29. В чертоге князя-кудесника. Гульба и девичник, свадьба и чёрный всадник
8 апреля 2023 г., 17:34
Веснянка, вошедшая в светёлку с лоханкой воды для умывания, увидела Косану заплаканной и сразу кинулась к ней с расспросами:
— Что случилось? Что стряслось? Вы что, с матушкой Огнемирой поссорились? Она вышла мрачнее тучи! Простоквашу даже есть не стала...
Косана промокала платочком глаза, а девочка её настойчиво тормошила:
— Из-за чего вы поругались?! У вас же свадьба на носу, вы что?!
Устало подпирая рукой гудящую от слёз голову, Косана вкратце поведала суть случившейся беды. Веснянка во время её рассказа расхаживала из стороны в сторону, хмурясь в раздумьях. Косана с горечью потирала лишённую белогорского перстня руку, а взгляд Веснянки вдруг посветлел. Она торжествующе взяла другую руку княжны, на которой сверкал перстень князя Ворона.
— Вы с матушкой Огнемирой не знаете, как беде помочь, но создатель вот этого перстенёчка может что-нибудь придумать! — воскликнула она.
— Вёснушка! Светлая ты головушка! — Косана от волнения вскочила на ноги и забегала, заметалась по светёлке, потом бросилась к девочке и крепко поцеловала её в макушку. — Умница ты моя! Я сейчас же отправлюсь к князю Ворону!
— Тпрууу, стой! — шутливо осадила её Веснянка. — А ты ничего не забыла?
— Что я могла забыть? — растерянно пробормотала Косана.
Смеющийся взгляд Веснянки окинул её с головы до ног, и до княжны дошло: она чуть было не отправилась в чертог князя-кудесника в одной нижней сорочке, как в самый первый раз. Хлопнув себя по лбу, Косана принялась торопливо одеваться. На воду для умывания она махнула рукой: некогда.
Поворот перстня — и она очутилась в знакомом чертоге. У неё ни на миг не возникло сомнений, что это чудесное пространство чисто и свободно от чёрной заразы. Уж князь Ворон к себе всякую дрянь не допустит!
— Владыка! — учтиво окликнула она. — Это опять я, Косана!
— Да-да, дорогая, — отозвался голос князя Ворона откуда-то из-за плеча.
Косана с изумлением озиралась, но никого не видела.
— Владыка, ты где?
За плечом откашлялись, и Косана наконец увидела князя-кудесника, который снимал с себя чёрные башмаки с серебристыми пряжками.
— Вот, придумал от скуки очередную безделицу, — усмехнулся он. — Башмаки-невидимки-скороступы. Ежели пряжки повернуть вот в такое положение — это невидимость. А ежели вот эдак — носитель остаётся видимым. А скорость можно выбирать с помощью щелчков каблуками, от одного до трёх. Сам не знаю, зачем они... Для баловства, наверно. Скучно было, вот и сделал.
— Ох, владыка, ежели ты и скучаешь, то с тобой точно не соскучишься, — не удержавшись от улыбки, проговорила Косана. — Такие вещицы придумываешь...
— Ежели бы не мои занятия, я давно бы с ума сошёл, — сказал Ворон. И добавил серьёзно: — Я, безусловно, всегда рад тебя видеть, дитя моё, но ты, как я догадываюсь, не просто так заглянула, а по важному делу.
— Ты угадал, владыка, — вздохнула Косана. — Нам нужна твоя помощь, чтобы спасти матушку. Каюсь, я тут сама виновата, дров наломала...
Она изложила суть дела. Пришлось упомянуть и о своей беременности, и князь с удивлением вскинул брови:
— Вот так новости... Да, Лалада с Огунью хорошо поработали, наделив твою избранницу поистине необычайными способностями! Насчёт чёрной заразы можешь не опасаться, здесь её нет. Разумеется, я держу не только своё жилище, но и весь свой лес чистыми. А что касается твоей матушки... Что ж, попробуем остановить её. Но придётся рассказать ей всю правду. Не волнуйся, я поставлю ей защиту вроде той, какой вас с Огнемирой наделила Верховная Дева, и это сделает мысли твоей родительницы непроницаемыми для Роинге. Она не сможет ничего выудить у неё из головы, а добровольно твоя матушка тебя ни за что не выдаст.
— Конечно, не выдаст! — с уверенностью воскликнула Косана, воспрянув духом от радости. — Благодарю, благодарю тебя, владыка!
— Мне потребуется твоя помощь, дорогая, — с улыбкой сказал князь-кудесник. — Чтобы твоя матушка согласилась прийти к нам, нужен твой зов.
— Что я должна сказать? — с готовностью спросила Косана.
Ворон вынул из шкатулочки серебристый перстень с голубым камнем.
— Я, видишь ли, всё пытаюсь преодолеть собственное заклятье... Первый перстень я сделал в надежде, что он сможет вынести меня за пределы моего леса, но ничего не вышло. На других людях он работает, а со мной — нет. Рассердившись, я швырнул перстень, а потом не смог найти... И вышло всё это занятное приключение с горшком клюквы в меду. Сейчас я повторил попытку, усилив и усовершенствовав волшбу, но опять не сработало. Отдадим этот перстень княгине Гледе. С его помощью она переместится сюда. А отнести его ей нам поможет... Эй, дружище!
На руке у князя возникла жаба. Он нахмурился и погрозил пальцем, и жаба превратилась в белого ворона.
— Ну вот, другое дело, — сказал князь. — Дружище, тебе сколько лет-то уже? А всё шуточки шутишь... Дорогая, — обратился он к Косане, которая зачарованно наблюдала за всеми этими превращениями. — А теперь твоя часть... Позови свою матушку так убедительно, как только можешь, попроси её взять этот перстень. Как он работает, ты сама знаешь, тут ничего не изменилось... Главное — чтобы матушка послушала тебя. Попроси её очень хорошо!
Косана на миг прикрыла глаза, воскресив перед собой образ матушки. Она снова видела её прежней, какой та была до обращения.
— Матушка, родная моя, — нежно, умоляюще проговорила она. — Прошу тебя, если хочешь увидеть меня наяву, возьми этот перстень, надень на палец и поверни камнем вниз. Он перенесёт тебя ко мне! Это очень важно, ты мне очень, очень нужна! Пожалуйста, приходи немедленно, не откладывай! Я тебя жду!
Каждое её слово превращалось в голубую бусинку и падало в ладонь князя Ворона. Когда упала последняя бусинка, он поднёс их белой птице и дал склевать. Хватая бусинки клювом, ворон проглатывал их одну за другой, пока не съел все.
— Передай это послание княгине Гледе. А теперь бери вот это, — сказал князь-кудесник и поднёс птице перстень. — И неси ей.
Умная птица бережно и ловко взяла перстень, вспорхнула с руки своего хозяина и исчезла в воздухе. По мановению руки владельца чертога солнечно-яркие светильники на потолке потускнели, и в колдовском обиталище стало таинственно и сумрачно.
— Так будет удобнее для глаз твоей матушки, — пояснил князь Ворон.
— А если мы не успели? Если она... уже? — пробормотала Косана, холодея от пришедшего ей в голову опасения.
— Это вряд ли, — покачал головой князь-кудесник. — Сейчас день, а местные оборотни, я полагаю, унаследовали от навиев чувствительность глаз к яркому свету. Если твоя матушка и соберётся в поход на Роинге, то только после заката.
Слишком долго ждать не пришлось. Вскоре послышался рокочущий, по-звериному хрипловатый голос:
— Косана! Милая! Ты здесь?
У Косаны затряслись колени, а по спине пробежал морозец: если во сне она лишь отдалённо чувствовала жутковатую волчью силу, то сейчас она накатывала волной. Поэтому отклик у неё вырвался глуховатый и тихий:
— Я здесь...
— Доченька?! — рыкнул голос, приближаясь, и волна волчьей силы захлестнула Косану.
Несколько мгновений — и взгляд княжны наяву встретился с холодными жёлтыми огоньками. Суровое лицо с двойным шрамом, одежда из шкур — всё в точности, как во сне, только теперь в действительности. Косана сделала шаг навстречу, а матушка вдруг отшатнулась, отворачиваясь и заслоняясь рукой.
— Что? Матушка, что случилось? — испуганно воскликнула Косана.
— Вышивки, — прохрипела та. — Режут глаз... Душат...
— Позвольте, — вмешался князь Ворон, снимая свой чёрный плащ из перьев и укутывая им Косану. — Так лучше?
Когтистая рука опустилась, жёлтые глаза снова устремили взгляд на княжну, которая превратилась в чёрный перьевой свёрток с торчащей наружу головой. Тяжело дыша, Гледа всматривалась пристально и жадно, и её верхняя губа подрагивала, приоткрывая оскал.
— Матушка, прости меня, — жалобным, дрожащим голосом бормотала Косана. — Я не знала, что от этих вышивок тебе худо... Прости, я не знала!
А князь Ворон проговорил, потирая подбородок:
— Хм, занятно, занятно! Значит, белогорская вышивка!
По мановению его пальцев прилетели светлячки-помощники, и вскоре новая рубашка для Косаны была готова — простая и белая, без вышивок.
— Дорогая, тебе лучше переодеться, — сказал князь-кудесник. — Не будешь же ты всё время прятаться в моём плаще.
— Кто ты? — спросила Гледа, переводя взгляд с творящегося рубашечного волшебства на самого кудесника и обратно.
— Я князь Ворон, любезная Гледа, — ответил хозяин чертога.
— Князь Ворон? — повторила та, хмурясь не то потрясённо, не то недоверчиво. — Отец-основатель Воронецкой земли, который слыл могучим чародеем? Ты... всё ещё жив?
