Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Строительство дома началось, когда сошёл снег и земля подсохла — в последнюю треть месяца снегогона, ещё до переселения Радони к избраннице. Рано утром, ещё до ухода оружейниц на работу, в дом постучались; матушка Травица в это время раскладывала по мискам простоквашу, и от громкого стука у неё рука дрогнула и случилось небывалое — она уронила комочек кисломолочной гущи на скатерть. Конечно, поморщилась с досадой, а Стоислава, заметив дрожь супруги, ласково коснулась её руки.             — Ты чего, голубка? Будто какой-то враг на порог пришёл... Откуда ему, врагу, у нас взяться?             — Ох... Да просто стукнуло резко, — выдохнула Травица, подбирая уроненный комочек и слизывая с пальца. — Это, должно быть, оттого что в тягости я... Пужливая стала да дёрганая.             — Ладно, сама открою, — сказала Стоислава.             Конечно, никакой не враг к ним пожаловал, а мастерица-каменщица с тремя ученицами.             — Утро доброе, — поздоровалась она. — Пришли мы к работе приступать, дом возводить. Я — Домарада, а со мной помощницы мои — Вишня, Прислава и Держата.             — Ох, здравы будьте, труженицы! — дружелюбно и гостеприимно воскликнула Травица, подходя и кланяясь. — Не желаете ли простокваши с нами откушать?             — Благодарим, хозяюшка, но мы привыкли сперва дело делать, а потом уж за труды пищей себя награждать, — чуть улыбнулась мастерица.             Роста она была изрядно высокого, на полголовы выше Стоиславы, и великолепного телосложения. Когда она, кланяясь, сняла шапку, на плечо ей упала блестящая косица — пепельно-русая, с холодным светло-серебристым отливом. Тёмные густые брови и такие же ресницы красиво оттеняли прозрачно-серые весенние льдинки её глаз, которые тоже могли показаться не очень-то тёплыми, но лишь до того как она улыбнулась. Кошачья природа очень ярко проступала в её облике, внутри у неё прятался очень крупный и могучий пушистый зверь с пепельно-серой шерстью.             — Хорошо бы переговорить с молодыми, которым в доме жить, — сказала мастерица. — Примерные пожелания помощница мне уже передала, но уточнить никогда не помешает. И на место с ними бы сходить.             — Мы готовы, — поднялась Огнемира. И, взбежав по лестнице в верхнюю часть дома, позвала: — Косана! Ладушка, строительницы пришли! Надо насчёт дома поговорить. Одевайся, солнышко, на место пойдём.             Косана в это время только что закончила одевание и расчёсывала волосы в светлице. Воду для умывания ей прямо в комнату приносила либо Веснянка, либо Румянка: по обычаю, младшие члены семьи должны были прислуживать и помогать старшим.             — Иду-иду, родненькая, — отозвалась она. — Сейчас!             С трудом справляясь с неохватной, пышной гривой золотых волос, она заплела косу, не забыв о помолвочной ленточке. Погода ещё стояла коварная и изменчивая, тепло не совсем устоялось, и она надела лёгкую весеннюю шапочку, которую покрыла сверху платком. Обвязав его вокруг шеи, она надела кафтан, подпоясалась и заспешила по лестнице вниз. Оставалось только в сенях переобуться в сапожки.             Стоислава тоже изъявила желание сходить на место будущей стройки — может, посоветовать или подсказать что-нибудь молодым. Косана, на миг оробев под пронзительным взором льдисто-серых кошачьих глаз мастерицы-каменщицы, овладела собой и поклонилась ей, а также её помощницам. Одна из них ей, конечно, была уже знакома — юная северянка с худыми ногами, Держата.             Шагнув в проход, они очутились на участке. Домарада окинула его цепким взором, обошла вокруг столбиков, которыми были помечены границы будущего дома. Присев на корточки посередине огороженной ими площадки, она для чего-то приложила ладонь к земле и задумалась. Но этого ей было мало: она сняла шапку, скользнула ладонью по черепу и пропустила сквозь охват пальцев свою косицу. Может, это помогало ей думать? Или она ловила какие-то подсказки от Огуни? Косица ведь была связующей пуповиной, по которой шла огненная сила... Одной рукой держа косицу, второй Домарада щупала землю в разных местах площадки. Косана глядела на всё это, как на некое захватывающее таинство, загадочное священнодействие, смысл которого был известен только мастерице.             — Годится, — объявила Домарада наконец, выпрямляясь. И чуть улыбнулась, заметив широко распахнутые от любопытства глаза Косаны: — Это чтоб тебе в твоём доме, милая хозяюшка, хорошо жилось. Не всякое ведь место подходит. Иной раз на пару саженей промахнёшься — и уже не то будет. Земля-матушка — она ведь не только на поверхности разная, она и внутри неодинаковая. Она живая, силушкой дышит, потому и место важно такое подобрать, чтобы силушка дом хорошо наполняла и обитательниц его питала.             А поскольку место они выбирали с Держатой, это была также проверка её работы. Глянув на ученицу, мастерица одобрительно кивнула. А Стоислава заметила:             — Да, у всякого дела свои хитрости есть...             Когда с проверкой места было покончено, стали расположение комнат сверять. Мастерица показала Огнемире уже более подробный и тщательно исполненный чертёж верхней и нижней частей дома. Держата угольком на дощечке набросок делала, а мастерица развернула прямоугольный кусок холста, пропитанный особым составом, который делал ткань пригодной для нанесения рисунков и чертежей. То была смесь мела с водой, вываренным льняным маслом и рыбьим клеем. Этот состав когда-то разработала для землеописательных карт и живописи супруга Смилины, Свобода.             — Ну что ж, глядите, всё ли так, как вам хотелось, всё ли вам угодно, — сказала мастерица. — Ежели что-нибудь не по-вашему, не стесняйтесь, говорите — изменим. Пока дом на холсте нарисован, всё легко поправить и переделать можно. А вот когда уже начнёт в камне рождаться, тогда переделывать хлопотно.             — Солнышко, глянь, всё ли тебе нравится? — Огнемира повернула холст к Косане.             Та прильнула к её плечу и всмотрелась в чертёж.             — А где тут что? — спросила она смущённо.             Комнаты были подписаны сокращённо, а полные названия приводились внизу, под чертежом. В нижней части дома располагалась главная горница с примыкающими к ней сенями, кухня и ещё две небольших комнаты, одну из которых предполагалось использовать как подсобное помещение для хранения различного домашнего скарба; на верхнем уровне — три жилых комнаты со спальными местами и светёлка для рукоделия. Домовая печь находилась в нижней части жилища. Её топка выходила в межкомнатный промежуток, а бока выступали из стен двух соседних комнат. Сбоку к кухне примыкала хозяйственная пристройка, а к западной стене присоединялся зимний хлев для скотины. Ещё по просьбе Косаны вдоль двух соседних стен в верхней части дома были устроены гульбища — крытые площадки наподобие балконов, на которые можно было и выйти из комнат, и подняться по лестнице с земли. Они предусматривались довольно широкими, при желании там можно было и стол на свежем воздухе накрыть, и на лавочках посидеть, садом сверху полюбоваться. Гульбища выступали козырьками над нижней половиной дома и поддерживались столбами. Огнемира с Косаной пока ещё не решили, мостить ли каменные площадки под этими навесами или оставить открытую землю.             Погреба решено было устроить два: один — под самим домом, а второй, более глубокий, с ледником — рядом.             — Всё так, — подтвердила Косана.             — И мне дом люб, — присоединилась к ней Огнемира.             — Хорошо. Значит, так и оставляем, — кивнула Домарада. — Колодец ваш вон там будет. — И она показала на западный угол участка. — Его можно и потом вырыть.             Разумеется, мастерицы-каменщицы знали и расположение подземных вод. Уж если для их пронизывающего взора было открыто внутреннее строение земли под участком, то и воду они, безусловно, видели.             — Много ли воды в том колодце будет? — спросила Стоислава.             — На семью с избытком хватит, — ответила мастерица.             — А хороша ли вода? — желала знать оружейница.             — Там у вас воды Тиши в обычную подземную воду просачиваются, — сообщила Домарада. — Соотношение — где-то девять частей обычной воды и одна часть из Тиши. Чтобы водицу силой Лалады изрядно обогатить, хватит и тридцатой части, а вам, считайте, крупно повезло.             Давным-давно уже упомянутая Свобода составила карту священной подземной реки, потратив на эту работу огромную часть своей жизни; с тех пор исследования продолжались, и карта стала более подробной. Строительницы обязаны были её знать, это входило в их обучение. Где-то Тишь в чистом виде выходила на поверхность источниками, а где-то примешивалась к обычным подземным водам; заполучить такую колодезную воду считалось большой удачей. Если из этого колодца и пить, и мыться, и огород поливать, это ж какая благодать и для тела, и для духа! И для сада процветание — всё будет как на дрожжах расти.             — Добрые новости! — воскликнула Стоислава. — Славный колодец у вас будет, детушки.             Всё согласовали, чертёж будущего дома окончательно приняли. Сперва предстояло заняться земляными работами — вырыть оба погреба и укрепить их пол и стены каменной кладкой, а ту кладку ещё глиняным замком от сырости обезопасить. Для погреба с ледником предусматривалось дополнительное водоотведение, поскольку лёд постоянно подтаивал.             Сила Огуни позволяла строительницам почти не пользоваться какими-либо инструментами в своей работе. Землю они извлекали так: втыкали по границам ямы стальные штыри, пускали по ним силу Огуни, и земля расступалась сама до нужной глубины. Потом такими же штырями разбивали внутренний объём земли на более мелкие части — нарезали его, словно пирог, на куски. Чтобы их вынуть, они воздействовали на них подъёмной силой. Со стороны это выглядело, как волшебство: по мановению руки строительницы кусок земли просто поднимался сам из ямы и опускался в большой и широкий деревянный ящик. В этих ящиках извлечённая земля относилась прочь от места стройки.             Камень строительницы доставляли в виде кубических глыб, которые прямо на месте силой Огуни нарезали на кирпичи нужного размера. Режущий луч выходил из руки каменщицы, пронизывал каменную толщу и раскалывал её с великолепной точностью. Кирпичи выходили с безупречно ровной поверхностью. Размер и вес изначальных глыб, переносимых из каменоломни через проходы, был ограничен, поэтому доставка камня осуществлялась в несколько приёмов, по мере необходимости.             Каменную кладку скрепляли не только строительным известково-песчаным раствором, но и особой каменной волшбой — родственницей волшбы кузнечной. Положив слой раствора, мастерица пробегала по нему кончиками своих чудотворных пальцев, и на его поверхность ложился светящийся узор. Это придавало постройкам особенную прочность и долговечность, а также свойство сохранять тепло или прохладу. Для погреба использовалась «холодная» волшба, а для стен дома — смешанный вид, который работал по-разному в зависимости от времени года и погоды.             