Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            В первые дни лета, когда сев завершился и в полевых работах настал перерыв, Косана с Огнемирой наконец соединились узами Лалады. Обычно свадьбы игрались осенью, после завершения уборки урожая, и это имело под собой вполне разумное основание: кто ж гуляет-веселится в ответственную пору? Урожай — это пища, а если отнесёшься к его уборке небрежно, часть своего пропитания потеряешь, а то и совсем голодным останешься. Но поскольку Косана уже носила во чреве удивительным образом зачатое дитятко, с бракосочетанием стоило поспешить. И дело тут было не в неких общественных моральных устоях, осуждающих рождение потомства вне брака, а в благе для самого ребёнка: дитя, рождённое от родителей, соединённых брачными узами, было крепче и сильнее. Девы Лалады объясняли так: до брака у каждого своя отдельная сила (энергия), а обряд соединяет две силы в одно общее поле, под покровительство которого дитя в миг своего рождения и попадает. Вполне понятно, что объединённое поле вдвое сильнее одиночного, и для ребёнка лучше, если его родительницы соединены брачным обрядом. Роды у Косаны ожидались в начале первого зимнего месяца, и к осени у неё был бы уже большой живот, с которым гулять на шумном свадебном празднике не очень-то удобно, женщине в таком положении лучше поберечься. Соединённому узами общему родительскому полю тоже требовалось время, чтобы окрепнуть и хорошо срастись — так объясняла матушка Благомила. Оттого они и выкроили промежуток в начале лета.             Мысли о матушке тяготили и печалили Косану. Вести, которые дошли до неё через сон Веснянки, с одной стороны, немного утешали — теперь матушка была не одна, о ней заботился Квашеня; с другой же — случиться могло что угодно, ведь лесная жизнь дикого зверя полна тягот и опасностей. Снедаемая тревожными думами, Косана даже хотела перенестись к матушке с помощью кольца и наконец увидеться с ней, в каком бы обличье та сейчас ни была... Она чуть было не сделала это тайком, никого не предупредив и не посоветовавшись, потому что подспудно чувствовала, догадывалась: все будут отнюдь не в восторге. Но что-то её всё-таки удержало от шага в проход, и она сначала поделилась своими мыслями с Огнемирой.             — Ладушка моя, даже не думай об этом, пока носишь дитя, — сурово и серьёзно сказала та. — Ты забыла, сколько чёрной пакости из вас вышло и каким трудным было ваше очищение? Этой дряни становится всё больше и больше в западных землях, она расползается, пропитывает там всё... Ты хочешь ею снова надышаться? Солнышко моё, я знаю, ты горюешь и тревожишься о матушке, но подвергать наше дитя воздействию этой чёрной мерзости недопустимо. Прошу тебя, воздержись от этого хотя бы сейчас, пока не родишь.             Этот разговор состоялся незадолго до свадьбы. Косане так хотелось увидеть матушку, чтобы поделиться с ней своим новым и светлым белогорским счастьем, но мысль о том, что чёрная мерзость снова проникнет в неё и навредит дитятку, отрезвляла её, точно ледяная вода. А ещё не следовало забывать о том, что эта встреча могла стать брешью, через которую потом произойдёт утечка сведений об Огнемире — вот чего нужно было опасаться. И вовсе не потому что матушка теперь на стороне тьмы; сама княгиня Гледа могла и не желать того, но Роинге имела возможность проникнуть в её мысли на расстоянии и что-то пронюхать. Уж если к Веснянке чародейка явилась во сне, что ей могло помешать точно так же дотянуться до Гледы? Кто знал, прошла ли у неё «жабья болезнь» к этому времени, вернулись ли к ней хотя бы частично её колдовские силы? Об этом Огнемира тоже предупредила Косану, и душа у той съёжилась в дрожащий комочек... Нет, она не хотела подвергать любимую опасности! Роинге не должна узнать правду никаким образом — ни прямым, ни косвенным, через мысли матушки! Чем дольше чародейка пребывала в неведении, тем больше времени было у Огнемиры на создание оружия, ради которого она и пришла в Белые горы.             — А если я увижусь с матушкой, скажем, во сне, но ничего не стану ей о себе рассказывать? — осенила Косану обнадёживающая догадка. — Просто не буду ей говорить, что я сейчас в Белых горах и с тобой. Скажу только, что жива-здорова, и всё. А в подробности не стану вдаваться. Мне ведь главное — просто её увидеть, узнать, как она сейчас там!             — Не знаю, голубка моя, не знаю, — хмурясь, с сомнением покачала головой Огнемира. — Невозможно предугадать, что из этой встречи может выйти... Не даст ли это Роинге какую-нибудь зацепку, пусть даже самую крошечную, о которой мы и не подозреваем. Нельзя её недооценивать! Ни её, ни тёмного повелителя, которому она служит.             Хуже всего была неизвестность — именно она и грызла сердце, подтачивала душу, лишала покоя. Тревога то затихала, теряясь за будничными делами, то могла вдруг вынырнуть внезапно среди безоблачного дня и начать изводить Косану, колоть ей сердце шипами, отравлять горьким ядом её светлое и мирное счастье. На несколько дней она замолчала и не заводила разговора об этом, но думы о матушке донимали её неотступно. Огнемира, конечно, всё замечала и чувствовала.             — Не могу уже смотреть на тебя, — со вздохом сказала она. — Давай-ка сходим к девам Лалады. Уж матушка Благомила-то наверняка сможет что-нибудь придумать или подсказать.             Для этого пришлось подняться очень рано, задолго до ухода Огнемиры и оружейниц в кузню. Их никто не будил, надобность сама подняла обеих чуть свет, когда на восточном краю неба только-только затеплились первые намёки на зарю, её золотисто-розовые предшественники. Совсем тихо было в саду, когда Огнемира с Косаной умылись холодной колодезной водой, только вдалеке, на другом краю села, слышался одинокий голос какой-то очень ранней пташки. Дремали яблоневые кроны, на широких листьях хорошо подросшей капусты серебрились капельки росы. В доме тоже царила сонная тишина, даже Стоислава ещё не поднималась, чтобы натаскать воды в огромную бочку для хозяйственных нужд.             — Утро-то какое, — вдохнув полной грудью, проговорила Огнемира.             Колодезный ворот тихонько поскрипывал. Сильными руками она подхватила полное ведро, поставила на край колодца; зачерпнув ковшиком, сперва плеснула студёной воды в пригоршню Косаны, а потом умылась сама, окунув голову прямо в ведро и с рыком встряхнувшись. Смех Косаны прозвенел тихим, ласковым колокольчиком, и Огнемира, вытираясь полотенцем, замерцала в ответ огоньками в улыбающихся глазах. Откинув полотенце на плечо, она привлекла Косану к себе, окутала её чуть пополневший стан горячим кольцом объятий. Поглаживая ладонями её поясницу и лопатки, она склонилась к губам Косаны, а ощутив нежный, трепетно-тёплый отклик её уст, с урчанием углубилась в поцелуй.             — Моя ж ты горлинка, — тихо проговорила она с той чувственной волчьей хрипотцой, которая когда-то покорила Косану, да и чего греха таить — всё ещё волновала ей сердце и окутывала мурашками.             Ведро и полотенце остались на краю колодца, а они, взявшись за руки, шагнули в проход. Тихая Роща встретила их своим величественным покоем и рассветной тишиной; хвоя спящих сосен изумрудно мерцала капельками росы, и служительницы Лалады были уже на ногах, собирая её в кувшины. Для этого им не приходилось влезать на лестницы, они окутывали крону каждой сосны облачком золотистой волшбы, от которого в кувшин спускалась сияющая ниточка. По этой-то ниточке скопившаяся на хвое влага и стекала в сосуд. Эта роса очень высоко ценилась и считалась целебным и омолаживающим средством.             Сбор росы осуществлялся в величественной тишине, которую нарушали лишь голоса птиц. Девы с кувшинами неслышно плыли по дорожкам Тихой Рощи, поглощённые своим делом и не глядя на Огнемиру с Косаной. Наконец две из них, отнеся кувшины в весьма большую, украшенную узорчатой резьбой деревянную постройку, устремились посетительницам навстречу.             — Да пребудет с вами свет Лалады, — журчащими голосами поприветствовали они их. — Что за дело привело вас в столь ранний час?             — И с вами да пребудет свет богини, пресветлые девы, — с поклоном ответила Огнемира. — Нам бы Верховную Матушку увидеть.             — Хорошо, ожидайте в приёмной хоромине, — ответили девы. — Мы доложим Верховной Матушке о вас.             Они проводили Огнемиру с Косаной в уже знакомый домик, где те впервые услышали удивительную новость об огненном зачатии. Очутившись в его стенах, Косана сразу вспомнила тот день во всех подробностях и невольно наполнилась светлым и тёплым чувством, а её ладонь легла на живот, в котором жила горячая искорка. Она сидела на лавке у стола, а Огнемира в ожидании расхаживала сперва от стены к стене, а потом и вышла под навес крылечка, украшенный деревянным кружевом и покоящийся на резных столбиках. Вокруг домика был разбит новый цветник, которого в прошлый раз они не видели; на нём с большим вкусом и художественным изяществом размещались самые разнообразные цветы — высокие и низкие, стелющиеся и прямостоячие, с крупными чашечками и мелкими... Белые, розовые, жёлтые, голубые, лиловые — каких только оттенков тут не было! Глаз радовался и отдыхал на них, очарованный их нежной и трогательной красой.             Наконец Огнемира, увидев кого-то, вернулась с крыльца к Косане и шепнула:             — Матушка Благомила идёт...             Косана поднялась на ноги. Верховная Дева переступила порог и устремила на посетительниц приветливый взор своих светлых и колдовских, переливчато мерцающих очей. Великолепная вышивка на её длиннополой рубашке поблёскивала золотыми и серебряными искорками, а на концах плетёного бело-голубого пояса висели кисточки с золотой бахромой. Височные подвески на её очелье были выточены из солнечно-тёплого янтаря, похожего на застывшие капли мёда.             — Да пребудет с вами свет Лалады, дети мои, — молвила она. — Что вас смущает накануне светлого и счастливого дня вашего брачного соединения?             От одного её ласкового, воркующего голоса становилось легче и светлее на душе, хотелось верить в лучшее. Верховная Дева устремила проницательный взор на Косану; ей и объяснять ничего не требовалось, она сама всё видела.             — О матушке горюешь, — молвила она, понимающе кивая. — Но вы опасаетесь, что чародейка Роинге каким-нибудь образом может прознать об Огнемире, что это может дать ей какую-то ниточку к разгадке правды... Что ж, ваши опасения не беспочвенны, такую вероятность действительно нельзя исключать. Я бы попробовала показать вам княгиню Гледу с помощью моей Чаши Всевидения — той самой, в которой вы могли наблюдать сон Веснянки — но в западных землях за последнее время слишком сгустилась тьма. Настолько, что Чаша не сможет туда проникнуть своим взором.             — Что же делать, как быть, Верховная Матушка? — пролепетала Косана дрогнувшим голосом. — Я не хочу выдавать Огнемиру, не хочу подвергать её даже малейшей опасности! Но думы о матушке не дают мне покоя... Я уже извелась вся! Скоро уж есть-пить не смогу, думая о том, каково ей там сейчас...             Благомила ласково, утешительно коснулась её плеча своей лёгкой сияющей рукой.             — Увы, Огнемира права, тебе сейчас нельзя перемещаться на запад с помощью кольца. Ты сразу вдохнёшь черноту, и тебя придётся снова долго и мучительно чистить от неё. Для дитятка, которое ты сейчас носишь, это крайне вредно и нежелательно.             — Нет, нет, об этом и речи быть не может, — согласно закивала Косана, смахивая пальцами слезинки. — Я просто думала, что можно как-нибудь увидеться с матушкой без личной встречи... Скажем, во сне. О том, где я сейчас и с кем, ей вовсе не обязательно сообщать, мне бы просто увидеть её хоть на несколько мгновений, и всё! И больше ничего мне не нужно.             — Можно и не сообщать, можно даже вообще никаких слов не говорить, но эта встреча оставит свой след, свой отпечаток в душе твоей матушки, — сказала Благомила. — А с этим следом уже можно работать. Опытная чародейка может из него извлечь немало сведений.             — Так что же получается — совсем никак нельзя? — еле слышным, севшим от горечи голосом пробормотала Косана.             Благомила на несколько мгновений погрузилась в раздумье, а потом проговорила:             — Можно попробовать наложить на тебя такой же защитный венец, который мы сделали для Веснянки. Но придётся его усилить и укрепить, добавить ему кое-каких свойств... След в душе матушки ты оставишь при встрече неизбежно, предотвратить это никак нельзя, но он станет для чародейки бесполезным, она не сможет ничего из него выудить. Ниточку эту размотать у неё не выйдет... Ежели говорить образно, там будет уже не клубочек, а гладкий камушек, на поверхности которого и зацепиться не за что.             — Да, Верховная Матушка, если так можно сделать, сделай, прошу тебя! — в порыве неистовой надежды встрепенулась Косана, переглянувшись с Огнемирой, которая слушала серьёзно и внимательно, с сурово сдвинутыми бровями.             Поймав её взгляд, Огнемира после некоторого раздумья кивнула.             — Хорошо, давайте попробуем. Мне на Косанушку уже смотреть тяжело, совсем извели её думы тревожные. И это накануне нашей свадьбы! Нет, так не годится, надо с этим что-то делать.             — Тогда приляг прямо здесь, дитя моё, — сказала Благомила Косане. — Сюда, на лавку.             Косана легла, а Огнемира заботливо помогла ей закинуть на лавку ноги, сняла свою шапку и подложила ей под голову для мягкости. Лёгкие и тонкие пальцы Верховной Девы запорхали бабочками, из их кончиков вылетали сияющие золотые нити, свиваясь в затейливый сложный узор. Тёплой и невесомой, щекочущей паутинкой он ложился на Косану, лёгким покрывалом окутывал и голову, и всё тело. Негромкие и хрустально-чистые голоса птиц доносились через открытую дверь, снаружи веяло горьковато-хвойной тихорощенской свежестью со светлой примесью цветочно-медовой нежности. В окна уже заглядывали утренние лучи.             — Светлый щит, непроницаемый щит, — доносились до Косаны колдовские, шепчуще-звенящие обрывки слов, перекатываясь янтарно-тёплыми переливами и окутывая мурашчатым эхом. — Для сил тьмы незрима... Для зла недосягаема... Бесследна, неуловима...             Внутреннее тепло в животе, к которому Косана уже привыкла, стало вдруг усиливаться. К золотому узору, который плели пальцы Благомилы, начали присоединяться пляшущие, дышащие, шелковистые язычки пламени... Косана не спутала бы это ни с чем! То сила Огуни откликалась на силу Лалады и соединялась с ней.             — Как славно, — с удивлением и улыбкой промолвила Верховная Дева. — Какая ты умница, дитятко! Такая кроха, а уже матушку защищаешь! Ну что ж, пусть так и будет. Сила Огуни в щите совсем не помешает. Ну вот, всё и готово.             Благомила с Огнемирой помогли Косане приподняться и сесть на лавке. В ушах у той всё ещё стоял звон, а перед глазами мелькали отблески золотого узора, переплетённого с пляской огненных язычков.             — Я решила сделать не венец, а щит в полный рост. Он окутывает тебя с головы до ног, — объяснила Верховная Дева. И добавила с улыбкой: — А маленькая внучка Огуни уже в утробе очень сильная! Сама ещё ростом в два вершка, а уже свою матушку оберегать хочет! Она сразу откликнулась и усилила мою волшбу волшбой Огуни.             Косану накрыло горячей волной нежности к крошечному существу, подраставшему в её чреве, а глаза заволокло солёной дымкой. Приложив ладонь к животу и поглаживая его, она шептала:             — Благодарю тебя, моё дитятко... Благодарю, моя маленькая защитница.             К её нежному порыву присоединилась Огнемира. Приложив ухо к животу Косаны, она долго вслушивалась с улыбкой, а потом сказала:             — Ты умница, доченька. Настоящая матушкина защитница.             А Косану осенила мысль:             — А нельзя ли и для Огнемиры такой щит сделать? Чтоб уж точно её Роинге не достала!             — Сделать-то всё можно, — молвила Верховная Дева. — Но между двумя сёстрами остаётся кровная связь, которую даже перерождение в утробе огненной матери разорвать не смогло. По ней, как по незримой и нерушимой нити, Роинге может и найти Огнемиру, и попытаться на неё воздействовать чарами. Оборвать кровные узы невозможно никакой волшбой. Защиту мы ей, конечно, можем поставить, но у меня нет уверенности, что Роинге не сможет через этот щит пробиться. Особенно, когда у неё закончится действие жабьих чар и её полная сила к ней вернётся.             — Пожалуйста, матушка Благомила, сделай всё, что только можно! — взмолилась Косана. — Я ни спать, ни есть не смогу, думая об этом! Умоляю тебя, поставь Огнемирушке самую что ни на есть сильную защиту!             Во взоре Благомилы янтарно-тёплой зарёй проглянула покровительственно-родительская, заботливая и сострадательная ласка, она легонько и успокоительно пробежала своими воздушными пальцами по плечу Косаны, а потом обратила взор на Огнемиру.             — Ну что ж, приляг и ты, дочь Огуни, — пригласила она.             Огнемира с Косаной поменялись местами. Сидя в изголовье возлюбленной, княжна не сводила с неё жадного взора, лаская глазами столь дорогое её сердцу прекрасное лицо, на котором уже совсем изгладились следы от отскочившей волшбы — будто и не случилось ничего. Чудотворные пальцы Верховной Девы ткали сияющий золотой узор, тот опускался на Огнемиру паутинкой и впитывался в неё; особенное внимание Благомила уделяла сердцу, окутывая его дополнительными витками золотой сетки. Косана всей душой была с этим согласна и мысленно молила Благомилу наложить побольше слоёв защитной волшбы.             Закончила Верховная Дева не скоро. Сколько она положила слоёв защитного узора? Косана уже со счёта сбилась, а та всё ткала и ткала своими быстрыми искусными пальцами золотую паутинку волшбы. Наконец она скользнула над Огнемирой поглаживающим движением ладони и сказала:             — Что ж, будем надеяться, что от этого будет польза. Можешь вставать, дочь Огуни.             Огнемира села на лавке, потирая пальцами веки.             — Я, признаться, даже задремала немного, — проговорила она. — Благодарим тебя, Верховная Матушка, за твоё добро, заботу и сердечность. И хвала Лаладе!             — Вечная хвала и вечное прославление, — отозвалась Благомила. И добавила с улыбкой: — Жду вас на обряд бракосочетания, дети мои.             — Скоро придём, Верховная Матушка, — просияла широкой ответной улыбкой Огнемира.             Домой они вернулись, когда оружейницы уже надевали в сенях кафтаны, собираясь уходить на работу.             — Ну, что Верховная Матушка сказала? — встретила их вопросом Стоислава.             — Поставила она нам с Косаной защиту, — ответила Огнемира, обнимая за плечи прильнувшую к ней избранницу. — Косанушка теперь может безопасно встретиться со своей матушкой во сне. А надо мной матушка Благомила долго колдовала, меня даже сон сморил, пока на лавке лежала под её руками искусными.             — Ну что ж, хорошо, — кивнула старшая оружейница. И прибавила серьёзно, тронув плечо Косаны: — Но ты, дитятко, несмотря на защиту, всё-таки и сама будь осторожна.             — Разумеется, мастерица Стоислава! — отозвалась Косана с жаром. — Как же иначе? Разве я хочу навлечь беду на Огнемирушку?             — Ну, добро. — И Стоислава легонько коснулась губами её щеки. — Пусть эта встреча хотя бы немного твоё сердечко облегчит.             Косана с дочерней нежностью поцеловала оружейницу в ответ, обменялась более чувственным и страстным поцелуем с Огнемирой, и труженицы кузни ушли на работу. А тем временем пришла девушка-работница, Голубинка; её наняли в качестве помощницы по хозяйству вскоре после того, как Радоня покинула родительский дом. Это была рослая и крепкая телом девушка, дочка-последышек у своей родительницы-кошки, которая к этому времени ушла в Тихую Рощу. Семье требовались средства, вот Голубинка и пошла на работу в другой дом. Сегодня был её первый рабочий день, в деле она себя ещё не показала, но, судя по её несуетливым движениям и спокойному, сдержанному лицу, цену себе как работнице она знала. В ней не было робости, заискивания и подобострастного желания угодить, держалась она с невозмутимым достоинством.             