— Он самый, — кивнул названный чудотворец с лёгким поклоном. — Да, жив, но моё существование трудно назвать жизнью... Впрочем, это к делу не относится. — И он, чуть откашлявшись, взял готовую рубашку у светлячков и обратился к Косане: — Переоденься в соседнем чертоге, дорогая.
Чувствуя лопатками неотступный взгляд матушки, Косана устремилась в соседнее отделение колдовского обиталища. Там она, сбросив плащ из перьев, оказавшийся удивительно тяжёлым, быстро разделась до нижней сорочки и хотела надеть выданную ей рубашку, но потом подумала и сорочку сняла: она тоже была украшена небольшой скромной вышивкой. Лучше уж совсем без неё... Рубашка скользнула на голое тело, и Косана, свернув свою одежду, оставила её на траве чертога. Плащ она захватила с собой, чтобы вернуть князю. Ух, и тяжёлый же! Как доспехи...
Ворон облачился, а Косана осторожно протянула руку к матушке, которая не сводила с неё мерцающих желтоватых глаз. Её пальцы легонько тронули щёку, коснулись шрамов, и матушкины ресницы затрепетали, прикрываясь.
— Да... Твой сладкий запах... Это ты, — проронила она, приподнимая губу в оскале. — И такая же светлая, сияющая и прекрасная...
Вторая рука Косаны присоединилась к ласке, касаясь другой матушкиной щеки, а потом в точности так же, как во сне, её пальцы скользнули вдоль двойного шрама. Матушка не сгребла её в крепкие звериные объятия, а завладела её рукой и стала покрывать поцелуями. Каждый палец она ласкала губами очень осторожно, чтобы не задеть, не оцарапать ни клыком, ни когтем. Косана приблизилась вплотную и сама обняла матушку, прильнула щекой к её щеке, и снова слезинка скатилась с её ресниц. Матушка осушала эту солёную влагу губами и наконец обнимала Косану в свою полную неистовую силу.
— Сокровище моё, — хрипловато шептала она. — Меня вряд ли можно узнать... А ты так похорошела, так расцвела... Как ты прекрасна, милая... Но что всё это означает? Где мы находимся? Услышав, как эта белая птица зовёт меня твоим голосом, я сперва чуть с ума не сошла... А потом она положила передо мной этот перстень...
— Как хорошо, что ты всё-таки послушалась и надела его! — воскликнула Косана. — Как хорошо, что поверила! Ты умница, матушка! Как я счастлива видеть тебя живой и здоровой! Я так боялась не успеть...
Слёзы хлынули ручьями, и Косана долго захлёбывалась, не в силах успокоиться.
— Милая... Не плачь, моя родная, я с тобой, — шептала матушка, окутывая её объятиями, и стальными, и нежными одновременно. — И я счастлива видеть тебя, моё сокровище... Во сне это было прекрасно, но наяву... Это ни с чем не сравнится. Мне уже плевать, что это за место, главное — здесь со мной ты! Ты в моих объятиях... Наяву.
Губы матушки снова впивались жёсткими поцелуями в щёки и шею, осыпали неистовой лаской ключицы. Щекоча Косану порослью своих щёк, она шумно и жадно вдыхала её запах и трепетала ресницами от наслаждения.
— Матушка... Мы — в чертоге князя Ворона, — взяв её лицо в свои ладони и заглянув в глаза, сказала наконец Косана. — Это самое безопасное и чистое место во всей Воронецкой земле. А позвали мы тебя сюда, чтобы не позволить тебе схлестнуться с Роинге... Не нужно этого делать, матушка! Если ты попытаешься, ты можешь погибнуть!
— Вы? — дрогнув верхней губой и переводя взгляд с Косаны на князя Ворона и обратно, хмыкнула Гледа. — Вы с ним, я погляжу, давно знакомы?
— Да, так вышло, что знакомы, и он не раз нас выручал, — гладя её по плечам, сказала княжна. — Матушка, не хмурься и не скалься, прошу тебя... Я всё тебе расскажу. Всё, что не хотела сказать там, во сне... И ты поймёшь, почему не надо искать встречи с Роинге. И откуда у меня эти вышивки... И где я живу сейчас... И от кого у меня будет ребёнок. Всё, всё расскажу, только наберись немножко терпения!
Покрытая травой земля образовала выпуклость в форме скамеечки со спинкой. Жестом приглашая Гледу с Косаной присесть, для себя князь Ворон сделал такое же кресло.
— Рассказ будет долгий, — сказал он.
Они сели. Сжав руку матушки и переплетая с её пальцами свои, Косана начала — нет, даже не рассказ, а повесть, стараясь ничего не упускать. Сперва она объяснила истинную цель прибытия Роинге в Явь, поведала о размолвке и смертельном противостоянии двух сестёр (а не сестры и брата), о своей любви с Изенфред, о подлом ударе кинжалом на водопаде и о перерождении Изенфред в Огнемиру. О Белых горах, об оружии для победы над Роинге и Неназываемым. Нашлось в её повествовании и место для истории с куклами-двойниками и о путешествии на вранолёте, о Веснянке и тётушке Малоне, а закончила Косана свой рассказ самым удивительным чудом — тем самым, которое поселилось огненной искоркой в её чреве.
— Матушка, у нас с Огнемирой через несколько дней свадьба по белогорскому обряду, — с улыбкой сказала она. — Как видишь, я говорила тебе правду, я счастлива в Белых горах с моей избранницей, а дома вместо меня осталась кукла-двойник, чтобы отец меня не искал и Роинге ничего не заподозрила. Роинге не должна знать, что её сестра жива, иначе она может попытаться помешать ей выковать оружие. А тебе я ничего рассказывать не хотела, потому что чародейка даже против твоей воли может проникнуть к тебе в голову, узнать о нашей встрече и всё разнюхать... Но владыка Ворон может поставить тебе против неё защиту, которая закроет твои мысли от неё. А убить Роинге даже не пытайся! Это смертельно опасно! На неё найдётся управа в своё время, будет выковано оружие, которое её победит. Мы победим её, матушка... Она получит своё! Но твоей жизнью для этого жертвовать не нужно! Это будет бесполезная и ужасная жертва... Бесполезная для дела и ужасная для меня.
Князь Ворон молча слушал повествование Косаны и время от времени задумчиво кивал, как бы соглашаясь с каждым её словом. Когда рассказ закончился, Гледа провела по лицу ладонями; она словно пыталась стереть неизгладимый шрам, убрать клочковатую поросль на щеках и вернуть бровям их прежние тонкие и изящные очертания... Это, увы, было невозможно, даже в человеческом облике звериные черты проступали очень явственно, придавая ей суровый, жёсткий, даже свирепый вид. Наконец Гледа проговорила:
— Хорошо... Дочь Огуни, оружие... Я поняла. Но могу ли я как-нибудь помочь в борьбе с Роинге? Хоть что-нибудь сделать? Мне невыносимо сидеть сложа руки и просто смотреть на то, что творит эта злодейка с моей родной землёй!
— Матушка! Всё, чего я хочу — чтоб ты была жива и здорова! — воскликнула Косана, обнимая её за плечи, гладя по щекам и целуя. — И чтобы держалась подальше от Роинге, пока Огнемира с ней не разделается своим оружием!
— Доченька, ты предлагаешь затаиться и бездействовать? — сверкнув глазами и оскалившись, рыкнула Гледа. — Просто ждать, чем дело кончится? У меня ни сердце, ни душа не вынесут этого!
— А мои сердце и душа не вынесут, если с тобой что-нибудь случится! — И Косана, уткнувшись в матушкино плечо, расплакалась.
Гледа несколько мгновений овладевала собой, унимая подрагивающий оскал. Закрыв глаза и сделав пять-шесть вдохов, она уткнулась в лоб дочери своим.
— Милая... Каков бы ни был ныне мой облик, я княгиня и остаюсь ею, — проговорила она, смягчая свой рокочущий хрипловатый голос. — Оставаться в стороне, когда на моей земле разгуливает мрак, я не смогу. Я не смогу просто сидеть в своём лесу и жить звериной жизнью, повернувшись спиной к беде, постигшей мою землю и мой народ.
— Матушка! Что ты сможешь сделать? — с отчаянием воскликнула Косана. — Разве не пытались люди бороться? Много, много народу пыталось! Против отца уж и восстания подымали, войско шло на войско, дружина на дружину! Отец Воронецкую землю кровью умыл, несогласных мечом посёк, огнём пожёг!
Она хотела добавить «в блевотине утопил», ибо пахучая слава Орельца — подавителя восстаний смердела повсеместно и прочно укрепилась, но даже говорить об этом человеке ей стало больно и противно. Ей было проще думать, что прежнего батюшки нет, он умер, а вместо него творил жестокость на собственной земле какой-то злобный чужак, самозванец и захватчик. Что матушка с её горсткой оборотней могла против него сделать? У него — сила и оружие, а также колдовская помощь Роинге. Идти по пути сопротивления — верная гибель. Нужно было уничтожить саму Роинге, а это, как ни крути, матушке не под силу.
— Хорошо, милая, я подумаю, как быть, — усмиряя звериные огоньки во взгляде и волчью ярость в своём голосе, проговорила Гледа и поцеловала Косану в лоб. — Я постараюсь уцелеть, но и совсем безучастной остаться не смогу. Я обещаю тебе, что в открытую на рожон лезть не стану. Успокойся, моя родная... Покушение на Роинге отменяется. Но что-нибудь другое придумать я должна.
