Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Чудесным весенним вечером Радоня, озарённая косыми лучами солнца, поливала грядки с всходами зелени. Ей ещё осталось полить капусту, когда светлокрылой сильной птицей в её душу ворвался зов:             — Горлинка моя!             Резвые ноги девушки пробежали по дорожке, усыпанной яблоневыми лепестками, а в следующее мгновение она уже целовалась с Драгославой, прильнув к её груди. Грядки были забыты... Да что там грядки — всё на свете.             — Ну, показывай, что тут у тебя растёт, прекрасная садовая кудесница, — нежно промурлыкала княгиня.             — Ой, да будто ты грядок никогда не видела, Драгославушка, — засмеялась Радоня.             — А может, я как раз и хочу посмотреть, какая ты искусница? — многозначительно вскинула бровь белогорская правительница. — У меня ведь, ты знаешь, тоже сад есть... За ним, конечно, садовницы ухаживают, но самой главной хозяюшкой в нём будет моя супруга... То есть, ты, моя ненаглядная красавица.             — Ну, изволь, государыня, — с чинным поклоном пригласила её Радоня. И повела вдоль грядок, рассказывая и показывая: — Вот тут у нас укроп, вот здесь чеснок, а это лук на зелёное перо... Это капуста листики свои раскинула, а тут морковка посеяна — только-только начинает пробиваться.             Княгиня шла следом и кивала, но гораздо чаще её взгляд не по грядкам скользил, а обнимал берёзово-стройный стан девушки.             — Тут мы тыкву посадили, — продолжала показывать та. — В том году хорошая уродилась, может, и нынешний урожай порадует. Ай, сорняки! Не обращай внимания, государыня... Сколько с ними ни борись, а они всё равно лезут и лезут.             И Радоня, склонившись над грядкой, принялась усердно выщипывать неугодные травинки. Может, девушке невдомёк было, что избранница уже совсем не на огородные насаждения смотрела, а любовалась кое-чем гораздо более привлекательным, чем тыква? Тонкие пальчики садовой кудесницы ловко уничтожали сорняки, а рука княгини тянулась, тянулась и всё-таки дотянулась до самого соблазнительного украшения этих грядок.             — Ай! — вскрикнула Радоня, резко выпрямляясь и отскакивая от княгини. — Государыня... Что ты делаешь?..             — А что такое? — сладострастно промурлыкала та, снова приближаясь. — Или я не могу коснуться своей будущей супруги?             — А здесь у нас смородина! — уворачиваясь от тянущихся к ней рук, громко сказала Радоня. — Вот на этих кустах ягода о-о-очень крупная! А вон на тех — душистая да сладкая!             — Тихо, голубка, разве обязательно так кричать? — охотясь за нею среди смородиновых кустов, приглушённо мурлыкала Драгослава. — Ты хочешь, чтоб все сюда сбежались?             — А вот это — крыжовник! — ещё громче воскликнула девушка. — Осторожно, государыня, у него колючки уж больно остры!             Её точёная фигурка быстрой пташкой порхала от куста к кусту, а влюблённая преследовательница с горящими глазами увлечённо гонялась за ней. Головокружительно-нежный, дурманный дух цветущих яблонь наполнял вечерний воздух любовным зельем, и приоткрытые губы Радони подрагивали, когда она оборачивалась через плечо на княгиню, которая следовала за нею по пятам. Из-под пушистых ресниц сверкали девичьей робостью и испугом синие яхонты её очей, а ротик манил неосознанным призывом... Или осознанным? Знала ли она, что чем увлекательнее погоня, тем жарче пылает страсть? Или, быть может, ей никто не преподавал эту науку соблазна, и она делала всё это по наитию, по какому-то весеннему хмельному вдохновению? Пышные облака вишнёвых деревьев роняли на её волосы снег своих лепестков, сердце колотилось, а быстрые ножки убегали.             — Всё равно поймаю, — мурчала княгиня. — Поймаю, шалунья!             Притаившись за кустом калины, Радоня застыла. Кажется, она удачно спряталась, этот уголочек был укромный, сюда редко заглядывали. Княгиня искала её среди вишни, а она-то здесь! Девушка зажала ладошкой хихиканье. Осторожно вглядываясь в просветы между ветвями, она вдруг не обнаружила Драгославы... Это что же, теперь княгиня сама решила поиграть с ней в прятки?             