её лечить, а коли не хворь... Так что же это, в конце-то концов? Мы уже всю голову сломали, думаем-гадаем, а понять ничего не можем!
— Поглядим, — сказала Стоислава. — Полечим её пока светом Лалады, а коли к завтрашнему утру жар не уйдёт или хотя бы не уменьшится, ведите её к девам.
Следующим утром жар не ушёл и не стал меньше. Глава семейства кивнула:
— Значит, к девам Лалады.
— Мастерица Стоислава, отпусти меня с работы до обеда, хочу вместе с Косаной пойти, — попросила Огнемира. — Я же в кузне вся изведусь, думать о ней буду... Ещё, не приведи Огунь, натворю каких-нибудь дел...
— Да уж, тебе и этого хватит, — хмыкнула оружейница. — Что ж, иди.
— Благодарю, — поклонилась Огнемира. — Если Косанушка в скорейшем времени не выздоровеет, не знаю, что со мной станет... С ума, наверно, сойду.
Подготовив всё необходимое для обеда и закончив с тестом, Травица оставила Малоню на кухне за старшую, а в помощницы к ней приставила Радоню и Румянку с Веснянкой. Шаг в проход — и они очутились в чудесном летнем тепле Тихой Рощи.
На сей раз их встретила не сама Верховная Дева, а её помощницы. Они сообщили, что матушка Благомила сейчас занята, но в скором времени придёт.
— Пресветлые девы, миленькие, а вы не можете сами глянуть, что с Косанушкой? — умоляюще обратилась к ним Травица. — Пока мы матушку Благомилу дожидаемся, мы ж изведёмся все от тревоги! И так уж места себе не находим который день...
— Дело это особенное, необычное, — ответили служительницы Лалады. — Мы ничего подобного не видели и опасаемся ошибиться. Будет лучше, ежели сама матушка Благомила на Косану посмотрит.
— Утешили, благодарю, — пробормотала Травица. — Не знаю, как остальные, а я точно не дождусь Верховную Матушку, прямо тут от тревоги и помру! Что ж это за хворь неведомая, которая даже вам не знакома?!
Девы Лалады принялись успокаивать её мягкими, воркующими голосами, принесли ей водицы из Тиши, а Огнемира сгребла Косану в крепкие объятия, время от времени вжимаясь в её лоб губами.
— Ничего, моя горлинка, ничего, — приговаривала она глухо. — Не бойся, моя родная, уж Верховная-то Матушка с твоим недугом разберётся непременно.
Томительное ожидание затягивалось, и девы Лалады проводили посетительниц в изящный, украшенный деревянной резьбой домик, где можно было присесть. Сами они остались с ними: разволновавшейся Травице требовалась поддержка и утешение, а ей в её положении тягостные переживания были вредны.
— Да пребудет с вами свет Лалады! — раздался знакомый голос.
На пороге показалась матушка Благомила. Посетительницы почтительно поднялись с мест, причём Травицу пришлось поддерживать под руки. Участливо приблизившись к ней, Верховная Дева снова усадила её.
— Успокойся, сейчас мы во всём разберёмся, — пообещала она. И, обернувшись к Косане и Огнемире, пронзила их провидческим взором, а потом улыбнулась: — Надо же... А ведь сработала рубашка-то! Кто бы мог подумать...
— Ка... какая рубашка, матушка? — встрепенулась Травица. — Что с Косанушкой? Не томи, молю тебя!
— Должна сказать, что не только сёстры, но и я впервые такое чудо вижу, — ответила Благомила, созерцая Косану внимательным взглядом, в котором проступало светлое и ласковое удивление.
— Чудо? — пролепетала Травица. — Чудо? Так это... не хворь?!
— Нет, — с мягким, воркующим смешком ответила Верховная Дева. И, обернувшись к Огнемире, с улыбкой объявила: — Любезная дочь Огуни, твоя избранница не захворала, она дитятко понесла.
— Дитятко? — непонимающе пробормотала Огнемира.
— Не хмурься и об избраннице худых мыслей и подозрений не допускай, — сказала Благомила. — Дитя от тебя.
— Но... КАК?! — вскричала Огнемира.
Косане было бы впору рассмеяться над этим словечком, но и её саму основательно пришибло огромным «КАК?!», да так, что колени затряслись, и ей пришлось опуститься на лавку.
— Когда на то есть воля богинь, нет ничего невозможного, я уже говорила об этом на обряде, — сказала Благомила, успокоительно поглаживая потрясённую Травицу по плечу. — Огнемира — особенная. Она прошла столь глубокую переплавку и перерождение в чреве огненной матери, что грань её возможностей и способностей достоверно не известна даже мне. Даже мой много повидавший взор не простирается так далеко... Её волшба стоит на ступень выше той, которую создают наши белогорские оружейницы. Я бы даже сказала, не на одну ступень, а на целую лестницу... Такие создания, как она, рождаются, наверное, единожды... И приходят в мир для великой задачи. При чём тут рубашка? Да при том, что мастерица, которая её вышивала, носила и носит под сердцем дитятко — вот невольно и пожелала Косане того же самого. Ну а сила Огуни столь же безгранична, сколь и сила Лалады. Огненная мать вложила в своё дитя беспредельные возможности — в соответствии с великой задачей. Искорка огня, которая в тебя столь болезненно вошла, Косана, оказалась семечком... Которое проросло. Силы Огуни и Лалады объединились в нём так, как ещё никогда и ни в ком не объединялись. Хоть Огнемира и не женщина-кошка, но её огонь в сочетании с её волшбой оказался оплодотворяющим.