Это было не совсем то, чего Косана хотела. Ей хотелось уберечь матушку и спасти, чтобы она вообще не совалась в борьбу и сидела тихонько, целая и невредимая, но как её удержишь, как заставишь спрятаться и затаиться, когда матушкина душа бунтовала против происходящего и не желала отсиживаться? Но хоть от покушения на Роинге та отказалась — и то хорошо... Однако её обещание «придумать что-нибудь другое» спокойствия не приносило, а значит, Косане суждено было вечно жить в тревоге и страхе за матушку.
— Матушка, обещай мне, что ты не станешь подвергать свою жизнь опасности! — со слезами просила она.
Та прижимала её к себе, гладила по волосам и целовала.
— Я постараюсь, милая, постараюсь... Успокойся, счастье моё, не думай об этом. Тебе надо родить спокойно. Это сейчас самое важное.
Косана всхлипывала, уткнувшись в её плечо, а Гледа поверх её головы устремила взгляд на князя Ворона, который пока предпочитал быть молчаливым слушателем, а не деятельным собеседником. Их немой обмен взорами, несомненно, встревожил бы Косану и добавил бы ей новых переживаний. Может быть, они прямо сейчас что-то задумывали? Поддерживал ли хозяин лесного чертога намерение Гледы «придумать что-нибудь другое»? Заклятье невмешательства его, конечно, сильно ограничивало, но неужели он мог оставаться равнодушен к тому, что творилось в государстве, от дел и судеб которого он когда-то себя отстранил? Не жалел ли он горько о своём давнем решении?
Но сейчас важно было успокоить Косану: тяжёлые и горестные переживания в её положении могли повредить и ей, и крохе. Хоть она, конечно, и принимала воду из Тиши с тихорощенским мёдом каждый день, это всё же не отменяло необходимости беречься. Князь Ворон напоил её сжиженной силой природы из своего домашнего источника и положил приходить в себя на травяную постель в чертоге со звёздным небом. Гледа устроилась рядом с дочерью, нежно поглаживая её по волосам и время от времени вжимаясь поцелуем то в её щёку, то в лоб, то в плечо.
— Расскажи, любезная Гледа, что с тобой случилось после обращения и бегства из дворца, — предложил Ворон. — Ты обмолвилась, что вас теперь много... Значит ли это, что оборотней прибавилось?
Гледа поведала свою нелёгкую историю. Сразу после обращения ей приходилось очень туго, она совсем не умела охотиться на диких зверей, а потому поначалу пыталась воровать скот у людей. Об этом она вспоминала со стыдом, но голод не тётка, нужно было как-то выживать. После того как ей дал суровый отпор хозяин-охотник, пропоров её живот рогатиной, она закаялась соваться к людям и стала пытаться добывать себе пропитание в лесу. Первые её попытки были не особо успешными, доводилось и голодать, и падалью питаться, но грабить скотные дворы она больше не хотела, понимая нечестность такого способа. Шрамы она заработала в схватке с медведем-шатуном, от которого её спас вовремя подоспевший Квашеня. Он сбежал от Роинге, не желая подчиняться её воле и впитывать науку, которую чародейка преподавала своим воспитанникам — науку злобы, бездушия, ненависти, безжалостности и кровожадности. Он рассказывал, что по ночам Роинге выезжала на упряжке оборотней кататься; во время этих прогулок она заставляла своих подопечных убивать ни в чём не повинных людей, а их тела поедать. Такая «учёба» началась не сразу; сперва они просто возили свою наставницу, куда она прикажет, она перекидывалась в зверя и совершала убийства. Тела убитых она приносила воспитанникам и приказывала жрать, сама тоже охотно лакомилась человечиной. А когда и ученикам приказала убивать, тут Квашеня не выдержал и сбежал. В перерывах между убийствами Роинге внушала своим оборотням, что они — высшие существа, господствующие в этом мире, а людишки — просто пища, скот, и жалеть их не нужно. Неважно, кто перед тобой: женщина ли, старик ли, ребёнок ли — безжалостному уничтожению подлежали все. Чародейка рассказывала, что скоро в мир придёт его настоящий Владыка и установит свой порядок. От всего этого мозгопромывательства у Квашени с души воротило, а убийства стали последней каплей, и он решил, что ему не место среди учеников Роинге.
В отличие от Гледы, Квашеня охотился хорошо и удачливо, вместе у них дела пошли намного лучше. Постепенно и у самой Гледы стало неплохо получаться, науку охоты она усвоила и стала чувствовать себя увереннее. А потом их полку прибыло: Квашеня спас в лесу девушку, на которую напала стая голодных волков — обычных, не оборотней. Бедняжка отправилась за хворостом, но этот поход в лес обернулся крутым поворотом в её судьбе. Меньших собратьев Квашеня разогнал, но растерзанная девушка погибала от рваной раны на горле, и пришлось её «вылечить» тем же способом, какой применила Роинге к Гледе. Только вместо царапины был укус, после которого быстро началось обращение. Уж очень милой и хорошенькой была девушка, и Квашене хотелось спасти её любой ценой — хоть бы и в зверя превратив, лишь бы выжила она. Деянка выжила, только шрамы на горле остались. Но Квашене было плевать на шрамы: он встретил свою любовь. Новообращённую он взял под неустанную опеку — кормил и оберегал, окружил лаской и заботой, согревал холодными ночами, был ей пушистым и тёплым ложем для сна. Поначалу Деянка побаивалась его, такого громадного и страшного полуволка-полумедведя, но потом разглядела его человеческую душу, простую и добрую. В нём не было бессмысленной злобы и свирепости, он не творил жестокость ради самой жестокости, а к Деянке относился столь трепетно и нежно, что сердце девушки в итоге сдалось, покорённое его бесхитростной, но горячей любовью. Свадьбы у них, конечно, не было: какая свадьба в лесу? Они просто стали жить как муж и жена, вот и всё. Сейчас они уже ждали малыша.
В том, что душа у Квашени человеческая, а сердце — доброе и великодушное, княгиня не сомневалась. Когда они встретились в лесу, она просила у него прощения за укусы, столь круто изменившие его жизнь, но он сказал, что не держит зла на неё. Сам пройдя муки обращения, он хорошо представлял, в каком тогда Гледа была состоянии, и не винил её.
Потом их маленькая стая подверглась нападению ватаги охотников. Люди узнали, что в лесу поселились чудовищные волки, и захотели их убить, чтобы обезопасить себя и свой домашний скот. Они собрались в отряд из пятнадцати человек, вооружённый дубинами, рогатинами и луками со стрелами; выследить оборотней им удалось, вот только домой вернулись всего двое из той ватаги. Защищая свою беременную жену, Квашеня одного охотника убил, а двенадцати нанёс раны различной тяжести. Убивать он изначально не стремился, хотел лишь прогнать людей, показав им свою силу, но закончилось всё... двенадцатью новыми собратьями. У собратьев этих дома остались семьи. Кто-то попытался вернуться, но был изгнан перепуганной роднёй и соседями. Увы, в ходе этого изгнания не обошлось без раненых, и вскоре в лес прибежали ещё пять оборотней. Среди этих новичков был один недавно женившийся парень; молодая жена так его любила, что пошла за ним в лес и сама попросила обратить её, чтобы не расставаться со своим ненаглядным. Приняли в стаю и её... А вскоре и она оказалась с приплодом во чреве.
Двое оборотней похитили себе жён из окрестных деревень, а это значило, что скоро и у них можно ждать пополнения. Гледа была против насильственного обращения людей и пыталась этих собратьев остановить, но те так изнывали и страдали без женского общества, что наплевали на её мнение и раздобыли себе спутниц. Квашеня, конечно, тоже у своей возлюбленной не спрашивал, хотела ли она стать оборотнем, но осудить его за это было трудно: он жизнь Деянке таким способом спасал. Та после первого потрясения решила, что такая жизнь всё же лучше смерти, тем более что в Квашене она нашла заботливого и любящего супруга. Эти же собратья украли вполне благополучных, здоровых девушек, которым подобное «лечение» не требовалось. Они не от гибели их спасали, а просто удовлетворяли свой природный зов к размножению. Напрашивался вывод: поголовью людей-волков в Яви предстоял неуклонный рост.
Потом стая разделилась на две: те, кто признавал княгиню Гледу своей предводительницей, остались с ней, а часть, последовав за другим вожаком, ушла в иные лесные угодья. С тем оборотнем у Гледы вышли серьёзные нелады: он домогался её, она дала ему жёсткий отпор, а тот затаил на неё злобу и сманил за собой добрую половину собратьев. Ушли за ним и те, кто женщин себе похитил и обратил: разошлись они с княгиней во взглядах, а она и не жалела об их уходе. С такими собратьями ей было не по пути. Сейчас в стае Гледы было двенадцать членов, считая её саму и Квашеню с женой, а отделились одиннадцать. Так вышло, что с Гледой остался двоюродный брат нового вожака второй стаи; он сомневался и колебался, но в последний миг почему-то за братом не пошёл. Второй вожак в своей жизни до обращения был жестоким человеком, а после стал ещё хуже; Гледа сразу поняла, что не ужиться им вместе, что рано или поздно произойдёт распря и расхождение путей... Так оно и получилось.
Княгиня знала о том, что Орелец после её обращения и бегства утешился с Роинге: Квашеня рассказал. Как и Косана, она считала, что её мужа больше нет, а тот человек, который жил под его именем и в его теле — уже кто-то другой, а не прежний Орелец. Влияние чародейки настолько изменило князя, что от него, по сути, осталась лишь наружность, всё нутро стало совсем иным. Похоронив и оплакав мужа в своём сердце, Гледа считала себя вдовой.
— Да, доченька, тот человек, что ныне зовётся князем Орельцом — более не мой муж и не твой отец, — проговорила она, скользя пальцами по волосам лежавшей на травяной постели Косаны. — От него осталось лишь тело, оболочка, а дух в нём иной, искажённый.