Однако и ещё одной парой рук пополнилось семейство Стоиславы: подыскивая работниц, Своята нежданно-негаданно нашла свою избранницу. В брачный возраст молодая оружейница уже вошла, но гулянья в Лаладину седмицу на этот раз не посещала: много забот навалилось и в кузне, и дома. Но от судьбы своей не уйдёшь, она и за печкой найдёт. Обходя соседние сёла в поисках помощниц по хозяйству, она спрашивала у жительниц, есть ли среди них семьи со скромным достатком, которым мог требоваться дополнительный заработок. Ей охотно указывали на такие семейства, к ним молодая кошка и стучалась.             И вот подошла она к калитке, глянула через невысокий забор и увидела девушку, которая усердно поливала капусту в огороде. Девушка была босая, с точёной фигуркой и тонкими руками, на которых проступали под нежной кожей голубые жилки, когда она вытаскивала из садовой бочки тяжёлое ведро с водой. Русая толстая коса отливала на солнышке тёплой медной рыжинкой, а на щеках проступали лёгкие светлые веснушки. Завязочки на вороте её рубашки были распущены, и та сползла с её плеча, открыв хрупкую ключицу с ямочкой. «Девица, тяжело тебе вёдра таскать, давай, помогу!» — окликнула её Своята.             Девушка вскинула большие светло-голубые глаза, поставила полное ведро наземь и выпрямилась, стыдливо поправляя рубашку на плече. Своята приветственно сняла шапку, а через мгновение ей пришлось перемахнуть через калитку, чтобы подхватить на руки растянувшуюся в обмороке девушку. Одним жарким и взволнованным взглядом молодая кошка увидела всё: и очертания девичьей груди под рубашкой, развязанный ворот которой позволял обозреть больше обычного, и пушистые щёточки сомкнутых в забытье ресниц, и эти милые веснушки на светлой коже... Они и на груди у неё проступали светло-коричневой россыпью.             В таком положении их и застала вышедшая на крыльцо матушка.             Вскоре очнувшаяся и умытая холодной водой Вербушка (так звали обладательницу очаровательных веснушек и рыжевато-русой косы), подробно докладывала родительнице о знаках, которые указывали на будущую избранницу. Снились ей голубые яхонты (намёк на глаза Свояты), пляшущий огонь (принадлежность суженой к лону Огуни), зеркально сверкающие мечи, молоты и наковальни (род занятий избранницы), а ещё почему-то огромная сосна, окружённая земляничной полянкой. Последний знак определённо указывал на принадлежность суженой к роду Смилины: земляника была любимой ягодой великой мастерицы, и место её последнего упокоения в Тихой Роще изобиловало ею. Оказалось, что в попытке истолковать этот знак Вербушка уже посещала эту сосну. Вместе со Своятой они ещё раз перенеслись на полянку из сна девушки, и молодая оружейница убедилась: место в Тихой Роще принадлежало её прародительнице, в могучей сосне покоилась именно она. Что ж, все знаки складывались во вполне ясную картину: суженой Вербушки была молодая синеглазая оружейница из рода Смилины. А это, как ни крути, Своята.             Началась полевая страда, поэтому торжественное знакомство двух семейств отложили: всё полагалось делать чин по чину — с праздничным обедом и долгими посиделками. Уж так было заведено в Белых горах: ко всему следовало подходить основательно, без спешки, согласно всем обычаям (опять же вспоминаем скатерти с хитрой вышивкой, отсюда и важность застолий). Как только отпахались, отсеялись — сразу и сошлись за обильным столом будущие родственницы, причём в приготовлении яств для этого стола участвовали обе стороны. Собрались все в доме у Стоиславы, а родня со стороны Вербушки принесла кушанья с собой. Всего у Вербушки было девять сестриц, пять кошек и три девы; двое сестёр-кошек пошли по ратной стезе, служили в пограничных отрядах рядовыми дружинницами, а трое оставались дома, на хозяйстве. Они нередко подрабатывали плотницким делом и батрачили на полевых работах. Сестрицы-девы тоже подрабатывали, а кошки-дружинницы отдавали в семью часть своего жалованья. Скотины держали немного. Глава семейства никаким ремеслом не занималась, вкалывала в своём хозяйстве с рассвета до заката, а также ловила рыбу и охотилась. Скромно жили новые родичи, хотя и не бедствовали, на плаву уверенно держались. Рубашки носили из домотканого льна, прочую одёжу тоже сами себе шили. В повседневности обувались в чуни, но хотя бы по одной паре нарядных сапог у всех было.             После сговора матушка и сестрицы Вербушки получили в подарок от Стоиславы изысканные серёжки и ожерелья, главе семейства оружейница подарила кинжал и набор охотничьих ножей собственного изготовления, а также превосходный лук; молодым кошкам, которые подрабатывали плотницким делом, были преподнесены инструменты, изготовленные с использованием волшбы. Работать ими было любо-дорого. А что касается сестёр-дружинниц, им Стоислава подарила отменные белогорские кольчуги, также изготовленные в её кузне. А поскольку там ковали оружие и латы, достойные княжеских особ, это был поистине бесценный подарок.             Вскоре после сговора отметили и помолвку. Родительницы сразу же с радостью отпустили Вербушку жить до свадьбы в доме избранницы. Пока невеста поселилась со Своятой в её холостяцкой комнатушке, но им было обещано место Огнемиры с Косаной на полатях в светёлке. Как только те с Малоней и Веснянкой переберутся в новый дом, Своята с избранницей смогут разместиться более просторно. А пока Своята немного переделала свою лежанку, расширив её до двуспального ложа. Чтобы эта постель стала совсем уютной, пригодились подушки, перина и одеяло из скромного приданого Вербушки.             Матушка Травица осталась очень довольна избранницей старшей дочери. Девушка была хоть и хрупкого сложения, но неустанно трудолюбива, а нравом обладала жизнерадостным, весёлым и ласковым, быстро нашла со всеми общий язык. А что касается хрупкости... С учётом щедрой и сытной стряпни, которой изобиловал стол в доме Стоиславы, хрупкость — недостаток преходящий и легко поправимый, что уже на деле доказали Косана и Веснянка. У княжны округлились щёки, фигура обрела наливную женственность и зрелые изгибы, а девочка, как и предсказывала матушка Травица, очень заметно подросла. Причём этот скачок роста был весьма бурным: из худенького и маленького заморыша Веснянка буквально на глазах превращалась в здоровую и крепкую девочку. Она изрядно вытянулась вверх и уже не выглядела намного младше своего возраста.             