Некоторое время Радоня колебалась, а потом решила всё-таки осмотреться тихонько, не слишком далеко высовываясь. Нет, княгини не видать... Озадаченная девушка всё-таки вышла из-за калины, но так никого и не увидела, только весенняя свежесть разливалась в солнечном вечернем воздухе, да безмятежно жужжали пчёлы и чирикали птицы. Но стоило ей вернуться за куст, как её тут же и сцапала очень крепкая, сильная и нежная пара рук.             — Попалась, красавица!             Радоня забилась пойманной пташкой. Она вдруг поняла, что слишком заигралась, что ей страшно, что эти руки — очень сильные, и ей не вырваться из них. Она осыпала плечи княгини градом ударов, а та, крепко стискивая её в объятиях, приговаривала:             — Горлинка... Голубка, ладушка, ну что ты, что ты!             — Не надо, — пискнула Радоня жалобно, со слезами.             — Да моё ж ты солнышко... — Драгослава крепко прижала её к себе и гладила по волосам, щекотала горячим дыханием ухо. — Уж не боишься ли ты меня, ладушка? Не думаешь ли ты, что я могу тебя обидеть?             Радоня и сама не знала, отчего вдруг так перепугалась. Ведь это же её избранница, её лада, которой можно всё... Но она не станет злоупотреблять вседозволенностью, не сделает того, что Радоне не по душе. Не причинит боли, не принудит ни к чему против воли. Любящая лада никогда такого себе не позволит.             — Прости, Драгославушка, сама не знаю, что на меня нашло, — пробормотала девушка.             — Горлинка моя, — шептала княгиня, одной рукой надёжно обнимая её стан, а второй ласково смахивая со щёк слезинки. — Прости, ежели напугала тебя чем-то.             Радоня притихла в её объятиях. Тёплая вечерняя бездна этих глаз снова окутывала её так ласково и так властно, что она даже не помыслила о сопротивлении. Утонув в поцелуе, она обняла избранницу за шею, а шальные мысли скакали дальше... Им почему-то захотелось показать Радоне картинку, как она раскрывает колени и впускает в себя Драгославу, позволяя ей всё... Действительно всё, дальше и глубже уже некуда. Сердце колотилось так безумно, что ей стало нечем дышать, и она прервала поцелуй, уронив голову на плечо княгини. Та поглаживала её по волосам, по лопаткам, щекотала тёплым дыханием:             — Голубка моя нежная... Ты моя... Не могу без тебя... Больше ни дня не могу без тебя... Приходи жить со мной! Хочу видеть тебя каждый день, ласкать тебя на постели, говорить с тобой, в саду с тобой гулять... Перебирайся ко мне. А свадьбу сыграем летом или осенью.             Радоня вздрогнула и всхлипнула. Объятия княгини стали крепче, нежнее.             — Не бойся, горлинка, не бойся... Ты же знаешь, что свадьбе — быть. Как же иначе? Мы же помолвлены с тобою, ты моя, а я твоя... Истосковалась я по тебе, нежная моя, синеокая моя... Хочу волосами твоими играть, ресницы твои целовать... Каждый вечер слушать, как ты поёшь... Видеть тебя нагой на моём ложе... Грудь твою прекрасную ласкать... Хмелеть, слушая твой голосок... Неважно, что ты при этом говоришь, я пьянею просто от голоса твоего, милая... А смех твой — это мой приговор... Приговор быть навеки твоей, сладкая моя, любимая моя.             Грудь Радони вздымалась, сердце кричало: «Хочу, хочу всё это! Хочу лежать нагой на её ложе, чтобы она ласкала мою грудь, чтобы целовала ресницы и играла волосами, чтобы говорила со мной и слушала мои песни...» А вслух она всхлипнула:             — Матушка Травица в тягости... Как же я её оставлю без помощницы? Косана тоже с дитятком под сердцем... Тяжело им будет без меня. А вот это всё... как я покину? — Девушка обвела взглядом родные грядки, деревья, кусты и сильно, отчаянно расплакалась.             Княгиня некоторое время огорчённо молчала, потом прижала её к себе и поцеловала в висок.             — Голубка моя... Кто ж тебе запрещает хоть каждый день родной дом навещать? Кольцо-то всегда при тебе, в проход шагнула — и ты дома, — сказала она. — А насчёт помощницы не беспокойся, можно и нанять девушку. Или даже двух.             Белогорянки из семей со скромным достатком, а также из многодетных семей нередко нанимались на работу — как девы, так и молодые кошки. Чтоб собственное семейное гнёздышко свить, средства нужны, вот и старались заработать, батрачили. Особенно кошки вкалывали, ведь свой дом поставить хотелось, потому как под родительским-то кровом тесно. Пусть даже маленький, да свой.             — Пойдём, милая... Хочу поговорить с твоими родительницами, — сказала княгиня, обнимая Радоню за плечи.             