— У кого же мне просить благословения нашего с Огнемирой союза? — спросила Косана, садясь на своём ложе. И, переведя полные слёз глаза на князя Ворона и молитвенно сложив руки, соскользнула с ложа и опустилась перед ним на колени. — Владыка! Могу я просить тебя заменить мне батюшку? Чтоб не сиротой я под Лаладин венец шла, а с благословением родителей!
На лице хозяина лесного чертога отразилась ласковая печаль. Не для того ли он накладывал на себя заклятье, чтобы больше не вступать ни в какие отношения с людьми, ни к кому не привязываться, а значит, больше никого не терять? Он так устал переживать тех, кто был ему дорог...
— Прятался я от людей, прятался, — вздохнул он, гладя Косану по голове с грустной отеческой нежностью. — Поклялся себе никого более не любить, но судьба меня переиграла. Так уж случилось, что впустил в своё сердце тебя, милая девочка... И ведь знаю, что и тебя переживу, но ничего уже не поделать, вон из сердца тебя не выбросить. Что ж, дитятко моё, даю тебе моё отцовское благословение. Будь счастлива со своей избранницей.
С этими словами Ворон возложил руку на голову Косаны, а затем поднял её с колен и прижал к своей груди. Та опять плакала, но уже счастливыми слезами, а он, широкоплечий, высокий и сутулый, поглаживал её по волосам и грустновато улыбался.
— Благодарю тебя, батюшка! — приподнявшись на цыпочки и поцеловав его, с залитой слезами улыбкой сказала Косана. И обернулась к Гледе: — Матушка! А ты благословишь меня?
Гледа раскрыла ей объятия, и Косана в них влетела.
— Ну, а что мне ещё остаётся? — вздохнула княгиня-волчица, покрывая лицо дочери крепкими поцелуями. — И я вам счастья желаю... И чтоб дитятко родилось здоровенькое.
— Матушка! Батюшка! Как бы мне хотелось, чтобы вы разделили со мной мою радость, — вздохнула Косана. — Так хотелось бы видеть вас на нашей свадьбе... Не знаю, возможно ли это.
Ворон легонько откашлялся, что означало у него готовность произнести нечто очень значительное, и Косана тут же развернулась к нему с взволнованным вниманием.
— Как я уже говорил, новый перстень я усовершенствовал, — молвил он, беря Гледу за руку, на которой поблёскивал голубой камень. — Теперь он может работать как белогорское кольцо — то есть, перемещать своего носителя куда угодно. На меня он, увы, не действует... Я хочу оставить его тебе, Гледа. Думаю, с его помощью ты сможешь посетить свадьбу своей дочери.
Косана сперва радостно встрепенулась, а потом опечалилась:
— А вышивки? — вспомнила она. — Там же вокруг будут сплошные вышивки... Матушке будет от них худо.
Она чуть не заплакала от огорчения. Нежно заключив её в объятия и расцеловав, матушка сказала:
— Может быть, я ненадолго загляну к тебе, милая... Скажем, после праздника, когда вы уже отгуляете. Ты выйдешь ко мне, накинув что-нибудь не вышитое, и я поздравлю тебя. Когда у вас свадьба?
— В будущий вторник... Ох, матушка! Как будет славно, если ты хотя бы просто заглянешь! Я буду тебя ждать... — И Косана, обняв родительницу, уткнулась в её плечо.
Гледа с Вороном снова обменялись взглядами поверх её головы. Князь-кудесник добавил:
— Увы, я не смогу последовать примеру твоей матушки, дорогая... Но я найду способ передать тебе весточку в столь счастливый для тебя день.
Затем Ворон поставил Гледе защиту от Роинге. Это напоминало то, как схожую защиту ставила Косане и Огнемире матушка Благомила: Гледа лежала на травяной постели, а князь-кудесник ткал в воздухе над нею замысловатую сетку узора, сиявшего серебристым светом. Узор ложился на тело Гледы слоями и как бы впитывался в него. После умывания из источника жидкой природной силы шрам на её лице стал почти незаметным, а шрамам на теле, оставшимся от стычек с охотником и медведем, Гледа не придавала большого значения. Для посещения свадьбы Косаны Ворон обещал её достойно одеть. Из дворца-то она сбежала в зверином облике, вся её людская одёжа осталась дома; во время жизни в лесу одеваться ей не требовалось, так как она очень редко возвращалась в человеческий вид. На случай такой необходимости она сшила себе одежду из шкур добытых ею зверей. Поселившись в покоях Гледы, Роинге её нарядов носить не стала, оставшись верной навьему костюму; вещи княгини она велела раздать, так что всё разошлось по чужим рукам.
На прощание Косана с Гледой обнялись.
— Матушка, обещай, что станешь беречь себя! — так до конца и не избавившаяся от тревоги, воскликнула княжна со слезами на глазах.
— Я постараюсь, моя радость. — Гледа покрыла щёки, шею и плечи Косаны россыпью крепких поцелуев. — И ты береги себя и дитятко.
— На свадьбе увидимся? — Косана, вглядываясь в матушку, как будто начала распознавать в ней прежние черты. Может, умывание из источника природной силы сказалось?
— Я приду, милая. Ступай. — Объятия Гледы разжались, и она отступила назад, не сводя с дочери пристально-жадного взора, будто бы любующегося ею впрок.
Косана переоделась в свою одежду, поклонилась князю Ворону и повернула перстень. Веснянка стояла в том же положении с приоткрытым ртом и смотрела на то место, откуда княжна пропала. Заметив её в двух шагах от себя, девочка кинулась к ней с расспросами:
— Ну что? Выручил опять князь Ворон? Да?
— Выручил, моя хорошая, — обнимая её и гладя по волосам, со вздохом ответила Косана. — Мы с матушкой повидались у него в чертоге наяву... Он, оказывается, второй перстень сделал.
Вот теперь пригодилась принесённая Веснянкой вода. Умываясь, Косана вкратце рассказала о встрече и её итогах. Веснянка захлопала в ладоши:
— Ой, как хорошо! Твоя матушка придёт на свадьбу! А может, она погостит у нас?
— Увы, она сможет только совсем немножко здесь побыть, — покачала головой Косана с грустью. — Оказывается, от белогорских вышивок ей становится худо, так что долго она среди нас не выдержит.
— А у нас тут вышивки везде! — огорчилась Веснянка.
— Вот именно... Ну, ничего, я накину сверху чей-нибудь рабочий кафтан и повидаюсь с матушкой. — Косана вытерлась полотенцем и открыла в светёлке окно, впуская свежий утренний воздух.
Как жаль, что нельзя было тут же поделиться хорошими новостями с Огнемирой и поскорее с нею помириться! Та уже ушла в кузню, так что теперь только обеда ждать...
И ожидание было томительным. Матушка Травица и все остальные, конечно, заметили, что Огнемира ушла на работу озабоченной и хмурой. На Косану посыпались расспросы, и пришлось всех успокаивать.
— Вот ещё придумали — накануне свадьбы ругаться! — возмутилась Травица. — Миритесь, немедля миритесь! А то обеим уши надеру!
— Матушка, да помиримся непременно, всё уже уладилось, — заверила княжна.
— Смотрите мне! — погрозила пальцем Травица.
И вот наконец послышалась родная поступь и голоса в сенях: снимая кафтаны, оружейницы негромко переговаривались о каких-то рабочих вопросах. Косана тут же бросилась к Огнемире, прильнула к её груди, обняла и скороговоркой зачастила:
— Огнемирушка, родимая моя, солнышко моё ненаглядное, прости меня... Прости, пожалуйста! Я тебя очень, очень, очень люблю!
Её макушку защекотал вздох, а сильные горячие руки сомкнулись крепкими и нежными объятиями вокруг неё.
— И ты меня прости, моя лапушка, — целуя Косану в волосы, тихо проронила избранница. — Жестковато я, конечно, с кольцом...
— Нет, родная, ты всё правильно сделала, а у меня разум затмился. Ты нас с дитятком уберегла. А то б я натворила дел сгоряча... — Косана, уткнувшись в её грудь, вдыхала родной и любимый запах с примесью рабочего пота и запахов кузни.
— Насчёт твоей матушки я думала... — начала было Огнемира.
Пальцы Косаны остановили её, прижав ей губы.
— Не надо, моя родненькая, я уже всё сделала, — перебила она.
Огнемира сжала её плечи и впилась в неё вопросительно-недоумевающим взглядом.
— Как? — вырвалось у неё.
Косана, заслышав это словечко, не удержалась от смешка. Подняв руку с перстнем князя Ворона, она поиграла пальцами.
— Белогорское-то колечко ты у меня забрала, а про вот это забыла. Я к князю Ворону в гости сходила, у него в чертоге чисто, чёрной пакости нет, так что за наше дитятко не беспокойся.
— И что? — по-прежнему сжимая её плечи и сурово, выжидательно хмурясь, спросила Огнемира.
— Всё уладилось, моя родненькая. Пойдём, я за обедом всё расскажу. — И Косана, взяв избранницу за руку, повлекла её в горницу.
Рассказ пришлось начать ещё во время мытья оружейниц. Обтирая влажной тряпкой спину и плечи Огнемиры, Косана поведала о том, как им с князем Вороном удалось залучить матушку в его чертог и что из этого вышло.
— Да, пришлось ей всё рассказать, но князь Ворон поставил ей защиту от Роинге, — сказала она. — Теперь чародейка ничего не сможет через неё выведать, а сама матушка ни словечка ей не скажет. Она желает нам счастья и благословила нас.