Огнемира медленно опустилась перед сидящей Косаной на колени. Её ладони легли и заскользили по бёдрам девушки вверх, в направлении живота, губы подрагивали, а в не закрытом повязкой глазу золотисто мерцала влага.
— Косанка... Солнышко моё, — хрипло прошептала она. — Так ты... Моё ж ты солнышко родное...
Она прижалась головой к животу Косаны и крепко обняла её. А та, сама будучи в светлом потрясении от услышанного, дрожащими пальцами гладила затылок возлюбленной и нежно теребила косицу, целовала в макушку.
— Зверёныш мой родной, — шептала она в ответ, роняя слезинки. — Пушистик мой золотой, зайчик мой солнечный...
Такие нежности стоило мурлыкать друг другу на ушко наедине, но Косана забыла обо всём, даже о том, что они здесь не одни. Не существовало Тихой Рощи, весь мир исчез, осталось только их слияние в объятиях.
— Ох, радость-то какая, чудо-то какое, — вытирая слёзы, бормотала Травица. — А мы-то... Мы то думали, что захворала Косанушка! Ну, хвала Лаладе! И матушке Огуни тоже! Вот уж чудо так чудо они для нас приготовили! Благодарим тебя, матушка Благомила, что тревоги наши развеяла и такую радостную весть сообщила! Ещё бы вот как-то Огнемире личико подлечить поскорее, волшбой её в кузне поранило... Болят раны и никак заживать не хотят.
— Теперь исцеление быстрее пойдёт, — успокоила Благомила. — Его не только волшба затрудняла, но и душевные муки Огнемиры. Тяжко у неё было на душе, вот эта-то тяжесть вниз её и тянула, не давала выздоравливать. А теперь всё — тяжесть с сердца упала, и дела на лад пошли.
Травица поднялась и поклонилась.
— Благодарим тебя, Верховная Матушка! Да пребудет с тобой свет и сила Лалады!
Поднимаясь на ноги, Косана ощутила слабость и дрожь колен. Она невольно уцепилась за Огнемиру, и та тут же подхватила её в объятия. Так они и шагнули в проход, так и переступили домашний порог. Там дела шли благополучно, обед готовился — тётушка Малоня не подвела. Дразнящие запахи уже вовсю витали в воздухе, наполняя дом.
— Ох, надо дух перевести! — выдохнула Травица, опускаясь на лавку и вытирая лицо платком. — Хвала Лаладе! Как камень с души упал! Однако и коленки всё ещё подрагивают...
Заслышав её голос, с кухни первой прибежала Веснянка.
— Ну, что? Что девы сказали? — кинулась она с расспросами.
Огнемира, бережно усадив Косану рядом с Травицей, подхватила девочку и покружила, крепко расцеловала.
— Всё хорошо, Вёснушка. Зря мы беспокоились, вести оказались радостными. У тебя будет сестрица, моя родная!
Веснянка перевела на Косану потрясённый взгляд. Чтобы вместить два исполинских «КАК?!», её глаза должны были бы стать размером с блюда для пирожков, и вот теперь у Косаны наконец вырвался смех.
— А вот так! — переливаясь смешливыми бубенчиками в голосе, ответила она.
Вот поэтому рука Косаны и лежала на животе, когда она стояла на проталинке, любуясь участком и представляя себе их с Огнемирой будущий дом. Там чудесным образом поселился тёплый комочек, который оказался вовсе и не хворью, а новой маленькой жизнью. Осознание этого волшебства с трудом укладывалось в голове, но оно наполняло душу Косаны новым светом, ярким и непобедимым, как солнце у неё над головой.
Весть о ещё одном прибавлении в семействе всех порадовала, хотя Веснянка опять развела было сырость на тему «у них теперь будет свой ребёночек, и они не захотят взять меня с собой в новый дом». Огнемира твёрдо развеяла её опасения.
— Я вам теперь не нужна, — всхлипывала девочка вечером на полатях.
— Вёснушка, солнышко моё ясное, что ты такое говоришь! — успокаивала Огнемира, лёжа с ней рядом и нежно чмокая её в мокрые от слёз щёки. — Помнишь, я спросила, согласна ли ты стать нашей доченькой? Ты согласилась. Разве такие узы расторгают? Разве берут назад такие обещания? Нет, что ты! На попятную мы не пойдём. Назвалась нашей дочкой? Вот и будь ею.
— Я тебя очень-очень-очень люблю, — всхлипнула Веснянка, прижавшись к Огнемире и крепко обняв.
— И я тебя люблю, пташка моя маленькая, — шептала та, целуя девочку и гладя по волосам.
Веснянка заснула в её объятиях хоть и заплаканная, но уже кое-как успокоившаяся. Убедившись, что её сон крепок, Огнемира тихонько слезла с полатей и вернулась к Косане, которая уже ждала её в постели.
Заживление язв на лице Огнемиры заняло несколько дней. Оно ускорилось сразу после радостной новости — уже на следующее утро влажные раны покрылись корками. Струпья сошли ещё через пару дней, новая кожа под ними оказалась красноватой с синими прожилками. Эти пятна постепенно бледнели и вскоре превратились в едва заметные белые шрамы, от которых ко дню их с Косаной свадьбы не осталось даже воспоминаний. Стоислава не ошиблась в своих догадках: волшба не смогла оставить неизгладимых следов на теле дочери Огуни, оно полностью восстановилось.