Также в постройке использовалось определённое количество стальных прутов, которые закладывали в желобки внутри каменной кладки. Это была тепловая сетка, по которой печь обогревала дом. Стальные пруты делали оружейницы в кузнях; они накладывали на них волшбу, которую строительницы могли связывать между собой при соединении прутов друг с другом.             Оба погреба были готовы через две седмицы. Не забыли строительницы и о продухах — узких ходах для проветривания, а чтоб по ним в погреб не проникали грызуны, входы и выходы были забраны стальными сетками с мелкой ячейкой. Полки для хранения припасов решено было сделать каменными: это хоть и дороже, да зато камень, в отличие от дерева, не гниёт, и устанавливались такие полки раз и навсегда. Дерево хоть и дешевле, но его раз в несколько лет пришлось бы менять.             Трудились строительницы каждый день без пропусков, с утра и до вечера с перерывом на обед. Даже перепадающие порой весенние дождики им не мешали: над погребами были на скорую руку сооружены навесы на столбах, крытые соломой. За две седмицы, пока строились подземные помещения, у тружениц был всего один день отдыха.             Из помощниц самой юной была Держата. В её обязанности входили вспомогательные работы: замешивать раствор, следить за тем, чтобы у строительниц всегда был под рукой камень, а когда копали ямы, она утаскивала прочь ящики с землёй. Подъёмная сила каменщиц была так велика, что они могли на одной руке легко переносить огромные каменные глыбы, точно пушинки. Пока один ящик заполнялся, Держата подхватывала другой, уже полный, над головой и перемещалась с ним через проход к оврагу. Там она его опорожняла и устремлялась назад, за следующим. Люди бы возили землю тачками и тележками, а эта с виду не такая уж могучая ученица в руках таскала, причём бегом. И откуда в столь стройных и поджарых ногах такая силушка необычайная бралась? Ведь весили те гружёные ящики ох как немало! Но по наружности о труженице судить не следовало, она ведь не столько своей телесной силой орудовала, сколько силой Огуни.             Вторая помощница мастерицы, Вишня, была постарше — лет двадцати. Она притаскивала из каменоломни каменные глыбы и резала на кирпичи, вынимала землю из ям, а также вела учёт всем материалам. Исполняла она и иные подготовительные работы, например, делала глиняный замок у погребов. Участвовала она и в создании самой каменной кладки, мастерице оставалось только пройтись пальцами и наложить скрепляющую волшбу. Косица у Вишни была рыжевато-русая, а глаза — желтовато-янтарные.             Приславе было двадцать пять, до получения звания мастерицы ей оставалось два-три года. Она выполняла более сложные работы, в том числе и с использованием волшбы. Это была уже вполне умелая и искусная каменщица, которой Домарада доверяла почти всё то же, что делала сама. Эта молодая кошка с тёмно-русой косицей и голубыми глазами трудилась над домовой печью; больше всего она любила именно создание тепловых «сердец» для жилищ. В целом опытные каменщицы владели всеми видами строительных работ — и дома строили, и печи клали, а при надобности и с деревом умели обращаться, если какие-то части дома выполнялись из него.             На обед мастерица Домарада уходила домой, Вишне и Приславе снедь в корзинках прямо на рабочее место приносили их младшие сестрицы, а Держату никто не кормил. Юная северянка ловила себе рыбу и либо быстро поджаривала на обложенном камнями костровом месте, либо, если времени не хватало, могла и сырьём съесть. Иногда она захватывала из дома какую-то завёрнутую в тряпицу снедь: хлеб, кусок холодного пирога или ломоть китового мяса с жиром, но такое бывало не всегда. Гораздо чаще она заботилась о своём пропитании сама.             Румянка с началом строительства стала брать на себя обязанность по полосканию выстиранных вещей на речке. Никто её не просил, сама вызывалась. И неспроста: её манили очи цвета мышиного горошка, а пока полоскаешь, можно попутно и на стройку заглянуть — поглядеть, как северянка с худыми ногами работает. В самую первую их встречу Держата была принаряжена красиво и празднично, а сейчас носила неказистую рабочую одёжку; её ноги болтались в грубых сапожищах, изрядно великоватых для неё, портки на работу она надевала старенькие, с заплатками на коленях, а туловище предпочитала покрывать рубашкой с оторванными рукавами, которую подпоясывала простой верёвкой. Без рукавов ей, по её словам, было удобнее трудиться. Когда их засучиваешь, они вечно норовят распрямиться, и то и дело их приходится поправлять, что отвлекает и мешает. А когда рукавов совсем нет — красота! Погода уже стояла довольно тёплая, да и шевелиться приходилось немало. Рано утром-то она приходила на работу, конечно, в кафтане, вечером тоже в нём уходила, а днём бегала с открытыми по самые плечи руками. Ох и притягивали они взгляд Румянки! Если ноги юной строительницы не казались особенно крепкими, то под кожей рук перекатывались очень недурные мышцы. Конечно, две другие помощницы и сама мастерица могли похвастаться гораздо более мощными руками, но и сами они были старше и крупнее Держаты.             