— Ну, коли князь Ворон считает, что на это можно пойти, то ладно уж, так тому и быть, — поглаживая затылок, задумчиво проговорила Огнемира. — Он мудр, больше нашего понимает, ему виднее. Ежели он уверен, что на Гледу можно положиться...
— Огнемирушка, конечно, можно! — с жаром воскликнула княжна. — Матушка не желает тебе зла, она всё поняла. Она даже рвалась как-нибудь помочь, что-то сделать для борьбы с Роинге... От покушения на чародейку мы её отговорили, хвала Лаладе, но она хочет придумать что-то другое. Это меня, конечно, тревожит... Лучше бы она тихонько сидела и никуда не лезла, но не может она в стороне оставаться. Всё равно будет моя душа болеть за неё...
— И тебя понять можно, моя ягодка, и её. — Огнемира легонько и нежно скользнула тыльной стороной пальцев по щеке Косаны, чмокнула в ушко. — У тебя за матушку душа болит, а у неё — за свою землю.
Косана вздохнула, прополоскала тряпку и отжала. Обтирая избраннице грудь, она добавила:
— Матушка обещала ненадолго заглянуть к нам, когда праздник уже уляжется. Вышивки белогорские ей боль причиняют, поэтому вот так... Быстро и потихоньку, когда уже никого не будет. Я накину на себя что-нибудь, чтоб вышивки прикрыть, и выйду к ней.
— Хорошо, милая, пусть приходит. Я, может быть, тоже повидаюсь с ней. — Огнемира села на лавку и обмотала чистые ноги свежими онучами, обулась. — Ну, пойдём обедать, ягодка. Да, чуть не забыла... Вот твоё колечко. Прости, что пришлось забрать.
И она, ласково взяв руку Косаны в свою, надела ей белогорский перстень, после чего окутала мягкой нежностью губ каждый пальчик любимой.
Вскоре начались подготовительные хлопоты. Свадьбу Огнемиры собиралась посетить сама княгиня Драгослава, а учитывая её щедрость, можно было рассчитывать на ломящиеся от яств столы и реки хмельного мёда. Но и само семейство оружейницы не слагало с себя обязательств по выставлению обильного угощения. Для этого Стоислава со Своятой и Огнемирой сходили на охоту, с которой принесли двух кабанов, трёх оленей, шесть горных баранов, а также диких гусей да уток дюжин пять. А уж сколько благородной рыбы наловили — и вовсе не сосчитать. Вдобавок к ней северной морской сёмги было куплено десять больших корзин. А поскольку время поджимало, Своята привлекла своих приятельниц, молодых кошек-холостячек, которых, как известно, хлебом не корми — дай удаль свою проявить, силушку да ловкость в деле испытать. Целая ватага образовалась из молодых жительниц Кузнечного, четырнадцать кошек откликнулись на зов Свояты и приняли участие в сей славной охоте. Охота плавно перетекла в гульбу, которая, по давнему обычаю, всегда предшествовала свадьбе и ознаменовывала прощание с холостяцкой жизнью перед вступлением на семейный путь. Мёд-вишняк приберегался к свадьбе, поэтому Стоислава выставила для веселья молодёжи бочку напитка попроще — мёда, настоянного на мяте и смородине. Он тоже был великолепен и очень душист, но вишня считалась плодом ценным и благородным, а потому питьё на её основе слыло праздничным.
Гульба проходила на природе, прямо на берегу реки. В это время Косану вовлекли в другой обряд — девичник. На нём полагалось много плакать: по поверью, делалось это для того, чтобы оставить все беды-горести в прошлом, чтоб всё худое вышло со слезами, и в новую жизнь невеста вступала очищенная и просветлённая. Коли слёзы перед свадьбой выплакать, в семейной жизни их не будет, станет молодая пара жить мирно да ладно, счастливо и безоблачно. Слёзы предписывалось отдавать речке текучей, чтоб вода уносила их прочь.
Отправилась Косана на берег реки в сопровождении целой толпы девушек; всё это шествие возглавляла матушка Травица, которая несла с собой в корзинке гребешок для волос, шапочку-плачею и головное покрывало для невесты. Но не успела Косана обронить и первой слезинки, как с противоположного берега донеслись весёлые крики:
— Эй, девицы! Красавицы!
Оказалось, там гуляли кошки с Огнемирой. Уже хорошо подогретые хмельным мёдом холостячки ныряли в воду и показывали над её поверхностью свои упругие ягодицы, дразня девушек.
— Так, пойдёмте все отсюда, — распорядилась возмущённая Травица.
Надо сказать, за развесёлым сборищем холостячек приглядывали несколько родительниц-кошек. Они не упивались хмельным, так как их задачей было именно присматривать за молодёжью, чтоб ничего худого не случилось. В ход веселья они не вмешивались, но зорко наблюдали. Особенно бдительно они следили за купанием, дабы количество вошедших в воду строго равнялось числу вышедших. Купаться в нетрезвом виде — разумеется, не очень-то безопасная затея, но развлекаться молодёжи не запрещали, просто установили над ними ненавязчивый внимательный надзор. Впрочем, хвала Лаладе, всё обошлось благополучно, никто воды не нахлебался.
Косана хотела было обернуться, чтобы высмотреть на том берегу свою суженую, но слишком уж беззастенчиво сверкали из воды кошачьи задницы, и матушка Травица, взяв её за голову, отвернула в другую сторону.
— Вот же срамотницы бесстыжие! — шипела она. И прикрикнула на остальных участниц девичника, которые всё-таки украдкой оглядывались: — Эй, девоньки! Шагаем, шагаем, поживее! Нечего головами вертеть!
Они перешли в другое, тихое место, где Косана уселась на берегу и принялась проливать слёзы. Она окунулась в прошлое, старательно припомнила в нём всё печальное и хорошенько выплакалась, а девушки с негромкой песней расплетали ей косу и расчёсывали пряди гребешком. Помолвочная ленточка считалась весьма важным и ценным предметом, наделённым особой свадебной силой: кому она достанется, та вскоре непременно свою ладу встретит. Розыгрыш ленточки происходил так: Косана встала на небольшом пригорке, дождалась хорошего порыва ветра и отпустила ленточку, а девушки кинулись её ловить.
Змейкой порхала ленточка, тянулись к ней девичьи руки, старались ухватить, но тщетно! Слишком сильно разыгрался ветер-озорник — унёс ленту за реку под разочарованные и раздосадованные возгласы девушек.
— Эх, ничего не поделаешь, — сказала матушка Травица.
А ленточка летела, летела, долетела до места кошачьей гульбы да и обмоталась вокруг лица юной северянки, которую Домарада отпустила на праздник. Поскольку у всех настрой был весёлый и совсем не рабочий, то и у мастерицы-каменщицы сегодня образовался выходной. В гульбе она, правда, участия не принимала даже в качестве старшей надзирательницы, предпочтя провести время со своей семьёй. Однако на саму свадьбу она была приглашена и обещалась прийти.
Отняв от губ братину с мёдом, Держата размотала невесть откуда прилетевшую ленточку. Её брови зажили на лице самостоятельной и несколько разгульной жизнью, то вскидываясь вверх, то недоуменно хмурясь. Раздались весёлые хмельные крики:
— О! Привет от ладушки твоей прилетел! Иди, ищи суженую свою!
Под всеобщие смешки и ободряющие возгласы Держата поднялась со своего насиженного места, но обнаружилось, что пила она несколько неосмотрительно, вследствие чего теперь не вполне твёрдо стояла на ногах. Хорошо, что братину у неё подхватили чьи-то страхующие руки, а не то драгоценный мёд пролился бы наземь, что было недопустимо. В сосуд вмещалось несколько кружек душистого хмельного питья, и он гулял по рукам: к нему прикладывались и передавали следующей участнице гульбы.
— Стоять! — сказал кто-то, и юную северянку подпёрли сразу с нескольких сторон.
— Стою... ик! — ответила Держата и для устойчивости расставила ноги.
Две заботливые, но также не особенно трезвые кошки вызвались проводить её, и Держата в порыве сердечной признательности приложила руку к груди. Её поддержали под локти, и все трое шагнули в проход.
Девичье шествие тем временем направлялось к бане: омовение также было неотъемлемой частью девичника. Впереди шагала Косана в шапочке-плачее, с убранными в сеточку волосами и в свадебном покрывале; плачея представляла собой расшитый бисером убор, который плотно облегал голову, но кверху расширялся лошадиным копытцем. Рядом с невестой, исполняя руководящую и охранную задачу, величаво плыла матушка Травица.
Трое хмельных кошек шагнули из прохода неподалёку от торжественного шествия, но девушки заметить их не успели: провожатые проворно втянули Держату в кусты. Одна из кошек громко икнула, и на неё зашипели. Та зажала себе рот и закивала.
— О! — вскинув палец, вспомнила вдруг вторая провожатая. — Цветы, цветы...
И принялась рвать цветочки, которые росли в изобилии под ногами. Держата опять с признательностью приложила руку к груди. Пучок цветов был ей вручён, ленточка повешена на шею, и ей придали ободряющее ускорение, вытолкнув из кустов решительным ударом колена под зад.
Румянка шла позади всех, как одна из младших. Услышав за спиной чью-то икоту, она сначала замедлила шаг, а потом и остановилась. Медленный оборот — и она увидела перед собой Держату, на щеках которой красными плитами рдел румянец, мутноватые глаза странно косили, а широко расставленные ноги несуразно стояли пятками наружу. При этом юная северянка немного покачивалась, на шее у неё висела ленточка, а в руке она держала пучок цветов, только почему-то стеблями вверх. Из кустов у неё за спиной послышалось шипение и шепотки, Держата обернулась, потом глянула на цветы.
— Ой, — сказала она и перевернула их как положено.