Так, в обнимку, они и вошли в дом. Там уже накрывали стол к ужину, а оружейницы приводили себя в порядок — мылись и переодевались. Матушка Травица всплеснула руками:             — Ох, государыня пожаловала! А у нас ужин простой — щи да каша... Коли б знали, что ты придёшь, чего-нибудь праздничного состряпали бы!             — Полно, милая хозяюшка, не беспокойся, — с улыбкой ответила белогорская правительница. — Совсем не обязательно празднично чествовать меня в каждый мой приход.             Появились оружейницы. За Огнемирой следовала Косана, которой очень нравилось прислуживать избраннице при мытье и переодевании — по её сокровенным чувственным причинам. Княжна уже носила наряд белогорских дев, её пышная золотисто-русая коса была перевита ленточкой в знак помолвки; под передником пока трудно было разглядеть выпуклость живота, но что-то переменилось и в её походке, и в движениях, и во взгляде. Глаза её, по-прежнему светлые, ясные и весенние, наполнились особенным сиянием, а в глубине зрачков, если глянуть под определённым углом, мерцали золотистые искорки. Это придавало её очам сходство с раскрытыми чашечками первоцветов — нежных, очаровательных, устремлённых к набирающему силу весеннему солнцу. Медовое золото их серединок тонко манило, сладко чаровало сердце своей лаской, своей приветливой мягкостью.             Огнемира вместе со всеми поклонилась государыне. У неё, конечно, невозможно было отнять её волчью суть, которая явственно проглядывала в её облике, но и она приобрела здесь нечто белогорское, прониклась духом этой земли. Причём далеко не одежда делала её такой; одежда — это внешняя, легко слетающая оболочка, а попробуй-ка сними то, что впиталось и в кожу, и глубоко под неё! Не снимешь, не смоешь, ничем не вытравишь могучее сияющее начало, проникающее корнями в сердце и душу, поселяющееся в каждой частичке тела, пропитывающее дух и разум... Начало это звалось светом Лалады.             А вот что мгновенно привлекало к ней внимание, так это сила подземного огня, который был ей отмерен исключительной мерой. Проявлялся он даже не столько в горячей коже, сколько во внутреннем пламени, отблески которого жили и дышали в её необычных золотистых глазах. Ступала она легко и мягко, уверенно и плавно, почти неслышно, но при этом возникало ощущение увесистости каждого её шага. Тучность здесь была совсем ни при чём, напротив — её ладная и статная фигура отличалась мускулистой отточенностью, гибкостью и даже изяществом, особенно в области щиколоток и талии; вескость эта имела некую незримую, невещественную природу. Невообразимо насыщенная, тугая плотность её силы словно бы давила, воздействовала на всё окружающее. В её не таком уж большом теле таилась мощь и тяжесть исполинской горы. Если каким-то чудесным образом сжать гору до размеров Огнемиры, пожалуй, и вышла бы похожая плотность.             Княгиня обменялась приветственными словами с главой семейства, а потом, обратив улыбающийся взор на Огнемиру, сказала:             — Я слышала, сестрица, есть повод поздравить тебя и твою избранницу с пополнением. Воистину, ты не перестаёшь меня удивлять! Теперь вот ещё и этой новостью. Как же это оказалось возможным? Ведь ты не женщина-кошка.             Косана спрятала весеннее сияние своих глаз под сенью чудесных, как пушок сон-травы, ресниц, а Огнемира окутала её тёплым и задумчивым взглядом, полным тихой и оберегающей нежности. Какой-нибудь злой язык мог бы съязвить, что, мол, тут кто-нибудь из кошек набедокурил, но столь ядовитого болтуна не нашлось. А если бы и нашёлся, то тут же недосчитался бы зубов, получив хороший урок сдержанности от Огнемиры.             — Мы побывали в Тихой Роще у Верховной Матушки, и она объяснила это особым слиянием сил Лалады и Огуни, государыня, — ответила та.             Она передала княгине разъяснение Благомилы, не забыв упомянуть и участие рубашки, вышитой матушкой Травицей, которая сама пребывала в ожидании потомства. Видно, во время работы она усиленно думала о своём дитятке и, выходит, тем самым невольно наслала беременность и на Косану. Но одной вышивки было мало, тут ещё и Огунь постаралась со своими чудесами. Не сотвори она свою дочь такой особенной, ничего подобного, вероятно, и не вышло бы.             — Да, расщедрились богини на чудеса! — озадаченно качая головой, проговорила Драгослава. — Любопытно будет увидеть, какой родится внучка Огуни!             