Итак, оружейницы с Огнемирой ушли в кузню, а Голубинка пришла помогать по хозяйству. Поздоровалась она почтительно, низко поклонившись хозяйке, но осанка у этой высокой, статной девушки была прямо-таки княжеская. Широкая мясистая спина дышала силой, а из покатых, полных плеч поднималась длинная и крепкая, основательная шея. Рукава её рубашки были уже деловито подвёрнуты до локтей, открывая также довольно полные руки, но это была не студенисто-дряблая полнота, а тугая и наливная, упругая, под мягким жирком ощущалось движение развитых мышц. Сразу видно, эти руки привыкли ворочать работой, но и кушала их обладательница недурно — пожалуй, не меньше женщины-кошки. Всякий, глянув на Голубинку, мог бы воскликнуть восхищённо: «Вот так девица-краса! Этакая быка за хвост возьмёт, раскрутит и перекинет через поле!» Впрочем, какой-либо заносчивости или задиристости её сытое и округлое, румяное лицо не отражало, на нём было написано лишь безмятежное, миролюбивое спокойствие, присущее людям, осознающим свою силу и уверенным в себе. Матушка Травица тоже на пару мгновений залюбовалась этакой богатыршей с длинной пшенично-русой косой, а потом заботливо спросила:             — Свои-то дела сделала, моя хорошая?             То, что девушка ходила на заработки, не отменяло хлопот в её собственном доме. Перед тем как идти на работу, она встала чуть свет и исполнила свою часть домашних обязанностей, а какие-то дела ей предстояло доделывать вечером.             — Управилась, хозяюшка, — ответила Голубинка звучным и глубоким голосом.             — Ну, тогда иди, убери в хлеву, — дала ей задание Травица. — Обожди-ка... Поёшь хорошо?             — Да вроде медведь на ухо мне не наступал, хозяюшка... А что? — удивилась работница.             — У нас быки, видишь ли, любят, когда за ними с песнями ухаживают, — объяснила Травица. — Коли ты девица голосистая, ты им понравишься.             — Что ж, с песнями так с песнями, — усмехнулась Голубинка. — У всякой животины свои причуды, это мне ведомо.             И она, ступая уверенно и с достоинством, отправилась работать. Вскоре из хлева донёсся поистине могучий голос, который, наверно, и на соседних дворах был хорошо слышен:                          Ой ты, реченька, речка быстрая,             Широко текут воды чистые!             Как пойду к реке распоясана,             А любовь моя не рассказана...                          Не рассказана сказкой светлою,             Тлеет зорями да рассветами.             В сердце прячется, не разбужена,             Жду я вёснами ладу-сужену...                          Жду и зимами, ой, студёными!             Днями летними да зелёными...             Осень слёзы льёт всё дождинками,             Серебрит мне прядь паутинками...                          Я дождусь тебя, лада ясная,             У реки пою не напрасно я!             Понесёт река эту песнь мою,             По полям, лесам, в землю дальнюю.                          В том краю живёт ясна ладушка,             Шелестит-поёт ей дубравушка...             Травка ластится, светит солнышко,             А в груди её — светло зёрнышко.                          Уроню ей в грудь я слезиночку,             Ветерком качну я былиночку...             Ты расти, росток, древом ласковым,             На твоих ветвях стану пташкою.                          Голос разливался, точно свободная весенняя река, густой и сочный, летящий на могучих крыльях не лебёдушки, но орлицы. Голубинка оценивала свои певческие способности как «медведь вроде на ухо не наступил», но это она чересчур скромничала. Голос оказался под стать самой девушке, крепко сбитой и могутной, выносливой, как лошадь-тяжеловоз.             — Ишь, как выводит, — проговорила матушка Травица, прислушиваясь. — Экий голосище!             — Ой, как хорошо! — согласилась с ней Малоня.             Была Голубинка немногословной и не особенно улыбчивой, но основательной, надёжной и спокойной, работала за троих. Ей можно было поручить любое дело, она всё исполняла быстро, неутомимо, сноровисто и толково. Ни объяснять, ни учить не требовалось, она всё умела. Такую работницу и кормить следовало достойно, поэтому матушка Травица оставила её на обед и усадила со всеми за стол.             — Кушай, девонька, заслужила, — хлебосольно потчевала она.             Ела Голубинка так же, как и работала, и впрямь не отставая от женщин-кошек. Пока она невозмутимо поглощала куски пирога, пирожки и блины, Стоислава вполголоса спросила у супруги:             — Это что за красавица?             — Так работница наша, Своята её сыскала, — ответила Травица.             — А трудится она так же, как и пироги уминает? — хмыкнула оружейница.             Травица уверенно кивнула.             — Не сомневайся, родненькая. Я своими глазами видала, как она трёхпудовый мешок муки на плечо вскинула и даже не крякнула — пошла, песенку насвистывая.             — Такую и в плуг впрячь — потянет, — проговорила Стоислава, восхищённая могучим обликом девушки.             После обеда работница вновь с прежней неутомимостью принялась ворочать делами, а незадолго до ужина Травица отпустила её домой. Её помощью она осталась очень довольна. За трудовой день девушка переделала столько работы, сколько и трое бы не осилили за тот же промежуток времени. Об оплате договорились. Цену себе Голубинка и впрямь знала — хоть и не заламывала чересчур, но и не дешевила, не скромничала. На вопрос о том, подрабатывала ли она так раньше, Голубинка ответила утвердительно. На заработки она ходила с двенадцати лет, а сейчас ей шёл восемнадцатый. Потому и знала, какую оплату просить следует: уже не новичком была в этом деле. Половину заработанных денег она матушке отдавала, половину себе в кубышку откладывала.             Косана в первую же ночь после установки защиты попыталась выйти на матушку через сон. Это был не первый её опыт такой связи, с Огнемирой они уже виделись в снах, поэтому княжна знала, как это делается. Ложась в постель, следовало ясно представить себе того, с кем хочешь увидеться, и держать его образ перед своим мысленным взором достаточно долго, пока не заснёшь. При этом нужно было отправлять к нему внутренний зов, как бы окликать, вызывать к себе на разговор. Обнимаемая надёжной и сильной рукой Огнемиры, Косана представила себе матушку, но не в зверином облике, а такую, какой её помнила.             Матушка Гледа была очень красивой. В её чудесных светлых очах сияло тихое, ласковое и кроткое, словно утренняя заря, выражение, а голос журчал ручейком. В детстве Косана больше всего любила засыпать под колыбельные, которые напевала матушка: они навевали сладкий, спокойный сон. Сейчас же её сон был тревожен и полон холодной тоски, тягучей и печальной, как осенний крик журавлей...             