Румянка, недоуменно хмурясь, отделилась от шествия и сделала к Держате несколько шагов.
— Ты чего тут делаешь? — вполголоса спросила она. — И что с тобой? Ты сама не своя...
Держата шумно втянула носом воздух, как бы собираясь с духом для торжественных слов, но вместо речи у неё опять вырвалась икота. Она зажала себе рот и протянула Румянке цветы. А из кустов опять шипели и шептали, причём на сей раз можно было расслышать слова:
— Горлинка моя... Стань моей ладушкой...
— Так! — Румянка, подбоченившись, двинулась к кустам и решительно их раздвинула. В следующий миг её грозный вид сменился недоумением: — Хм... Никого.
Она повернулась к Держате, которая всё ещё протягивала ей цветы, подошла и с подозрительным прищуром спросила:
— Это что ещё такое?
— Цв... Ик! Цветы, — сказала Держата.
— Сама вижу, что не мочало липовое, — хмыкнула Румянка. — На что они?
— Тебе, — последовал ответ.
— На что они мне, я спрашиваю? — допытывалась девочка.
Вместо ответа Держата просто сунула ей пучок в руки и развернулась со словами:
— Я пошла. — И, вспомнив что-то, обернулась: — А! Вот. — Она сняла с шеи ленточку и повесила на плечо недоумевающей Румянке, после чего окончательно вознамерилась уйти: — Вот теперь пошла.
— Так, стоять! — Рука Румянки поймала юную северянку за рубашку на спине.
Держата обречённо икнула и закрыла глаза.
— Стою, — глухо отозвалась она.
Румянка, зайдя спереди, принюхалась:
— Да ты, я гляжу, хмельная?
Держата опять втянула носом воздух, прижала руку к груди.
— Горлинка моя... прости меня, что я... ик... такая. Там у нас... на реке...
— А! — догадалась Румянка. — Так ты с гульбы?
Держата утвердительно кивнула головой, но немного переусердствовала с размахом, отчего её качнуло вперёд.
— Не падать! — Румянка подпёрла юную строительницу, для чего пришлось её обнять и прижаться спереди.
А той только того и надо было. Хмельные, но всё ещё сильные руки обвились объятиями, а губы потянулись к губам Румянки, но встретили преграду в виде цветов. Пока Держата чихала и отплёвывалась от пыльцы, Румянка больно наступила ей на ногу, что позволило высвободиться из нетрезвых объятий. Осыпав поклонницу дюжиной хлестких воспитательных ударов цветами, она вернула ей пучок.
— И не заявляйся ко мне в таком виде! — сердито воскликнула она и бросилась догонять шествие девичника.
Ленточка, тем не менее, осталась у неё на плече и реяла на бегу. Держата проводила её тоскующим взором, потом шатко развернулась и шагнула в проход.
На берегу её сразу тепло встретили, усадили, вручили братину с мёдом. Юная кошка приникла к сосуду и долго не отрывалась, потом занюхала цветами и выдала слезливо:
— Она меня не любит!
Все принялись её утешать:
— Да ладно тебе! Любит, куда она денется!
Держата, втянув ноздрями слишком много пыльцы, яростно расчихалась, и братину с мёдом у неё пришлось забрать, иначе она всё расплескала бы. Между богатырскими чихами, мощно сотрясавшими её тело, она восклицала:
— Она... Апчхи! Сказала... апчхи! Чтобы я к ней... Апчхи! Больше не являлась... А-а-апчха-а-а!!!
Заключительный чих был столь могуч, что Держата опрокинулась и стукнулась лбом в землю.
— Так, всё, этой уже хватит, — посмеивались другие участницы гульбы.
Держата кое-как выпрямилась. Из носа у неё текло, из глаз — тоже.
— Она меня не лю-ю-ю-юбит, — проскулила она и хотела высморкаться в полу чей-то рубашки, но её отодвинули:
— Эй, сестрица! Полегче! Ишь, нашла себе сопливчик...
Её бережно, ласково взяли под руки и отвели немного в сторону от общих посиделок, где на травке в тени деревьев уже похрапывали несколько основательно упившихся гуляк. Держату уложили рядом с ними со словами:
— Вот так, голубушка, отдохни... Тут хорошо, прохладно, воздух свежий...
Относительно свежести воздуха Держата поспорила бы, потому что укладывали её на отдых тоже не очень трезвые кошки, вследствие чего она сейчас лежала лицом к чьей-то заднице. И задница эта молчать не собиралась.
— Фу! — сморщилась Держата и отвесила по заду шлепок.
С противоположной стороны послышалось мычание. Владелица задницы заворочалась, приняла сидячее положение, и Держата узнала Вишню, с которой они вместе строили дом.
— Ой... Прости, что разбудила, — пробормотала она.
Недовольно отпихнув её от себя, Вишня поднялась и на заплетающихся ногах пошла в кусты, а Держата улеглась на её место, предварительно перевернувшись так, чтобы воздух оставался относительно свежим. Погружаясь в тошнотворное кружение, она бормотала:
— Я хотела сказать тебе... моя горлинка... что люблю тебя... и хочу, чтобы ты... стала моей ладушкой...
На нос ей села какая-то букашка, но Держата уже этого не чувствовала.
Вечером Косане пришлось долго ждать избранницу. Огнемира вскарабкалась на полати и упала на постель, не раздеваясь и даже не сняв сапог.
— Милая... Можно, я на свадьбе пить не буду? — простонала она.
Посмеиваясь, Косана стащила с неё сапоги, а с одеждой возиться не стала: пусть уж так спит. Сильная рука Огнемиры поймала её, сгребла и притянула под бок, а щеку защекотало хмельное дыхание.
— Ну... как прошёл девичник? — промычала дочь Огуни.
— Хорошо, — со смешком ответила Косана. — Вот только ленточку мою за реку ветер унёс, так никто из девушек её и не поймал...
— Её Держата поймала, — сказала Огнемира. — И к своей ладушке пошла...
— И как сходила? — полюбопытствовала Косана.
Огнемира испустила долгий вздох.
— Что-то у них там... не заладилось.
Вскоре она заснула, а Косана ещё долго улыбалась, любуясь светом, который проступал сквозь грудную клетку избранницы и виднелся в разрезе развязанного ворота рубашки.
Держату разбудила одна из родительниц-кошек, приглядывавших за гульбой:
— Давай-ка, ступай домой, голубушка... Все уж расходятся.
Солнце уже село, западный край неба розовел последним отблеском вечерней зари. На берегу почти никого не осталось, только парочка припозднившихся участниц гульбы умывалась, зайдя в реку по колено. Так они, видимо, пытались окончательно протрезветь. Из родительниц остались двое, они-то и спроваживали Держату, заботясь о том, чтоб все благополучно добрались домой.
Держата села и провела по лицу ладонями. В памяти всплывали смутные обрывки: братина с мёдом, ленточка, потом кусты, цветы... И хлёсткие удары цветочного веника в руках сердитой Румянки. Леденящая волна стыда окатила нутро юной кошки.
— Давай, приходи в себя, моя хорошая, — приговаривала одна из родительниц. — Сходи на речку, умойся да домой беги. Заждались тебя уже, поди...
Сердце Держаты согрелось признательностью этой незнакомой взрослой кошке за родительскую заботу, но домой было идти в таком виде стыдно. Красивая праздничная рубашка оказалась чем-то заляпана — не то мёдом забрызгана, не то чем-то ещё... Мёд-то был смородиновый, а от ягод пятна стойкие... Вот ругаться-то будет матушка за испорченную рубашку!
Также зайдя в реку, Держата сняла рубашку и попыталась застирать пятна, но те простой водой, конечно, не отстирывались, требовались какие-то хитрые средства. Юная кошка отжала рубашку и надела на себя, покрывшись мурашками от прикосновения холодной мокрой ткани. Вместо того чтобы пойти к себе, она зачем-то зашла на стройку и села там у стены недостроенного дома. Даже не пятна были хуже всего, а то позорище с цветами и ленточкой... Румянка рассердилась! Эхо её слов горестно и гулко отдавалось в душе Держаты. Теперь всё пропало, не отмыться от этого позора...
— Ты чего домой не идёшь?
Держата вздрогнула, но не оттого, что сидела в мокрой рубашке на прохладном ветерке: перед ней стояла Румянка. Держата заслонила глаза козырьком ладони, от стыда не в силах поднять на неё взгляд.
— Ну, чего ты? — Румянка села рядом, улыбчиво заглядывая Держате в лицо.
Самая красивая, самая нежная, синеокая... Надо же было перед ней так опозориться!
— Я рубашку испортила, — не зная, что сказать, пробормотала Держата. — Матушка ругаться станет...
— Дай глянуть. — Румянка наклонилась, рассматривая пятна. — Мёдом смородиновым облилась? Просто водой не отмоешь, надо в кислом молоке замачивать. Давай, я тебе принесу другую, а эту возьму домой стирать. Матушка и не заметит.
— Какую? Сестрицы своей старшей или родительницы? Так их рубашки мне велики будут, — хмуро проговорила Держата.
Изящная узенькая ладошка Румянки с длинными тонкими пальчиками легла на её руку, синие яхонты очей тепло сияли последними отсветами зари.
— Я принесу, погоди, — повторила она.
Сердце Держаты отозвалось тёплым ёканьем. Очарованная этим светом глаз Румянки, она накрыла её ручку своей, а та в следующий миг выскользнула. Девочка исчезла в проходе, а вскоре вернулась с рубашкой в руках. Та была совсем новенькая, причём явно не на Стоиславу или Свояту шитая.
— Надень... Это я для тебя сшила, — прозвенел нежным бубенчиком голос Румянки, а её щёки тоже будто красками зари вспыхнули. — Как раз впору будет.