Она приняла гостеприимное приглашение разделить с семейством вечернюю трапезу. Поскольку гостей не ждали, особо изысканных кушаний и не было приготовлено, но в честь прихода княгини матушка Травица подала свой великолепный мёд-вишняк. Сей чарующий и благородный напиток обычно приберегался для торжественных случаев, ни одно праздничное застолье без него не обходилось.             — Уж не обессудь, государыня, пища у нас сегодня простая, будничная, — с извиняющимся поклоном молвила Травица.             — Полно тебе, хозяюшка, — ответила княгиня, блестящим взором окидывая миску с наваристыми, сытными и духовитыми щами, стоявшую перед ней. — Любая пища, которая готовится в этом прекрасном доме, может по праву считаться праздничной!             После трапезы Драгослава раскрыла истинную цель своего прихода: она просила родительниц своей избранницы отпустить её до свадьбы жить в княжеский дворец. После помолвки такое разрешалось. Сама свадьба была предварительно намечена либо на конец лета, либо на осень, но молодой паре не терпелось поскорее соединиться под одной крышей. По уши влюблённая Драгослава просто бредила своей ладушкой и мечтала заполучить её в свои объятия, а Радоне в них, с одной стороны, и хотелось нырнуть, а с другой — было непросто распрощаться с родным домом, под тёплым и надёжным кровом которого она появилась на свет и выросла. Конечно, вылететь из родительского гнёздышка и свить собственное ей пришлось бы неизбежно, но порой принятие этой неизбежности трудно даётся. Вот и придумывала она доводы — дескать, не хочет лишать свою семью пары рабочих рук, таких нужных сейчас, когда сразу двое женщин оказались в тягости. Ещё Радоня стеснялась своего простого, не знатного происхождения: как же она, простушка, войдёт в княжеский дворец? Как впишется в окружение своей избранницы? Впрочем, семейства оружейниц пользовались в Белых горах большим почётом, ведь владение волшбой давалось не всякому, это своего рода исключительность, возвышающая над остальными. А из таких уважаемых семей и знатным белогорянкам не зазорно было невест брать. Примеры в прошлом уже были: княгиня Изяслава, прародительница Драгославы, взяла в жёны девушку из семейства Смилины. Это означало, что Драгослава с Радоней приходились друг другу родственницами, но чтобы определить степень, нужно было копать глубоко в прошлое по семейному древу. Столь дальнее родство — что называется, седьмая вода на киселе — не считалось препятствием для брака, потому что кровь с обеих сторон успела основательно разбавиться вливаниями из чужих родов.             Впрочем, каково бы ни было происхождение влюблённых, основное значение при заключении браков в Белых горах придавалось вовсе не положению в обществе. Не так важно, из какой семьи избранница; гораздо важнее, та ли она самая, ладушка ли она. Ведь именно от этого зависело счастье, а вовсе не от богатства. Главное — совместимость двух душ. Коли два сердца поют свои песни в лад друг с другом, если по золотым ниточкам-связям между ними мощно и беспрепятственно струится свет Лалады — это и есть основа, без которой полное счастье просто невозможно. Без этой основы всё пойдёт вкривь и вкось.             — Ну что ж, — молвила Стоислава. — Раз два сердца не могут друг без друга, зачем им препятствовать, зачем их врозь держать? Забирай, государыня, свою избранницу к себе в дом хоть сейчас. Доченька, — добавила она ласково, обращаясь к Радоне, — а ты не горюй, с рабочими руками мы что-нибудь придумаем. Если что, и впрямь девушку наймём. А может, и парочку.             Княгиня сжала руку Радони и устремила на неё сияющий нежностью взгляд, а у той задрожали губы.             — Так что, мне прямо сейчас собираться? — пролепетала она.             — Это уж как вы промеж собой решите с государыней, — ответила оружейница.             Радоня обвела вокруг себя растерянным взглядом. Она была опять на грани слёз, и княгиня предложила ей прогуляться в саду, подышать свежим вечерним воздухом и всё обсудить. Они вышли, и Радоня, обняв ствол одной из цветущих яблонь, закрыла глаза. Её ресницы снова намокли, губы тряслись.             — Ладушка, счастье моё... Ну что же ты! — огорчённо вздохнула Драгослава, нежно поглаживая её сзади по плечам и щекоча дыханием ухо. — Милая моя... Ты что ж, не рада? Ты не хочешь жить со мной? — И добавила тихо, с горечью: — Зачем же тогда свадьбу затевать? Давай всё отменим, и оставайся дома. Так лучше будет?             — Нет, нет! — воскликнула девушка, порывисто обернувшись и обняв княгиню. Прильнув к груди избранницы и сомкнув на её лопатках кольцо объятий, она повторила: — Нет, нет... Я не могу без тебя, Драгославушка, единственная моя, родная моя... Не могу без очей твоих ясных, без голоса твоего, без улыбки, без рук твоих ласковых... Прости меня за эти слёзы и эти метания... Грустно мне с родным домом прощаться. Знаю, что весь свой век с родительницами не проживёшь, что своё гнёздышко с любимой ладой вить всё равно надобно, но здесь всё такое родное... Каждый кустик, каждое дерево, каждая травинка и цветочек...             Её голос задрожал и оборвался. Полными слёз глазами Радоня обводила сад, одетый в белоснежный весенний наряд, благоухающий и торжественно-прекрасный, слушала голоса птиц, утопала взором в чистом вечернем небе. Ведь там, над княжеским дворцом, точно такое же небо! А почему-то кажется, что дома оно какое-то особенное, какое-то своё... С чего бы?             — Да, моя радость, понимаю тебя, — нежно мурлыкнула Драгослава, щекоча губами лоб девушки. — Но ты же не навек прощаешься! Навещай родной дом так часто, как тебе захочется, разве ж я что-то против имею? Голубка ты моя... — Княгиня вздохнула, потёрлась носом о носик Радони, нежно чмокнула его кончик. — Ничего, ничего, свыкнешься с новым домом и садом — полюбишь и их, как родные... Всё моё — отныне твоё, горлинка. А сад ждёт твоих ручек чудотворных! Как там сейчас красиво, ты бы видела!             Вечерние лучи озаряли цветущие кроны, яблоневые лепестки падали им на плечи. Радоня, вороша пальцами ржаные завитки волос Драгославы, высвободила запутавшийся в них лепесток и отправила его в полёт. Лаская щёку избранницы, она мерцала нежностью во влажных глазах, и на её лице, как лучик солнца после дождя, расцветала улыбка.             — Какая же я счастливая! — вздохнула она. — Какая мне ладушка досталась! Самая прекрасная на свете... Всем ладам лада! А я, глупая, о доме и грядках своих плачу... Ну и глупая же я!             Драгослава поцелуями осушала скатившиеся по её щекам слезинки, тихонько мурлыкала ей на ушко. Тёплое, тягучее «муррр» проникало в нутро и раскатывалось приятной, щекотной дрожью по всему телу. Радоня поёжилась от уютных мурашек, нащупала под волосами княгини пушистое кошачье ухо и нежно его потеребила.             — Драгославушка, кисонька, — прошептала она.             — Муррр, муррр, горлинка, — мурчала княгиня. — Ну, что ты решила?             Радоня набрала воздуха в грудь и медленно выдохнула.             — Завтра, — сказала она. — Сегодня уж попрощаюсь тут со всем... И со всеми... — Она опять бросила влажно заблестевший взгляд вокруг себя, но быстро взяла себя в руки и улыбнулась. — А завтра утром буду готова.             — Хорошо, утром приду за тобой, — кивнула княгиня. — А теперь иди ко мне, моя сладкая ладушка...             Поцелуй соединил их губы, переплёл их в тесных объятиях. Тонкое и щемящее, хмельное яблоневое зелье разливалось в воздухе, на землю ложился вечерний покой, подсвеченные золотым закатом лёгкие облачка сияли в высоком чистом небе. Совсем просохли слёзы Радони, и ей уж не хотелось размыкать объятия и отпускать избранницу, прощаться с ней до завтра... Ах, ночь покажется ей целой вечностью!             — Едва ли я усну сегодня, — с улыбкой вздохнула она.             — Ну уж нет, моя милая, так не годится. Постарайся отдохнуть и выспаться, чтоб завтра встречала меня бодрая и весёлая, а не сонная, — со смешком сказала княгиня.             Они вернулись в дом и сообщили своё решение. Матушка Травица прослезилась.             — Ох, доченька... Вылетаешь ты из родного гнёздышка! Цветочек ты мой, дитятко моё!             Они с Радоней обнялись и заплакали хором. И у Веснянки, и у Косаны глаза были тоже на мокром месте, тётушка Малоня вытирала слёзы уголком передника.             