Косана очутилась в сумрачной лесной чащобе, среди замшелых стволов. На земле лежали давным-давно упавшие деревья, покрываясь мхом, зарастая травой и мелкими кустарничками. Пара серебристых лунных лучей косо пронизывала это тихое, зловещее пространство.             «Матушка...» — тихо окликнула Косана, кожей ощущая на себе чьи-то незримые взгляды.             Лесная глубина ответила молчанием, но пространство смотрело на неё, как живое. Или во тьме между стволами кто-то притаился?             «Матушка, это я, Косана!» — повторила княжна зов.             Ощущение чьего-то присутствия явственнее всего дышало сзади — до холодка и мурашек по лопаткам. Косана застыла, страшась обернуться, но все её мысленные устремления были сосредоточены там, за спиной. Холодные лапы мрака протянулись и обняли её душу, а её тела коснулись когтистые руки. Леденящий ужас так сковал Косану, что она даже вскрикнуть не смогла, горло онемело.             «Косана, дитя моё... Не бойся, — пророкотал мрак за спиной. — Не бойся... Это я, твоя матушка. Но я уже не та, что прежде. Не оборачивайся».             В этом хрипловатом, низком рокоте невозможно было опознать нежный и журчащий матушкин голос. Руки обхватили Косану сзади нерушимым, стальным кольцом, хотя когти не впивались в тело, а лишь покалывали своими острыми кончиками. Дыхание защекотало ей ухо, а вслед за руками её коснулись губы. Жадно и горячо они впивались ей в шею, в плечо, потом страстно атаковали с другой стороны. Это был целый водопад поцелуев, по силе похожих на укусы.             «Ты пришла, — рокотал гулкий голос, обдавая Косану горячим дыханием. — Ты тосковала обо мне, вспоминала меня? Увы, той матушки, которую ты знала, уже нет... Кто я теперь, я и сама не знаю... Я не приходила к тебе, потому что не хотела устрашать тебя своим обликом. Он уже не человеческий...»             Косана тоже не знала, в чьи объятия попала: руки были не матушкины, да и голос — тоже не её. Но перед тем как заснуть, она держала перед собой облик матушки, звала именно её... Кто же пришёл на её зов?             «Это я, дитя моё, это я пришла к тебе, — обдавал её шею звериным жаром незнакомый жутковатый голос. — Та, которая когда-то звалась княгиней Гледой и была твоей матушкой... Так прекрасно, так сладко держать тебя в объятиях снова... Благодарю тебя за этот глоток счастья, за луч света во мраке... Ты такая светлая, такая прекрасная, ты вся сияешь...»             Горьковато-солёный ком, стоявший в горле Косаны, прорвался, слёзы заструились по щекам. Одна когтистая рука крепко обнимала её, а пальцы второй нежно стирали тёплые ручейки с её щёк.             «Не плачь обо мне, милая... Не надо... Твои слёзы прожигают мне сердце насквозь...»             «Матушка... Позволь мне обернуться и увидеть тебя, — укротив неистовый всхлип, выдохнула Косана. — Я не испугаюсь... Я знаю, что это ты. Какова бы ты ни была снаружи, внутри это всё ещё ты!»             «Я не так уверена в этом, — пророкотал звериный голос. — Даже я сама не знаю, кто я. Прежняя ли я... Как ты можешь это знать?!»             «Матушка, я знаю, душой и сердцем чувствую... — Слезинки струились по щекам Косаны, одевали солоноватой влагой губы, а ладонями она осторожно ласкала когтистые руки. — Пожалуйста, прошу тебя... Дай мне на тебя посмотреть!»             «Откуда ты знаешь, что я — это я?!» — рычал голос ей на ухо.             «Потому что... Потому что ты любишь меня, матушка, — сквозь рыдание улыбнулась Косана. — Любовь — вот что делает тебя тобой».             Полурык — полустон... Голос из тьмы хрипло дышал, Косана кожей чувствовала клыкастый оскал, хотя и не видела его.             «Люблю... Люблю, — стонал и рычал лесной мрак. — Я и забыла, как это чувство называется... Я многое забыла... Каждый раз, когда я засыпаю, я что-то теряю... С каждым пробуждением во мне становится всё меньше... не знаю, как это назвать. Меньше прошлой меня. Я забываю, как быть человеком, становлюсь зверем всё больше и больше. Но я помню тебя, помню твоего маленького братца, которого я родила... Иногда я так тоскую, что вой рвётся из моего горла... А однажды я проснулась и с ужасом поняла, что забыла ваши имена. Когда ты пришла, твоё имя всплыло в памяти».             «Матушка... — Косана гладила когтистые руки, переплетала свои пальцы с полузвериными-получеловеческими пальцами. — Позволь увидеть тебя... Пожалуйста...»             Губы впились в её шею ещё одним поцелуем, а потом руки сжали очень крепко. Пружинистый толчок — и они взвились в воздух, а потом мягко и легко приземлились в лунном луче. Стальная хватка объятий разжалась, руки соскользнули.             «Смотри».             Медленно, очень медленно Косана обернулась. И вздрогнула, натолкнувшись на пристальный взгляд мерцающих жёлтых огоньков из-под кустистых светлых бровей. Таких бровей у матушки не было, равно как и клочков светлой растительности на щеках. Жёсткие, суровые черты, будто бы высеченные из камня... Двойной шрам пересекал это лицо наискосок, через бровь, а светлые волосы были заплетены в несколько косиц и собраны сзади в один пучок. Тело покрывали шкуры, грубо сшитые в подобие безрукавки и юбки. Косана всматривалась, пытаясь разглядеть в этом диковатом, полузверином, свирепом на вид лице знакомые и милые сердцу черты... И узнала только матушкины чудесные ресницы. Они затрепетали крыльями бабочек, когда княжна осторожно и легонько коснулась пересечённой шрамом щеки. Верхняя губа приподнялась, приоткрывая клыкастый оскал, и Косана отняла дрогнувшую руку.             «Прости», — пробормотала она.             «За что ты просишь прощения? — пророкотала женщина-оборотень. — Мне хорошо, когда ты меня касаешься... Коснись ещё».             Дрожащие пальцы Косаны снова протянулись и дотронулись до щеки, к ним присоединилась и вторая рука, большой палец которой гладил густую пшеничную бровь с суровым изломом. Кончик брови уходил куда-то в волосы на виске. Кустики растительности на щеках напомнили Косане давний облик Огнемиры, ещё до её перерождения в утробе Огуни. Клочки светлой шерсти росли и на заострённых звериных ушах, и на пальцах с длинными загнутыми когтями. Вот почему Косана не узнала эти руки на ощупь: раньше они были гладкими. В этой женщине не осталось и прежней матушкиной мягкости, ласкать её было непривычно и страшновато: когда ладони Косаны гладили её по щекам, она то приподнимала верхнюю губу, то издавала утробное урчание. Вспомнив, как ласкала Огнемиру в волчьем облике, Косана осторожно почесала матушку за ушами. Та заурчала и сгребла княжну в сильные объятия.             «Моё дитя... Да, я узнаю и вспоминаю тебя, — рокотала она, обдавая дыханием щёки Косаны и почти касаясь её губ своими. — Ты когда-то вышла из моей утробы... Я уже не могу вспомнить этот день, он стёрся, но твой сладкий запах я помню... Как сияет твоя кожа! Как ты прекрасна... Этот свет идёт изнутри...»             Жёлтые огоньки её глаз мерцали холодно из-под длинных ресниц — единственной черты, которую Косана опознавала как матушкину. Её новая, жутковатая, своеобразная красота тоже была холодной, но Косана взывала к её горячему сердцу, в котором ещё жила любовь. Она обняла женщину-оборотня за шею и покрыла её лицо поцелуями. Та ответила бурной, диковатой лаской: её губы даже не целовали, а впивались в щёки, шею, ключицы, плечи. Это было слишком сильно, слишком неистово, так непохоже на прежнюю матушкину нежность.             «Не могу оторваться от тебя, — рычала она. — И не хочу... Хочу пить твой сладкий свет, твоё нежное тепло... Люблю... Да, я люблю!»             В порыве своей звериной страсти она легонько прикусила кожу Косаны, и та вскрикнула.             «Прости меня... Не бойся! — опомнилась женщина-оборотень, сжимая княжну в объятиях и не позволяя вырваться. — Прости... Твой живительный свет так манит, так чарует... Я бы хотела бесконечно впитывать его... Не могу им насытиться».             Её руки заскользили по телу Косаны, ладонь остановилась на животе. Косана похолодела от выражения её глаз.             «Ты беременна...»             Косана невольно съёжилась, закрывая руками живот, но женщина-оборотень и не причиняла ему вреда, она только обнюхивала его и касалась ладонями. Когти не впивались, только кололи.             «Тебя выдали замуж?» — спросила она, мерцая пристальными жёлтыми искорками глаз.             Нельзя, нельзя ничего говорить, чтобы не выдать Огнемиру!.. Но в этом лунно-лесном, вязком, тягучем пространстве сна голова соображала туго, нужные слова находились с трудом. Обманывать матушку было слишком больно, но если уж говорить правду, то так, чтобы не оставлять никаких зацепок для Роинге.             «Ещё нет... Но это дитя — от того, кого я люблю всем сердцем и душой», — ответила Косана.             Матушка, словно почувствовав в ней какую-то незримую преграду, насторожилась. Жёлтые огоньки её глаз впились пристально, почти свирепо.             «Ты не всё мне говоришь... Отчего?! Что ты пытаешься скрыть?»             Жутковатая звериная мощь сдавила душу и сердце Косаны. Объятия матушки не причиняли ей боли, но она задыхалась в них, ей хотелось вырваться, прекратить сон. Остановить это, чтобы не наговорить лишнего, потому что клубочек был уже готов размотаться...             Едва Косана подумала о пробуждении, как её повлекло прочь и куда-то вверх, но когтистые руки вцепились в неё, а губы снова впились в шею в жутковатой безымянной ласке — и укусом не назовёшь, и поцелуем.             «Милая, нет! Не уходи... Не покидай меня! Да, я не та, что раньше... И мой облик, и повадки тебя страшат, но я не причиню тебя зла никогда! Тебе, такой светлой, такой нежной?.. Никогда».             Влекущая сила пробуждения ослабела, вязкое лесное пространство сна одержало верх, Косана застряла в нём и осталась в неистово-нежных матушкиных объятиях, и пугающих, и пронизывающих сердце до слёз.             «Не уходи, родная, не лишай меня света... Не лишай счастья просто дышать тобой, — рокотал звериный голос, щекоча жаром дыхания. — Просто греться твоим теплом и тонуть в тебе... Да, я вспомнила это слово и это чувство... Я люблю, люблю, люблю тебя... Если я могу что-то сделать для тебя, только попроси! Только скажи... Если нужно наказать кого-то, я накажу... Я в клочья разорву любого, кто тебя обидел... У меня осталась только моя жизнь. Это всё, что я могу отдать... И отдам, если потребуется! Почему ты закрываешь от меня своё сердце? За твоим молчанием что-то стоит, но ты замкнула уста и не говоришь правду... Ты не веришь мне?»             Горячие солёные потоки хлынули по щекам Косаны. Обнимая и гладя матушку по лицу, целуя и прижимаясь к нему своим, она исступлённо бормотала:             «Матушка, прости... Я не могу говорить всего. Но я говорю правду! Поверь, я в безопасности, у меня всё хорошо... Не нужно никого наказывать! Никто меня не обидел...»             «Кто замкнул тебе уста?! — рычала матушка, сверля её требовательными, неистовыми, неотступными огоньками глаз. — Кого ты боишься?!»             «Матушка, не надо...»             Косана целовала и гладила, ласкающими ладонями пыталась умиротворить зверя, который жил теперь в этой женщине вместо нежной и хрупкой, кроткой матушки. Зверя незнакомого и жуткого, но преданно любящего её. Но как, как его успокоить, как угомонить, не называя ничьих имён, не обманывая, но и не говоря правды?! Непосильная, невозможная задача, от которой Косана устало обмякла в матушкиных объятиях и тихо плакала.             И зверь попытался стать мягче и нежнее — насколько мог.             «Милая... — Мокрые щёки Косаны защекотали совсем лёгкие поцелуи, уже не похожие на укусы. — Сладкая моя, любимая, светлая... Сокровище моё! Скажи мне всё как есть, ничего и никого не бойся! Кто запугал тебя? По чьему велению ты твердишь, что у тебя всё хорошо? Твои уста произносят успокоительные слова, а глаза, из которых льются слёзы, говорят совсем другое...»             Косана всхлипывала взахлёб, целовала матушку в ответ и ворошила пальцами светлую поросль на её щеках, до странности напоминавшую об Изенфред... Хрупким, высохшим осенним листом всплыло старое имя возлюбленной. Косана осторожно и нежно провела пальцами по всей длине шрамов. Когда и как матушка их получила? Стычка с медведем? Или с людьми-охотниками?             «Матушка... — Косана глубоко вздохнула и постаралась обуздать свои рыдания, потому что чем сильнее она плакала, тем больше это вызывало ненужных домыслов и подозрений. — Я клянусь тебе, никто меня не запугивал, я говорю правду... А слёзы у меня от встречи с тобой. Я так долго мучилась в неизвестности, думала о тебе, горевала, тревожилась... И теперь вот увидела тебя... Оттого и плачу».             Матушка с горечью покачала головой.             «Ты не веришь мне... Боишься, что предам тебя? — И, внезапно оскалившись, рыкнула: — Ты чародейки боишься? Думаешь, я заодно с ней?!»             Косана, напуганная её резкой переменой от ласки к горькой ярости, дёрнулась всем телом, но руки матушки держали её крепко, а губы снова принялись кружиться поцелуями по её лицу.             «Прости, прости, милая... Я знаю, чьё имя ты боишься называть. Она запугала тебя, запретила звать на помощь... Она и отца твоего охмурила, опутала чарами, у него уже ничего от собственных мозгов не осталось. Этому должен быть положен конец, и мы его положим».             «Мы? Кто это — мы?» — леденея, пробормотала Косана.             «Я уже не одна, дитя моё, нас много, — сказала матушка, зловеще и холодно мерцая жёлтыми глазами. — И мы покончим с ней, я не позволю ей и дальше измываться над тобой».             Леденящее и безысходное, ужасное окаменение сковало Косану: такого исхода и таких последствий встречи с матушкой она не ждала и не представляла. Теперь она полжизни отдала бы, чтобы всё отыграть назад, вернуться в прошлое и принять другое решение... Увы, это было невозможно.             «Матушка, — только и смогла она пробормотать. — Не надо, пожалуйста... Она погубит тебя!»             Последнее, что она ощутила перед пробуждением — жёсткий поцелуй-укус. Косана ещё цеплялась за сон, умоляла его не кончаться, пыталась ухватиться за матушкины плечи, но та стала прозрачной и бесплотной, и руки хватали воздух.             — Тихо, тихо, горлинка, — тепло щекотал её уже совсем другой голос, с похожей звериной хрипотцой, но родной и любимый. — Всё, моя ягодка, я с тобой... Я с тобой, голубка.             Косана пришла в себя на полатях, в надёжных и горячих объятиях Огнемиры. Щёки были все залиты едко-солёной влагой, и возлюбленная их нежно вытирала пальцами и осушала поцелуями.             — Что я натворила, родимая моя, что наделала, — простонала Косана и затряслась от рыданий.             Огнемира сгребла её, крепко прижала к себе и успокоительно гладила, целовала и шептала нежные слова. Не сразу Косана опомнилась... Ещё долго плакала, полная горьких отголосков сна, а потом встрепенулась:             — Родненькая! Ты, наверно, подумала, что я тебя матушке выдала? Нет, я ей про тебя ни словечка, ни полсловечка не сказала! Ни о том, где я сейчас... Но она сама почувствовала, что я чего-то недоговариваю... И решила... Ох, Огнемирушка, она задумала Роинге убить! Она пойдёт на неё... И не одна... Она сказала, что их теперь много... Кого — их?             Огнемира, поглаживая её по голове, сурово хмурилась.             — Вероятно, ещё какие-то люди в волков обратились, — проговорила она. — И собрались в стаю.             А Косана плакала, уткнувшись ей в плечо:             — Ох, родная... Права ты была... Правильно сомневалась! Лучше бы мне было не встречаться с матушкой! Как, как мне её теперь остановить, как отговорить идти на Роинге?! Она же погубит матушку! А если к ней уже вернулась её сила?.. Что делать теперь, родненькая?!             Затянувшееся молчание Огнемиры было убийственным. Поцеловав Косану, она бесшумно спрыгнула с полатей и принялась одеваться.             — Родная, ну что ты молчишь? — сквозь слёзы вскричала Косана. — Что делать-то теперь?! Как матушку спасти?!             Огнемира молча подтянула и завязала портки, обулась, рубашка скользнула на её тело. Косана полными отчаянной солёной влаги глазами следила с полатей за её чёткими, несуетливыми движениями, а губы её тряслись в уже совсем не забавном, уже не смешном «как?». Когда Огнемира вскинула взгляд, её лицо было сосредоточенно-суровым.             — Не знаю, моя голубка. Не знаю, — сказала она.             Косана, всхлипывая, слезла с полатей.             — Тогда я сама к ней пойду! — воскликнула она. — Я должна её остановить, иначе она погибнет!             Глаза Огнемиры полыхнули внутренним огнём, и Косана ощутила на себе давящую волчью силу сродни той, которой сковала её матушка во сне. Отчеканивая каждое слово, Огнемира негромко произнесла:             — Моя жена с моим ребёнком под сердцем не пойдёт в рассадник чёрной заразы, в который превратились западные земли. Ты забыла, что сказала Верховная матушка Благомила?             — Но матушка погибнет! — сжимая кулаки, вскричала Косана.             Огнемира в ответ не повысила голос. Она всё так же тихо и чеканно потребовала:             — Отдай мне кольцо.             — Нет! — негодующе сверкнула глазами княжна, отступая назад и держа руку с белогорским перстнем на отлёте.             Но давящая волчья сила повисла на её плечах с такой тяжестью, что она не смогла воспротивиться, когда Огнемира подошла и сама сняла с её пальца перстень.             — Он пока побудет у меня, — сказала она. — Временно, дабы уберечь тебя от необдуманных и резких движений, которые могут навредить и тебе самой, и нашему дитятку. Как быть с твоей матушкой? Надо подумать, так сходу сказать не могу. Мне самой туда отправляться точно нельзя, Роинге меня сразу почует, а оружие ещё не готово.             Давящая сила отступила. Косана опустилась на лавку и горько расплакалась, закрыв лицо ладонями. Губы Огнемиры легонько и нежно коснулись её щеки, но она не ответила, раздавленная и поникшая. Не хотелось ни обнимать избранницу, ни даже смотреть в её сторону, её поступок с перстнем оставил на сердце кровоточащий след. Так жестоко, так беспощадно... Хоть Огнемира не тронула Косану и пальцем, но всё же применила некую силу. Доверие к ней надломилось, и княжна съёжилась от её прикосновения к своим плечам, будто от удара.             — Голубка, прости, мне пришлось это сделать, — вздохнула та. — По-другому с тобой никак не сладить, ты с головой сейчас совсем не дружишь. Если тебе наплевать на себя саму, то хотя бы нашу дочку не подвергай воздействию чёрной отравы! Или на неё тебе тоже наплевать? Я знаю, ты меня сейчас чуть ли не предательницей считаешь, но лучше подумай о том, как ты собралась поступить со своей родной малюткой. Она ещё совсем крошечная, но уже тебя защищает, а ты? Ты готова искупать её в чёрной жиже! Так кто из нас предательница?             Горько покачав головой, она вышла из светёлки, а Косана пересела к рабочему столику, уронила на голову руки и взахлёб разрыдалась. Этот жестокий выбор — матушка или собственный ребёнок — выбил у неё почву из-под ног, вырвал сердце из груди, и там сейчас зияла кровоточащая дыра. Суровые слова Огнемиры отрезвили её и пронзили беспощадным копьём правды... Ещё не рождённая доченька встала на защиту матушки, окутывая её своей оберегающей силой, а обезумевшая родительница готова отплатить ей самым чёрным предательством, утопив её в проклятой заразе западной земли!             — Прости меня, дитятко моё, прости свою матушку непутёвую, — рыдала Косана, гладя живот. — У меня от горя совсем ум за разум зашёл... Я разрываюсь, просто пополам разрываюсь! Я не знаю, как мне и матушку спасти, и тебя уберечь!             Так она и проплакала, даже не проводив Огнемиру на работу.