Пожухшее, морозом стыда прибитое нутро Держаты расцвело, задышало жарким огнём, она не сводила восхищённо-нежного взгляда со скромно опущенных ресниц Румянки.
— Правда? В самом деле для меня?
— Надевай уже, да мне идти надо, — глуховатым от смущения голосом проговорила девочка. — А то матушка Травица хватится...
Новая рубашка тепло и ласково скользнула на тело юной кошки. Она огладила её на себе ладонями, полюбовалась рукавами, подолом. Вышивка была скромная, но вполне достойно, искусно и уверенно выполненная.
— Благодарю тебя, Румянушка... Голубка моя, — тихим, дрогнувшим от нежности и глубинных чувств голосом прошептала Держата.
Ладошки Румянки легли ей на плечи, и она, не веря своему счастью, скользнула руками по её тоненькому, как молодая ивушка, стану. Объятия сомкнулись, губы притянулись к губам и слились во взаимной несмелой ласке, а на каменной кладке недостроенного дома замерцала тёплая золотистая волшба, ловя отголоски их молодой любви.
*
Вот и отгуляла, отшумела свадьба... На крыльях молодого лета прилетела она, всех закружила, завертела, опьянила да и по домам распустила. Косана в синем длиннополом кафтане с золотой вышивкой и в красных сапожках бродила по дорожкам сада, вдыхая вечерний воздух и любуясь последними лучами зари. Белая свадебная накидка струилась ей за спину, схваченная на голове богатым жемчужным очельем, а дома её ждала шитая бисером шапочка, сеточка-волосник с жемчугами и белый платок, каким повязывали голову женщины после свадьбы. Открытые девичьи волосы — знак свободы и ожидания любви, а покрытые — знак семейности. Кошки тоже редко ходили с непокрытыми головами; летом шапки были облегченные, без меха, но с богато вышитыми отворотами-околышами. А оружейницы круглый год носили чёрные барашковые шапки. Весело и широко, изобильно свадьба отгремела; княгиня Драгослава, конечно же, опять поразила всех своей щедростью. На праздничные столы она поставила осетрину и белужатину, икру и дичь, а также множество прочих богатых яств, а уж мёда хмельного было — просто залейся. Что уж тут скажешь: любила белогорская правительница свой народ порадовать, дарить ей нравилось гораздо более, нежели получать. Вместе с ней на праздник пришла и её наречённая избранница, Радоня. Семья её не сразу и узнала в богатом наряде, а саму девушку её роскошное княжеское одеяние смущало и было ей непривычно. Однако шло оно ей как нельзя лучше, лишь подчёркивая и обрамляя её богатую природную красу, как золото или серебро обрамляет драгоценный камень. Князь Ворон, как и обещал, придумал способ опосредованно присутствовать на празднике. На руку к Косане села знакомая белая птица, и из её раскрытого клюва полился голос князя-кудесника: «Милая Косанушка, хоть лично я прийти на твою свадьбу не могу, но мой старый друг донесёт до тебя мои слова. Моё сердце согрето твоим счастьем, озарено светом твоей радости. Пусть в этот день начнётся твоя дорога, полная счастья, тепла, радости и света Лалады. Да хранит богиня тебя, твою избранницу и ваше дитятко». Выслушав эти слова со слезами на глазах, Косана не утерпела — повернула перстень и очутилась в чертоге князя-кудесника. В следующий миг её светлое и яркое, красивое свадебное убранство соприкоснулось в объятиях с его траурным одеянием. «Благодарю тебя, благодарю, батюшка, — со светлыми и сладостными слезами лепетала она, прижимаясь к его груди. — За всё твоё добро, за твою помощь, за твоё родительское тепло... Ты мне стал роднее, чем мой настоящий отец... Ты теперь мой батюшка, а не он...» «Счастья тебе, дитятко моё», — ответил он, поцеловав Косану в лоб и окутав печальной нежностью своего взора. Он знал, что ему суждено пережить и эту свою дочь, как когда-то он пережил Свободу, но ничего поделать он уже не мог. «Мой старый друг останется на празднике, — сказал он с улыбкой. — Я буду видеть всё его глазами, как будто сам нахожусь с вами. Уж угостите его хорошенько». «Хорошо, батюшка, — засмеялась Косана. — Накормим досыта!» Вихрем отплясала свадьба, костром отгорела, грозой отгремела. Белый ворон садился на руку или плечо то к одной гостье, то к другой; все его одинаково щедро угощали кусочками мяса и рыбы, но чаще всего он стремился находиться поблизости от Косаны, держа её в поле зрения. Косана знала, что его глазами на неё смотрит её названный батюшка, и улыбалась ему, разговаривала с ним и смеялась. После торжественных слов, вложенных в его клюв князем-кудесником, он больше ничего не произнёс, но княжна беседовала с ним так, будто это был сам хозяин лесного чертога. Она знала, что тот слышит её. И Огнемира, и Стоислава, и прочие члены семейства оружейницы передали князю Ворону привет через белую птицу, поклонились и поблагодарили за всё добро и помощь, которую он столь щедро оказал. Меньшата с Наградой с восторгом носили белого ворона на руке и кормили его мясом. Присутствовал ворон и на обряде бракосочетания — сидел на плече у Косаны, когда матушка Благомила венчала их с Огнемирой светом Лалады. Верховная Дева знала, чей это посланник, и с улыбкой поклонилась ему. Но всё заканчивается, подошёл к концу и праздник. Утихла музыка, убрались столы, остатки кушаний гости разобрали по домам. Косана нежно простилась с белым вороном и отпустила его. А сейчас она бродила по дорожкам сада в ожидании ещё одной очень важной и дорогой её сердцу гостьи. На заборе висел заранее приготовленный кафтан без вышивки — старый рабочий кафтан Стоиславы. Он был короче нарядного кафтанчика Косаны, вышитый подол выглядывал из-под него, но княжна всё продумала: свадебный кафтан она собиралась, едва завидев матушку, сразу снять, а полы длинной рубашки подоткнуть за пояс. Так одёжа оружейницы и спрячет все вышивки. На крыльцо вышла Огнемира, переодевшаяся в свою старую одежду, в которой она пришла в Белые горы. Этот наряд когда-то создали для неё в чертоге князя Ворона его колдовские светлячки-помощники; вышивка на рубашке была, но не белогорская — обычная. — Не приходила ещё матушка? — спускаясь с крыльца и подходя к Косане, спросила она. Та покачала головой, с тревожным ожиданием глядя вдаль. Уже понемногу смеркалось, но раньше княгиня Гледа прийти всё равно не смогла бы из-за особенностей своего зрения. — А если она не придёт? — проронила Косана, с зябкой грустью прижимаясь к Огнемире. Та, обнимая молодую жену за плечи и целуя в висок, сказала: — Придёт, ягодка. Она же обещала. Сад одевался прозрачно-голубым сумраком, на западном краю неба румянилась гаснущая заря. Услышав топот копыт, Косана вздрогнула и вскинула глаза: по улице к ним ехал чёрный всадник на чёрном коне. С тревогой и недоумением княжна всматривалась и не могла понять, кто это... Одежда — с головы до ног чёрная: высокие чёрные сапоги, чёрные перчатки с раструбами, плащ того же траурного цвета, такая же шапка с меховым околышем. Всадник остановился, немного не доезжая до калитки. — Это твоя матушка, ягодка, — шепнула Огнемира, беря приготовленный кафтан и помогая Косане облачиться. Та на миг застыла, уставившись недоумевающими глазами на гостя, а потом заторопилась: сначала впопыхах надела одежду Стоиславы поверх своего свадебного наряда, потом вспомнила, что подол виден, сняла нарядный кафтан, подоткнула рубашку за пояс и только после этого облачилась в мешковато сидящий на ней кафтан оружейницы. Чёрный всадник наблюдал за этой суетой издали, и его глаза мерцали холодными жёлтыми огоньками. Огнемира тем временем открыла калитку, вышла на улицу и поклонилась. — Добро пожаловать, государыня Гледа, — учтиво молвила она. — Проходи, прошу. Чёрный всадник соскочил наземь, привязал коня за уздечку к росшей за забором молодой рябинке и вошёл в калитку, на ходу снимая перчатки. Остановившись перед недоумевающей Косаной, он сказал со знакомой звериной хрипотцой: — Здравствуй, милая. Вижу, ты сомневаешься, я ли это... Я, радость моя. Жёлтые огоньки глаз были знакомыми, а лицо матушки Косана узнала не сразу: поросль на её щеках была ровно и коротко подстрижена. Пряди волос из-под шапки виднелись тоже короткие, лишь отчасти прикрывающие шею, и Косана приглядывалась к ним, пытаясь понять: матушка просто убрала волосы под шапку или остригла их? Шаг навстречу друг другу — и княжна очутилась в крепких объятиях, а в её щёки впивались жёсткие губы. — Красавица моя родная... Как ты прекрасна сегодня! — хрипловато и нежно шептала матушка. Косана обнимала её и ворошила пальцами волосы: нет, не заправлены под шапку, а беспощадно обрезаны, и наряд на матушке был мужской. Что-то в этом было тревожащее, грозное, а ещё этот конь... Чёрный, как уголь, с шелковисто лоснящимся телом, длинногривый и длиннохвостый, с мохнатыми щётками на ногах, а глаза мерцали голубыми огоньками. — Я рада тебя видеть, матушка, — пролепетала Косана. — Я ждала, ждала... Уж бояться начала, что ты не придёшь... Матушка сжала её плечи и пронзила своим мерцающим в сумраке взором. — Я ведь обещала прийти, счастье моё. Как я могла нарушить