Весь вечер дотемна Радоня прощалась с родным садом, ласкала волшбой листья и веточки, немного поторопила всходы морковки, и они от чудотворного мановения её руки вмиг подтянулись на полвершка. Долго ходила она по дорожкам: там сорняк дёрнет, там веточку поправит... То над цветником склонится, то влаголюбивой капусте ещё водицы добавит. Квашеную капустку в семье уважали, а учитывая количество едоков, сажали немало — по четыре, а то и пять десятков кочанов. Может, и прекрасный сад у княгини, но свой, в котором она выросла — он корнями в её сердце врос! У каждого дерева своя душа, у каждого кустика свой голос... Они ведь, родимые, все разговаривают! Подойдёт к ним дева-кудесница, пошепчется с ними — они ей и скажут, хорошо ли им или худо. А коли худо, то чего не хватает, что процветанию мешает, как делу помочь. Они её знают и любят, а она — их, потому что годами тот сад возделывает. А новый сад, где всё незнакомое... Ну, что поделать, придётся знакомиться, привыкать, осваиваться... Им же всем ласка нужна, любовь и забота. Если ты к ним с любовью да нежностью, то и они тебе тем же ответят, урожаем отблагодарят. Со своим-то садом, конечно, привычнее, но и с новым познакомиться совсем не худо. Они же все хорошие и добрые, все милые и славные, не существует злых деревьев или кустов. Как же их не любить? А если они твою любовь почувствуют, то и потянутся к тебе.             Так размышляла Радоня, расхаживая по родному саду — то улыбаясь, то смахивая слезинку украдкой.             — Радонь... Ты спать-то идёшь?             Это её Румянка звала, приоткрыв дверь и высунув голову. Юная ещё совсем сестрица, ещё не невеста, но и у неё уже, похоже, дела сердечные завелись. Пока ещё вполне невинные — переглядки, улыбки, за ручки тайком подержаться... А может, и целовались уже, кто ж их знает!             — Иду, иду, — отозвалась девушка.             Голова Румянки исчезла, а Радоня ещё прошлась по дорожкам, улыбнулась кусту калины, за которым княгиня её поймала, вспомнила объятия и поцелуи... От мыслей о них к щекам приливал жар, а мурашки забегали в такие местечки, что и сказать неловко. Да чего уж теперь стыдиться и стесняться? Избранница ей такие взрослые нежности на ушко нашёптывала, такое обещала! Ах, её голос! Что он делал, что он творил с Радоней! Только её голос был на это способен, только Драгославушки-ладушки... Её голос — как объятия, такой же сильный. А может, как ветер — такой же крылатый и свободный.             Проскользнула Радоня в дом, пробралась в комнату, которую она делила с сестрицей Румянкой, а также с Веснянкой и Малоней. С полатей послышался шёпот тётушки:             — Ну что, нагулялась, дитятко? Завтра уж в саду у своей избранницы гулять станешь...             Радоня села на свою девичью постель, теребя кончик косы. Скромная постель, невинная... А завтра вечером ей уже с избранницей на ложе идти. И сладко об этом думать, и страшно. А Веснянка с Румянкой из своих постелей выбрались, к Радоне с двух сторон прижались: тоже не спалось им, о расставании думали. Полночи они прошептались, а потом кое-как уснули. Вернее, это девочки уснули, а Радоня почти до самого рассвета глаз не сомкнула. И только успела она задремать, как её матушка Травица уже за плечо тормошила:             — Радонюшка, вставай, собираться надобно...             Не получилось последовать совету Драгославы и выспаться — глаза слипались, голова гудела. Достав ведро холодной колодезной воды, Радоня зашла ненадолго в баню и там облилась. Ух! Ледяная водица вмиг взбодрила, хотя голова всё равно осталась не вполне свежая и ясная. А матушка уже звала её вещи укладывать.             — И куда теперь всё это приданое, куда все эти подушки да перины? — недоумевала родительница. — Не думали, не гадали, что ладушка у тебя княгиней окажется... У неё ж всё есть! Ну, ладно, обычай есть обычай. Что собрано, то и отдадим...             Ведь для чего весь этот скарб, всё это добро-то копили? Чтоб молодым жизнь обустроить на новом месте, чтоб им было на чём спать, во что одеться и в чём пищу готовить. А княгиня и так всем обеспечена... Но совсем без приданого неприлично было Радоню отпускать: что, нищенка она какая-то, что ли? Вот и вытащила матушка Травица всё накопленное, дабы добросовестно исполнить обязательства. Тут, конечно, и одёжка-обувка для самой Радони была — всё новёхонькое, ни разу не надёванное, и двенадцать рубашек, которые девушка для своей будущей лады шила-вышивала. Всё хранилось, пересыпанное душистыми травами от моли, поэтому запах теперь стоял на всю горницу.             — Ну, вроде всё собрали, — окинув взглядом кучу узлов, тюков, ларцов и корзин, сложенную посреди горницы, выдохнула Травица. — А то чего добру лежать-пропадать? Отдадим, да и всё. А княгиня сама разберётся — надо ей это, не надо...             Все в доме начали подниматься. Стоислава, увидев кучу вещей, покачала головой:             — Да, скарба немало скопилось...             Оружейницы умылись, оделись и подкрепились простоквашей. На работу они пока не уходили, ждали прихода княгини, чтоб Радоню проводить да попрощаться. Слишком надолго им задержаться не пришлось: вскоре государыня появилась.             Радоня в это время любовалась напоследок садом в утренних лучах. Всё, последний раз она вчера вечером капусту поливала... Теперь уж другие будут поливать. И морковку будут другие полоть, и смородину собирать тоже. И малину, и яблоки... Малина не цвела ещё, рано слишком — только листики молодые выпустила, но они её уже подвязали к перекладинам, чтоб длинные ветки на земле не валялись.             Драгослава быстрой поступью прошагала по дорожке к дому, не заметив Радоню в малиннике. В горнице её встретили поклонами и приветствиями. Увидев кучу скарба, княгиня опешила:             — Это что?             — Так приданое Радонюшкино, государыня, — ответила матушка Травица. — Всё, что собрано — всё ваше.             Драгослава взяла с собой всего пару дружинниц, чтоб помогли пожитки избранницы перенести, но вещей оказалось больше, чем она рассчитывала.             — Куда столько, хозяюшка? — засмеялась она.             — Наше дело — собрать и отдать, а ты уж сама решай, государыня, куда добро девать. Добро — оно всегда пригодится, никогда лишним не будет, — степенно и рассудительно молвила Травица.             — Ладно, разберёмся, — почесав в затылке, проговорила Драгослава. — А где же Радоня? Что-то я её не вижу...             — Ох! — всплеснула руками Травица. — Опять, поди, в сад ушла! Вчера-то весь вечер, до самой темноты там гуляла, прощалась... Видно, не со всеми кустами попрощалась. Изволь, государыня, я её позову. — И Травица в порыве услужливости устремилась было к двери.             — Не нужно, любезная матушка, я сама за ней схожу, — мягко ответила княгиня, заграждающим движением руки остановив её.             Малинник в эту цветущую весеннюю пору ещё не успел одеться густой, пышной и непроницаемой листвой, и сквозь ветки можно было увидеть Радоню, которая медленно брела по проходу, касаясь молодых листочков. Из кончиков её пальцев, золотисто мерцая, струилась волшба и обвивалась вокруг стеблей.             — Радонюшка! — окликнула княгиня. — Лада!             Звук её голоса, чистого, сильного и раскатистого, отозвался гулким эхом в груди девушки, всё её нутро взволнованно содрогнулось, и она устремила взгляд сквозь ветки... И встретилась с полным нежности взором избранницы. Утренняя заря сияла не так ярко, как её глаза, которые жадно пожирали Радоню, а раздвинувшиеся в улыбке губы приоткрывали внушительные кошачьи клыки. Медленно ступая, Радоня вышла из малинника.             — Горлинка... Иди ко мне, — позвала Драгослава, протягивая к ней руки.             Девушка влетела в её объятия и прильнула к груди. Княгиня крепко прижала её к себе, покрыла всё лицо поцелуями, впилась в губы.             — Голубка... Ладушка, — шептала она между поцелуями. — Ты моя... Моя, моя...             Радоня льнула к ней всем телом, покрываясь мурашками от этого чувственного шёпота. Обнимая избранницу за шею, она раскрывалась навстречу ласке её уст до самого сердца, потому что тепло поцелуя медовой струйкой проникало ей в грудь. Настало время отодвинуть в сторону грусть и устремиться душой и сердцем к радости, потому что не было ничего слаще и прекраснее, чем обнимать эти плечи и чувствовать силу этих объятий. Голос возлюбленной могучей птицей подхватывал сердце Радони и головокружительно нёс в небо, к чистому голубому простору.             — Ну что, родная моя, идём? — с улыбкой спросила Драгослава, легонько и нежно касаясь тыльной стороной пальцев щеки девушки.             