Лихое перетаскивание Держатой огромных ящиков с землёй произвело на Румянку неизгладимое впечатление. Стоя в сторонке со своей корзинкой, полной выполосканных и отжатых вещей, она заворожённо следила, как юная и с виду далеко не сильная кошка подхватывала ящик, который весил больше её самой, и вскидывала на одной руке над головой. Она держала его так, словно тот был пуховой подушкой, а не содержал в себе дюжину вёдер тяжёлой земли. Шаг в проход — и Держата возвращалась уже с пустым ящиком, чтобы подхватить и унести следующий. Старшие строительницы не обращали на Румянку внимания, поглощённые своим трудом, а вот блестящие и смелые очи цвета мышиного горошка то и дело смотрели в её сторону. Конечно, Держата не переставала при этом неутомимо бегать со своими тяжеленными грузами, так что в лентяйничанье её никто не мог бы обвинить. Взгляд — это ведь дело пары мгновений, но даже пара таких мгновений порой стоила целого дня. Но когда юная северянка, поднимая очередной ящик, подмигнула Румянке, та покраснела, ахнула и бросилась домой. Сердце выпрыгивало из груди.             В другой раз проход вывел Румянку на берег озера, где Держата рыбачила, добывая себе обед. На траве лежала рабочая одежда и валялись сапоги, а сама юная строительница ныряла под воду, добывая рыбу кошачьим способом. Когда она возникла перед Румянкой, с головы до ног мокрая и обнажённая, с крупной рыбиной в зубах, девочка ахнула, зажала себе рот и отвернулась. А Держата, бросив бьющуюся добычу на траву, ловким ударом ножа под жабры прикончила рыбину. Та затихла, а юная кошка не спешила одеваться. Обсыхая на солнышке и ветерке, она занималась чисткой и потрошением. Время от времени её лукавый блестящий взгляд устремлялся в сторону Румянки, которая так и стояла к ней спиной.             — Чего робеешь-то? — усмехнулась она. — Как будто съем я тебя... Я вовсе не тобой, а вот этой рыбкой полакомиться хочу.             — Ты оделась бы, — еле слышно отозвалась Румянка.             — Обожди, обсохну маленько, — ответила Держата. — На мокрое тело одеваться не с руки.             Румянка хоть и стояла спиной, но перед глазами у неё застыла картинка, которую она успела увидеть на миг: лёгкая, точёная, вся из одних мышц вылепленная фигура с капельками воды на коже и блестящей на солнце загорелой лысиной. Грудь маленькая, с розовыми сосками, живот — поджарый и плоский, с бугорками мышц, под пупком — золотисто-русый курчавый треугольник. Под кожей рук — веточки жил, шея сильная и гибкая, а босые ступни — длинные, с высоким подъёмом и подвижными лучами косточек, которые шли к пальцам. Ни капельки лишнего жира, одни мышцы — с виду небольшие, но очень тугие, стальные, дышащие силой огненной матери. Как, оказывается, много успела Румянка разглядеть!             — Ты чего пришла-то? — спросила Держата, ополаскивая очищенную и выпотрошенную рыбину в воде.             — Я... Я одёжу выстиранную полоскала, — пробормотала девочка.             — Так полощешь-то ты на речке, я знаю, — усмехнулась Держата. — А сюда зачем пожаловала?             Правдивый ответ был: «На тебя поглядеть», — но разве могла Румянка в этом признаться? Её щёки и так пылали полевыми маками, она то и дело облизывала сохнущие губы. А Держата, бросив рыбину наземь и обсушив нож о траву, вложила его в кожаный чехол.             — Ты плохо отжала, — в щекочущей и горячей близости от уха девочки мурлыкнул её голос. — Глянь, у тебя с корзины течёт.             Румянка и правда так торопилась, что выжимала едва-едва и бросала мокрые вещи в корзину впопыхах. Отчего же была нужна такая спешка? А чтобы матушка Травица не спросила, чего это Румянка так долго копалась и где пропадала. А она вовсе и не копалась, просто часть своего времени тратила совсем на другое.             — Давай, отожму как следует, — предложила Держата и взялась за ручку корзины.             — Не надо, — дёрнулась Румянка.             — Да ладно, чего ты? — усмехнулась молодая кошка. — Тебе, видать, силёнок не хватает. Давай, помогу, мне не трудно.             Может, это солнце слишком припекало, а может, у Румянки от чего-то другого голова поплыла. Она отпустила корзину и села на траву, взволнованно дыша и стараясь не смотреть в сторону Держаты. Она только слышала её дыхание и звук отжимаемой воды.             — Ну вот, другое дело, — сказала наконец молодая кошка, уложив вещи в корзину и поставив её рядом с Румянкой.             Она наконец оделась, и девочка решилась бросить осторожный взгляд в её сторону. Держата всунула ноги в свои сапожищи и немного отжала всё ещё влажную косицу.             — Время есть, успею ещё рыбину поджарить, — сказала она.             — А отчего ты домой обедать не ходишь? — спросила Румянка.             — У нас семья большая, нас одиннадцать сестриц, две старшие уж супругами обзавелись и детками, — ответила юная строительница. — С нами ещё две бабушки живут и две тётки — сестрицы родительницы Болеборы, тоже с супругами и детьми, двоюродницами моими. Итого — тридцать одна родственница под одной крышей. Когда я прихожу, уже частенько всё подъедено, — с усмешкой добавила Держата. — Оно так всегда бывает: клювом прощёлкаешь — тебе ничего и не достанется. Особенно, когда ты младшая... У нас же по старшинству всё распределяется. Сперва старшим, потом младшим...             — А у нас не так, — удивилась Румянка. — Матушка Стоислава всегда заботится, чтоб всем еды досталось — и взрослым, и детям.             — Во всяком доме свои порядки, — пожала плечами Держата. — Да и не дитё я уже, сама о себе позаботиться могу. Уж рыбалкой я точно себя прокормлю, а на ужин калач да каша мне всегда достанется.             Они перенеслись к стройке: там у Держаты был обложенный камнями очаг, где она поджаривала себе рыбу. Вишня с Приславой, сидя на траве, обедали принесённой сестрицами снедью из корзинок, а мастерица, как всегда, удалилась к себе домой для дневной трапезы.             — Как же вы все в одном доме живёте? — полюбопытствовала Румянка, наблюдая за пляской пламени очага.             Держата насадила рыбину на вертел и разместила над костерком.             — А вот так. У нас, на Севере, большие-пребольшие дома строят, не чета вашим, — сказала она. — Много народу может поместиться. Бывает, по четыре поколения живут вместе: прабабки, бабки, родительницы и дети. У нас ещё не самая большая семья, в иных домах по сорок едоков живут... Попробуй-ка, прокорми такую ораву! Представляешь, сколько стряпни?             — Да уж, — понимающе покивала Румянка, представив, каково это — жить в одном огромном доме... втридцатером!             — Вот то-то и оно. — Держата поворачивала рыбину над огнём для равномерной прожарки, и та уже начала издавать вкусный запах. — Потому я и стараюсь никого не объедать. Когда могу сама себе пищу добыть — добываю, чтоб обузой не быть. Родительница Болебора и так много за мою учёбу заплатила. А когда у тебя есть ремесло, которое тебя кормит, ты никогда не пропадёшь! Ну а себе-то я, конечно, уж свой дом поставлю, а то тесновато у нас стало.             Рыба поджарилась, и Держата принялась за еду, а Румянка сидела рядом на траве. Вишня, достав из своей корзинки калач и разломив пополам, позвала:             — Эй, Держата! На, калача поешь. Мне сестрица лишку из дома принесла.             — Благодарю, Вишенка, я рыбой сыта! — ответила юная кошка весело и приветливо.             — Гордая, ишь ты, — хмыкнула та.             Тем временем вернулась с обеда мастерица Домарада, а это означало, что перерыв подошёл к концу. Держата как раз успела доесть свою рыбину и закопать косточки в золу.             — Ну всё, работать пора, — сказала она, вставая и протягивая Румянке ладонь. — Да и тебя уж дома хватились, поди.             Румянка, уцепившись за её руку, тоже поднялась на ноги, взялась было за свою корзину, но поняла, что попалась: обладательница невообразимых глаз цвета мышиного горошка сжала её руку своими сильными горячими пальцами. Качнулась и поплыла у Румянки земля под ногами, кое-как устояла она.             — Пора мне, — сипло прошептала она. — Пусти же...             Сказала «пусти», а у самой же и похолодело сердце от грусти, когда хватка горячих пальцев разомкнулась. Она шагнула в проход и вернулась домой, к своим заботам и хлопотам, но весь остаток дня вспоминала ту ошеломительную картину: капельки воды на обнажённых плечах, веточки жил под кожей рук; сильные и ловкие, загорелые пальцы, орудующие ножом и покрытые серебринками рыбьей чешуи.             Эта картина стояла у Румянки перед глазами и вечером, когда она уже легла в постель. Долго она, закрыв глаза, вспоминала все подробности этой встречи, их с Держатой разговор — весь, от начала до конца... Мурлычущие слова над ухом: «Ты плохо отжала». Такие негромкие, но жаркие, словно бы обнимающие за плечи, щекочущие кошачьими усами. Так хорошо, уютно было сидеть у горящего очага вместе, а рука сама тянулась почесать за пушистым ухом... Или дотронуться до гладкого загорелого черепа. Лилово-синий взор из-под густых, загнутых вверх ресниц, ямочка на подбородке, румянец на скулах, яркие и чувственно-пухлые, блестящие от рыбьего жира губы. Ничего зазорного в худобе ног Держаты Румянка теперь не находила: те состояли целиком из тугих мышц, наполненных пружинистой силой. Удивительно: сама лёгкая, а такие ящики подымала! В каждом пудов по девять-десять...             Утром Румянка обратилась к матушке Травице с просьбой:             — Матушка, сложи в корзинку немножко снеди какой-нибудь, я Держате обед отнесу.             — А её что, дома не кормят? — хмыкнула родительница.             — Не кормят, — вздохнула Румянка. — Она сама себе рыбу на обед ловит.             — Как это так? — удивилась матушка Травица. — С её слов я поняла, что семья у неё не бедная...             — Так у них в доме тридцать одна родственница под одной крышей живёт! — сообщила Румянка. — Она когда домой приходит, там уж всё другими съедено! Вот и кормится сама, как может...             — То-то я смотрю, лытки у неё худющие, — проговорила матушка Травица, качая головой.             Румянка чуть не воскликнула: «Видела бы ты её без одёжи!» — но вовремя прикусила язык. А родительница уже тем временем накладывала в корзинку пирожков с квашеной капустой, луком и сушёными грибами, блинов с солёной сёмгой, а на сладкое добавила калач, разрезанный надвое и внутри намазанный сливочным маслом и вишней в меду. А чтоб жажду утолить — крынку кваса холодного, из погреба.             — На, отнеси этому недокормышу, — сказала она, вручая Румянке корзинку. И, качая головой, неодобрительно прищёлкнула языком: — Это что ж у них за семейство такое? Родное дитё — и не кормить!             «Недокормыш? Видела бы ты, матушка, какие руки у неё сильные!» — чуть не вырвалось у Румянки, но она снова смолчала. Взяв корзинку, она перенеслась на стройку, где как раз заканчивали работу, чтобы сделать перерыв. Сестрицы уже принесли обед Вишне и Приславе и стояли, по-приятельски беседуя меж собой. На Румянку они глянули без особого любопытства. Одна, правда, всё-таки спросила:             — А ты кому обед принесла?             — Я... Я — ей. — И Румянка кивком показала на Держату, у которой руки были по локоть перемазаны раствором, а череп блестел от пота.             — Сестрица твоя, что ль? — спросила одна из девушек.             Румянка сначала кивнула, а потом замотала головой. Несуразно вышло, и девушки засмеялись:             — Так сестрица иль кто?             — Ну всё, обед, — тем временем зычно прогудел голос мастерицы Домарады.             Она ушла домой, а Вишня с Приславой принялись умываться: сестрицы поливали им на руки из ковшика, а те плескались, разбрасывая брызги во все стороны. Держата, заметив Румянку, подошла. Кивнув на корзинку, прикрытую полотенцем, спросила:             — Что это там у тебя? На одёжу не похоже...             Румянка отвернула полотенце и несмело пролепетала:             — Это... тебе. Поешь.             Держата нахмурилась, сурово сжала губы.             — Что ты... Не надо, благодарю. Я и сама прокормлюсь.             Румянке вспомнилось слово, брошенное Вишней, когда юная строительница отказалась от калача: «Гордая». В груди тепло и пронзительно ёкнуло, к глазам подступила солёная влага, а ладонь сама легла на руку Держаты повыше локтя — туда, где проступала мышца. Когда рука висела расслабленно, мышца была мягкая, но от прикосновения Румянки под кожей заходили каменно-твёрдые бугры.             — Я... Я от всего сердца, — подкрепила Румянка свою ласку проникновенными словами. — Поешь... Пожалуйста. Не обижай меня...             Суровое выражение на лице Держаты смягчилось, лилово-синие глаза замерцали пристально-ласковым, жарким огнём.             — Ну, коли от всего сердца, то ладно, — усмехнулась она. И, заглянув в корзинку, добавила: — Тут много, мне одной не осилить. Если разделишь обед со мной, так и быть, поем.             — Тебе умыться и руки помыть надо, — просияв, озаботилась Румянка. — Я принесу водицы!             — Ничего, я и сама окунусь, — ответила та, двинув бровью. И исчезла в проходе.             Румянка с корзинкой устремилась следом за ней и очутилась на берегу вчерашнего озера. Держата уже сбросила сапоги и безрукавную рубашку, следом на траву полетели портки, и Румянка, вспыхнув, отвернулась.             — Может, искупаешься со мной? — снова горячо и щекотно мурлыкнул голос Держаты возле уха.             Румянка зажмурилась и замотала головой.             — Нет, — пропищала она.             — Ну, как хочешь, — усмехнулась Держата.             Она бросилась в воду и принялась плавать, а порой и ныряла надолго. Пока Румянка сидела на траве, раскладывая на скатёрке яства из корзинки, юная кошка поймала пять крупных рыбин. Сложив их в опустошённую корзинку, она сказала:             — Матушке отнесёшь. Скажешь — благодарность от меня за обед.             Обсыхая нагишом, она уселась рядом и потянулась всем своим точёным, сильным и гибким телом, хрустнула суставами, огладила ладонями череп, отжала косицу. Румянка, пламенея пунцовыми щеками, всё-таки время от времени скашивала бегающий взгляд в её сторону, но не выдерживала и пары мгновений — снова отворачивалась.             — Всё-таки подходящее имечко тебе дали, — клыкасто рассмеялась Держата.             Румянка вздрогнула и тихо ахнула: та легонько дотронулась пальцами до её щеки, скользнула вниз по шее. Напоследок погладив плечо, Держата выудила из кучки самый румяный пирожок и сразу отхватила половину своей клыкастой пастью.             — М-м, а блины с чем? — с набитым ртом спросила она. Дожевав и проглотив, она отхватила и половину блина с начинкой, с удовлетворением кивнула. — Сёмга! Знатная рыба, кто ж её не любит! Солёная мне даже больше люба, чем печёная. — Прожевав, она определила: — Из нашего моря сёмушка! У наших рыболовов брали?             — Да, мы иногда на Севере сёмгу покупаем, когда самим рыбачить некогда, — ответила Румянка. Исполняя обещание разделить с Держатой обед, она взяла пирожок с капустой и отщипывала маленькими, мышиными кусочками.             — Ты ешь, ешь как следует, — приговаривала юная каменщица. — Чего клюёшь, как пташка? Или ты думаешь, будто бы девицам хорошо кушать стыдно? Глупости! На матушку свою глянь... Вот так кушать надо! Чтоб красивая была... со всех сторон. А будешь птаху из себя изображать — щёчки побледнеют! — И добавила, многозначительно понизив голос: — И обнять тебя будет не за что. Плоская будешь, как доска.             Румянка не знала, то ли ей смеяться хотелось, то ли швырнуть в Держату чем-нибудь тяжёлым. Отворачивая пылающее огнём лицо, она переводила дух, чтоб не подавиться пирожком.             — Фу, ну ты и бесстыдница, — прошипела она.             — Говорю, что думаю! — И Держата отправила в клыкастую пасть блин целиком.             По правде говоря, проголодалась Румянка изрядно: вставали у них в доме рано, утром плотно есть было не принято, а потому обеда всегда ждали с нетерпением. И пирожки, и блины один за другим исчезали в ненасытной кошачьей пасти, так что следовало поторапливаться, жевать пошустрее. А то, по выражению Держаты, клювом прощёлкаешь — и голодной останешься.             — А это что за красота? — наконец обратила Держата внимание на калач. Сняв с него верхнюю румяную крышечку, она обнаружила щедро намазанный матушкой Травицей слой масла и вишни в меду. — Ого! Балуешь ты меня, Румянушка... Кусочек этого яства дивного я, пожалуй, так и быть, отведаю, а остальное ты кушай. — И опять добавила с игривой многозначительностью: — Чтоб вот такие же сдобные выпуклости росли там, где надо!             Румянка, делавшая в это время глоток кваса, булькнула в кружку, а Держата клыкасто засмеялась.             — Прекрати дерзости говорить! — И Румянка стукнула кулачком юную пошлячку по плечу. — И оденься уже! Ты давно обсохла.             