слово? — Она перевела взгляд на Огнемиру и проговорила: — Значит, это ты и есть, дочь Огуни? — Я самая и есть, государыня, — поклонилась Огнемира. — Рада видеть тебя в здравии. — Тебя не узнать, — задумчиво проговорила Гледа. И добавила с усмешкой: — Впрочем, как и меня. Вот он, значит, какой — сокол ясный... — Соколинка, матушка, — с улыбкой шепнула Косана. — Но самая ясная, самая родная и ненаглядная. — Да уж вижу, — усмехнулась княгиня-волчица. И добавила серьёзно: — За крепость моего молчания не бойтесь. От меня Роинге ничего никогда не узнает — ни по моей воле, ни против неё. Она — наш общий враг. Хоть я обличьем и стала походить на неё, но не одного мы с нею поля ягоды, не одного! — Мы знаем, матушка, — заверила Косана. — И в том, что ты — с нами, ни мгновения не сомневались. Прости, что в дом не зовём... Там кругом вышивки. Гледа кивнула. — Знаю, милая, поэтому на приглашение и не рассчитываю. Дверь приоткрылась, и на крыльце показалась Веснянка, одетая в великоватый для неё зимний кафтанчик Награды, не украшенный никакими вышивками. В руках у неё был поднос с тремя пузатыми чарками, полными мёда-вишняка. — Государыня Гледа! — дрожащим от волнения голоском произнесла она. — Меня послали от лица... от лица всего семейства... с поклоном к тебе. Мы знаем, что ты не можешь войти, но без угощения оставлять тебя нехорошо. Отведай сего праздничного питья! — И добавила вполголоса, обращаясь к Косане: — А тебе матушка Травица велела чарку со всеми взять, но не пить, а только губы обмакнуть. — Передай от меня благодарность уважаемому семейству за угощение, — чуть улыбнулась княгиня-волчица, беря чарку. Гледа с Огнемирой выпили, а Косана только пригубила из своей чарки. Возвращая пустой сосуд на поднос, Гледа сказала девочке: — И ещё, милая, передай мою особую благодарность матушке Травице за её материнскую заботу, которой она окутала мою дочку. Я бы сама лично ей в ноги поклонилась и ручки поцеловала, но увы — мне не войти в дом. — Я передам, государыня, — ответила Веснянка. — Слово в слово. — Прекрасный мёд, — сказала Гледа. — Ещё раз благодарю за угощение. — И спросила, обращаясь к Косане с Огнемирой: — Это и есть ваша приёмная дочурка? Те кивнули. Веснянка с подносом уже собралась юркнуть в дом, но княгиня мягко поймала её за плечи. Не поворачивая её лицом к себе, она склонилась и сзади поцеловала её в щёчку. — Всё, ступай, — шепнула она. Веснянка скрылась за дверью, а Гледа, медленно ступая по дорожке, обводила взглядом сад. — Хорошо у вас тут, уютно, — проговорила она, глядя поверх яблоневых крон сквозь задумчивый прищур. — Матушка, а хочешь взглянуть на наш новый дом? — осенило Косану. — Он, правда, ещё строится, но уже сейчас видно, какой он будет прекрасный! Он здесь, недалеко... — Что ж, рада буду взглянуть, — согласилась Гледа. Они вышли за калитку. Косана с удивлением наблюдала за матушкой, которая отвязала своего великолепного коня и птицей взлетела в седло, точно всю жизнь, с малых лет в нём сидела. Та усмехнулась: — Я ещё до замужества верхом ездила, милая. И оружием владеть обучалась, но после свадьбы пришлось забросить, потому что негоже жене скакать в седле и стрелять из лука лучше мужа своего... — Эти слова она произнесла, блеснув насмешливым волчьим оскалом. — В юности любила я забавы ратные, удалые, да только готовили меня к замужеству и учили быть девицей, хозяюшкой и рукодельницей. Хорошо учили, основательно... И научили-таки. На поясе у неё висел кинжал в чёрных ножнах, украшенных серебристым чернёным узором, а к седлу приторочен лук в чехле и колчан со стрелами. Косана и не знала всего этого, а матушка прежде об увлечениях своих юных лет не рассказывала. Теперь замужество было позади — может, потому и чёрный наряд она выбрала, поскольку считала себя вдовой... А зверь, поселившийся внутри, освободил всё, что она прежде любила, тогда как всё привитое воспитанием слетело, как шелуха. С совсем иной, новой стороны открылась Косане родительница. Может быть, сейчас та и была настоящей, самой собой? С этими мыслями Косана поглядывала задумчиво и озадаченно на всадницу в чёрном: в этой суровой, стройной, сильной воительнице уже невозможно было узнать ту матушку, к которой она привыкла за всю свою жизнь... Огнемира обняла молодую супругу за плечи, и они пошли вместе к месту стройки, а Гледа ехала рядом с ними шагом. — Жаль, охотиться я не научилась в юные годы, — вздохнула она. — Я просила батюшку меня на охоту брать, но он не соглашался. Вот потому мне и туго в лесу пришлось поначалу. Но потом — ничего... Жрать захочешь — всё освоишь. Пришлось пройти жестокую науку... О жестокости пройденной ею лесной школы говорил почти изгладившийся шрам через бровь, да и чёрная одежда скрывала под собой немало рубцов. А ещё волчья суть роднила её с Огнемирой, и это особым, удивительным образом согревало Косане сердце. Вроде она должна была горевать об обращении матушки в зверя, но вот странность! Их с Огнемирой общность ей теперь даже нравилась. Может, это прозвучало бы дико и кощунственно, но... матушке шло быть волком. Она была прекрасной и грозной в своём нынешнем облике. Тем временем они добрались до участка. Там уже появился колодец и ограда из камня и дерева, а стены дома были возведены до самой крыши, стропила которой тоже наметились. Внутри просматривалась домовая печь, уже соединённая с тепловой сеткой дома. Гледа спешилась, привязала коня к забору, и они вошли в ограду. — Вот тут у нас будет сад и огород, — окинув широким движением руки пространство около дома, сказала Косана. — Благодаря белогорской садовой волшбе деревья и кусты вырастут очень быстро... Осенью мы с матушкой Травицей нарежем черенков, укореним их волшбой и посадим. Саженцы будут совсем молоденькие, поэтому в первую зиму им понадобятся защитные колпаки из волшбы. Так они и перезимуют под ними, а весной мы их разбудим и тронем в рост. Садовая волшба — это настоящее чудо! К концу своего первого лета яблоньки будут уже как четырёхлетки! Пошли в дом, матушка, мне не терпится тебе показать, как там всё внутри! Они зашли в нижнюю часть. Косана рассказывала и показывала, где какие комнаты будут, а Огнемира высекла из пальцев небольшой огонёк для освещения и носила его на ладони. Косана показала домовую печь и поведала матушке об её удивительном устройстве, после чего они поднялись наверх и вышли на гульбище, уже обнесённое каменными перилами с изящно выточенными балясинами. — Отсюда можно любоваться садом, а в хорошую погоду и стол накрывать, — сказала Косана. — Посмотри, какой прекрасный вид! Вдали дремали в синей дымке горные вершины с белыми шапками, уже взошёл тонкий серпик месяца. Воображаемый сад, который княжна уже чётко представляла себе, зная, где и что будет расти, тихонько и сонно вздыхал кронами в лёгком ветерке. — Прекрасно, радость моя. — Матушка обняла Косану за плечи и вжалась губами в её щёку, а её волчьи глаза таинственно мерцали отблесками огонька Огнемиры. — Я рада за вас, моя красавица... Пусть вам живётся счастливо в этом доме. Напоследок они прогулялись к реке. Одной рукой Гледа держала своего коня под уздцы, вторая переплелась пальцами с рукой Косаны. Княжна спросила тихо, тревожно: — Матушка... Твой новый облик меня беспокоит. Для чего ты так оделась и волосы подстригла? — Так надо, милая, — ответила та. — Для одного дела. — Какого дела, матушка? — ощутив нутром холодок тревоги и страха, пробормотала Косана. — Что ты задумала? Я ведь просила тебя... Не подвергай свою жизнь опасности! В её голосе дрогнули слёзы, и матушка, отпустив коня, крепко обняла её уже обеими руками, вжималась жёсткими губами в щёки и шею. — Не бойся, моя родная... Не бойся, — хрипловато шептала она. — Всё будет хорошо. Обещаю тебе. — Взяв лицо Косаны в свои ладони, она коснулась её губ своими. — Я и сама ещё хочу пожить и увидеть, как растёт ваше дитятко. Косана всхлипывала, обняв матушку и уронив голову ей на плечо, а та успокоительно поглаживала её по спине и волосам. Когда они вернулись к калитке дома Стоиславы, уже совсем стемнело, а в окнах горницы ещё теплился свет: там ждали их, не ложились. Ладонь Гледы нежно скользнула по животу Косаны. — Уже поздний час, милая... Вам с дитятком пора отдыхать. Мне тоже... пора. Это тихое «пора» коснулось сердца Косаны холодным и тоскливым дыханием прощания, и она зажмурилась, безуспешно пряча под веками слёзы. Матушка крепко поцеловала её в щёки, в лоб и в губы. — Ну, ну... Всё будет хорошо, я же пообещала. А теперь баиньки, мои родные. Скользнув напоследок пальцами по щеке дочери, она надела перчатки, вскочила в седло, подстегнула коня хлыстом, разогналась и... исчезла в проходе. Перстень носила только она, но конь под нею скакнул туда же. Может, у него на копытах были какие-то особые подковы? Косана не расспросила, постеснялась... А следовало! Уж очень колдовские горели в глазах этого чёрного красавца огоньки, светлые и чистые, как голубые топазы.