Та глубоко вздохнула и решительно кивнула. Они вернулись в дом, и Радоня обнялась и расцеловалась со всеми, опять всплакнула на плече у матушки Травицы — что поделать, никуда от этого не денешься. Но теперь уже слёзы не вызывали в ней такого болезненного отклика, такой душераздирающей тоски, на душу и сердце снизошло понимание: так должно быть, это естественный ход жизни, глупо и бессмысленно ему противиться. Стоислава прощалась сдержаннее Травицы, слёз не лила, но обняла дочку крепко и сердечно, расцеловала и дала напутствие:             — Ну что ж, дитятко, крылышки твои окрепли, настал твой час вылетать из гнезда в свою собственную жизнь. Да пребудет с тобой и твоей избранницей свет Лалады, пусть в ваших сердцах всегда сияет любовь. Живите счастливо, в ладу и согласии. А наш дом, ты сама знаешь, всегда останется открытым для тебя. Мы всегда будем рады тебе. В вашу молодую жизнь мы лезть не станем, но коли у тебя возникнет надобность в нас — приходи в любое время.             — Я буду приходить... Я буду навещать, — всхлипывала Радоня, прильнув к груди родительницы. — Как я могу вас позабыть, родные мои?!             — Вот и хорошо, — молвила Стоислава, ещё раз крепко поцеловала дочку в лоб и погладила по плечам. — Ступай, дитятко. Тебя ждёт твой новый дом и ладушка твоя.             Княгиня, ещё раз окинув взглядом кучу вещей, откашлялась, подозвала дружинниц и шепнула:             — Перетаскивайте, сестрицы. Что поделать, несколько раз придётся сбегать. — И, бросив на Травицу смеющийся взгляд, покачала головой: — Ох, матушка...             Травица то и дело вытирала платочком набегающие слёзы, а на кучу добра смотрела с удовлетворением, всем своим видом показывая, что долг исполнила, дочку всем обеспечила и совесть у неё чиста.             Ещё раз бросив на родных влажно сверкающий взгляд, Радоня взялась за руку своей избранницы и шагнула в проход.             Они очутились на том самом мостике через пруд, где не раз встречались в снах, и Радоня с улыбкой коснулась пониклых ивовых ветвей наяву. Её взгляд тут же устремился на воду в поисках лебедей. Пара белоснежных птиц величественно скользила по глади пруда, и Радоня перевела сияющий взгляд на Драгославу. Шагнув из прохода, они так и не разомкнули рук, а теперь княгиня и второй рукой девушки завладела, привлекла к себе и слилась с ней в поцелуе. Радоня льнула к ней всем телом, обнимала за шею, ворошила пальцами завитки волос, озарённые утренними лучами.             — Ох, а рубашки-то, — вспомнила она.             — Какие рубашки, солнышко моё? — мурлыкнула Драгослава, нетерпеливо и чувственно преследуя оторвавшиеся от поцелуя губки возлюбленной.             — Да те двенадцать, которые я для тебя вышивала! — беспокоилась Радоня. — Я не видела, в какой узел их матушка увязала... Искать придётся, всё перетряхивать...             — Всё найдётся, моя горлинка, не тревожься, — тихонько засмеялась княгиня. — Самое главное — мы с тобой теперь вместе.             Она догнала-таки увиливающие от поцелуя губки девушки и с наслаждением вернула их себе. Те сперва робко и покорно раскрылись, а потом и сами разошлись, распалились страстью и начали отвечать смелее. Переплетённую в объятиях влюблённую пару озарял густо-медовый утренний луч, а лебеди на пруду целовались клювами. Княгиня со своей очаровательной избранницей так увлеклись взаимной лаской уст, что не заметили дружинницу, которая шагнула из прохода и смущённо стояла чуть поодаль, не решаясь нарушить их единение. Радоня наконец краем глаза заметила, что они не одни, и стыдливо уткнулась в плечо Драгославы. Та обернулась и устремила вопросительный взгляд на дружинницу.             — Государыня, кхм, — откашлявшись, доложила та. — Добро всё перенесли, в покоях сложили.             — Благодарю, сестрица, ступай, — отпустила её княгиня.             Дружинница с поклоном исчезла в проходе, а Радоня подняла спрятанное на плече избранницы лицо.             — Покои, — произнесла она, словно осмысливая это слово. — Это какие покои, Драгославушка? Наши?             — У княгини и её супруги есть свои отдельные покои, моя горлинка, — объяснила та. — До встречи с тобой я жила и ночевала в своих... Холостяцкие они, конечно. Но теперь, моя сладкая ладушка, — мурлыкнула белогорская правительница, многозначительно двинув бровью, — меня от твоих покоев будет за руки и ноги не оттащить. И за хвост тоже. Все ночи с тобой проводить буду, голубка моя прекрасная... Муррррр...             Крепко обвив стан девушки, она приподняла её и покружила; к её раскатистому звучному смеху приласкался, переплетаясь с ним, серебристый смех Радони.