Она ни за что не призналась бы, что вот эта прямота задевала у неё внутри какую-то очень звучную струнку, и всё так и пело, так и звенело в ней. Калач они съели напополам, Держата напилась кваса и принялась одеваться.             — Передай от меня поклон и благодарность матушке, — сказала она, кивая на корзинку с рыбой. — За добро я привыкла платить добром.             Рыбины были большие и увесистые, в длину не меньше локтя (мера длины около 54 см — прим. авт.), с серебристой чешуёй. Румянка вспомнила их название — сиг. Сёмгу, конечно, у них в семье любили больше всего, но и к сигу относились благосклонно. Увидев содержимое корзинки, матушка Травица с одобрением проговорила:             — Отборные какие... Это кто добыл?             — Держата, — ответила Румянка. — И ещё она велела тебе поклон передать. За обед.             — Ну, славно, — похвалила родительница. И с усмешкой спросила: — За стол-то чего не пришла? Без тебя отобедали... Матушка Стоислава про тебя спросила.             — Держате одной всей снеди не осилить было, мы с ней вместе ели, — призналась Румянка, ощущая щеками прилив жара.             Матушка Травица глянула на неё проницательно, но не сердито, с затаённой усмешкой в глубине зрачков. Ни корить, ни ругать Румянку она не стала, проронила только:             — Ну-ну...             Что сие загадочное высказывание означало, девочка не вполне уловила. Но не осерчала матушка — и то ладно.             Вечером, помывшись и переодевшись, родительница Стоислава села за стол. Румянка деловито бегала, ставя посуду и кушанья, а сама внутренне подрагивала, ловя на себе взоры пронизывающих синих очей родительницы. Улучив миг, когда Румянка поставила очередную посудину, та поймала её за руку.             — Погоди-ка, попрыгунья... Иди сюда.             Могучей руке родительницы Стоиславы невозможно было противиться. Но влекла она не грубо, силу свою соразмеряла, ведь пальцами сжимала не молот кузнечный, а хрупкую и нежную руку дочки. Миг — и Румянка очутилась у неё на коленях, но не растерялась — обняла, приласкалась, носиком в щёку ткнулась и поцеловала. Родительница усмехнулась.             — Ласкуша экая... Чего это ты ластишься, стрекоза? — И сама чмокнула дочку в щёку, скользнула по волосам шершавой рабочей ладонью.             — А просто так... Оттого что люблю тебя, матушка Стоислава, — сказала Румянка и прильнула щекой к щеке оружейницы.             — В обед где пропадала, гулёна? — Одной рукой надёжно прижимая девочку к себе, второй Стоислава поймала её подбородок, испытующе заглянула в глаза.             Невозможно было лукавить под этим пронизывающим взором, он сам из души правду выуживал, точно крючок рыболовный, и Румянка пробормотала:             — Я Держате обед на стройку относила. Матушка Травица много снеди в корзину наложила, на двоих хватило. Вот вместе и отобедали.             — Хм, Держата, — сдвинула брови Стоислава, припоминая. — Это которая? Самая младшая, что ли?             Румянка кивнула, пытаясь за сжатыми губами хоть что-нибудь удержать, не всё выбалтывать. Уж про то, как юная кошка нагишом обсыхала, точно рассказывать не следовало! Накрепко надо было молчать, а то быть беде...             — А ей что, обед принести некому? — спросила Стоислава, неотступно ловя ускользающий взгляд дочки. — Чего зарделась, егоза? А ну-ка, на меня гляди!             Спастись от всевидящего голубого луча можно было только уткнувшись родительнице в плечо лицом в очередном порыве ласки.             — Некому, матушка Стоислава, — приглушённо пробубнила девочка. — Никто её не кормит, у неё семья огромная, объедать родных она не хочет. Вот сама себе рыбу на обед и ловит.             — Что сама себя в уже столь юные годы кормит — это похвально, — сказала Стоислава. — Значит, к независимости стремится. Всё верно, так оно и должно быть. А ты, значит, о ней позаботиться захотела?             — Мастерица Домарада на обед домой ходит, другим её помощницам сестрицы обеды носят, — в своё оправдание объяснила Румянка. — А Держата одна-одинёшенька, как сиротка! Не должно так быть! Несправедливо это...             Её голос предательски дрогнул, а намокших глаз не видно было — прятались они в рубашке родительницы.             — Вон оно что, — промолвила Стоислава, поглаживая дочку по лопаткам. Её большая рабочая пятерня почти всю узенькую спинку девочки накрывала, лаская. — Что ж, коли так, пусть к нам в дом на обед ходит.             — Матушка Стоислава! — обрадованно воскликнула Румянка, поднимая посветлевшее лицо. — Правда, можно?             — Можно, — кивнула оружейница, улыбаясь лучиками-морщинками у глаз.             — Не знаю только, захочет ли... Гордая она, — вздохнула девочка. — С ней Вишня хотела своим калачом поделиться, а она не взяла.             — Но от тебя-то снедь приняла, — улыбнулась Стоислава. — Как-то ведь ты уговорила её, нашла же слова, вот и здесь так же позови. Небось, не откажется. Мать, — обратилась она к супруге, — на ещё одного едока обеды стряпайте.             — На эту что ль, тонконогую? — хмыкнула Травица.             — Ага, на неё. А то чего она как сиротинушка? — И оружейница, напоследок приласкав дочку по волосам, отпустила её со своих колен.             — И то правда, — вздохнула Травица. — Не пойму я её семейство, хоть бей меня! Где ж это видано, чтоб дитё от родных отбивалось, будто ломоть отрезанный? У нас тоже народу дома немало, но все за одним столом накормлены.             — В каждом доме свои нравы, свои обычаи, — рассудительно молвила Стоислава.             На следующий день Румянка, снова найдя Держату за рыбной ловлей на озере, закричала ей с берега:             — Держата! Идём к нам домой обедать! Тебя моя родительница Стоислава зовёт.             Юная кошка выбралась на берег, бросила на траву бьющуюся добычу. Румянка опять стыдливо отвела взгляд, но спиной уж не поворачивалась.             — За приглашение благодарю, но не хочу никого объедать, — сказала Держата, отжимая косицу.             — Вот заладила — «не хочу объедать»! — досадливо воскликнула Румянка. — Да не объешь ты никого! — И объяснила: — У нас дома так принято, чтоб все за один стол садились. Потому что так семья крепче становится.             Преодолевая смущение, она всё-таки посмотрела на Держату. Она опасалась увидеть замкнуто-отчуждённое, гордое выражение, но у той в лилово-синих глазах мерцали улыбчивые солнечные искорки.             — Так вроде не из вашей я семьи, — усмехнулась она. — Зачем вам меня с собой за стол сажать?             Румянка не сразу нашлась с ответом. Подбирая слова, она развернула захваченное с собой полотенце и протянула Держате:             — Вот, обсушись... И одевайся. Матушка Стоислава тебя в гости зовёт, не обижай её отказом.             — А ты? Ты тоже зовёшь? — Искорки в глазах юной кошки стали пристальными, она взялась за полотенце одной рукой, а второй поймала запястье Румянки.             Та, снова ощутив раскалённый жар щеками, проронила:             — И я зову.             Полотенце выскользнуло из руки Держаты, и в груди у девочки похолодело от грусти: неужели откажется? Но у той были иные мысли.             — Рыбину-то теперь куда девать? Я ж её зубами хорошо прикусила уже, теперь её только съесть и осталось, — задумчиво проговорила она. — Погоди-ка, я вот что... Обожди.             И она опять нырнула в озеро, а Румянка в недоумении осталась на берегу. Вскоре всё стало понятно: на траву одна за другой начали падать серебристые бьющиеся сиги — какие-то покрупнее, какие-то помельче. Их Держата ловила уже бережнее, не прокусывая клыками, а хватая когтистыми руками. Набив уловом взятое со стройки ведро, она обтёрлась полотенцем и принялась одеваться.             — Негоже с пустыми руками в гости идти, — пояснила она.             Поверх рубашки без рукавов Держата надела кафтан, неказистые и заляпанные раствором рабочие сапоги оставила на стройке, а сама обулась в свои, в которых из дома приходила. Взяв ведро с уловом, она шагнула следом за Румянкой в проход.             В горнице на покрытый скатертью стол уже ставили кушанья. Выловленная вчера Держатой рыба пошла на пирог — большой, пышный да румяный; блины сегодня были с начинкой из творога, разваренных сушёных яблок, сушёной земляники и толчёных орехов, а в пирожки матушка Травица положила квашеную капусту, бочонки с которой хранились в леднике, и мясо домашней утки. Забила уток рано утром, до ухода на работу, Своята: матушка Травица, пока носила дитя, забоем птицы не занималась. Держали они кур, уток и гусей; для еды семье хватало и домашнего поголовья, но время от времени кошкам хотелось дичи. Весной они доставали луки со стрелами и добывали тетеревов и крякву, чирков. Самок, которые в это время растили потомство, не трогали, били только самцов. Летом приносили кабана, горного барана, косулю, оленя. Осенью и зимой тоже охотились. Если добывали крупного зверя, к примеру, лося — излишками мяса могли делиться с соседями. Зимой его хранить было, конечно, удобнее: помогал мороз, а летом в леднике свежее мясо лежало лишь ограниченный срок. Делали из мяса и солонину, коптили. Солонина долго хранилась, есть её можно было и просто так, и начинять ею пироги и блины. На охоту кошки в семье Стоиславы ходили раз пять-семь за год, удовлетворяя влечение своего пушистого внутреннего хищника; если бы не этот зов, могли бы и домашней скотиной обходиться. А рыбы потребляли много, без неё ни один обед не обходился, поэтому рыбачили не реже двух-трёх раз в седмицу. Или на Севере покупали свою любимую сёмгу: в тамошнем суровом море она водилась в изобилии и превосходная.             Переступив порог, Держата сняла шапку и поклонилась.             — Благодарю за приглашение, мастерица Стоислава, — сказала она.             — Ты, я погляжу, не с пустыми руками? — молвила та, оценив улов в ведре. — Славно, славно!             — Благодарность от меня, — сказала Держата. — Не хочу быть лишним ртом вашему семейству, хоть так отплачу.             — Рыбка всегда сгодится, без неё и обед — не обед, — одобрила оружейница. — Благодарим за подношение. Мать, прими дар.             Травица хотела взять ведро, но Держата не отдала:             — Сама отнесу, куда скажешь, хозяюшка. Не утруждайся. Тяжёл улов-то...             — Ну, в ледник тогда неси, — сказала Травица. — Румянка, проводи, покажи.             Та устремилась на двор, не зная, отчего так быстро ноги мчатся, а за спиной будто невидимые крылья раскинулись. Обогнув поросший травой земляной холмик за домом и спустившись на пять каменных ступенек вниз, она открыла дверь.             — Сюда, — сказала она Держате, которая с ведром следовала за ней. — Ступеньки высокие, осторожно.             Чтоб разогнать сумрак, юная каменщица высекла пальцами пламя, и оно затрепетало у неё на ладони, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены спуска. Они очутились в ледяном хранилище, где припасы лежали на каменных полках. В широкой выемке в полу заблестели сложенные горкой глыбы горного льда.             — Сделаем ямку для ведра, — предложила Румянка. — Помоги мне глыбы разобрать...             — Погоди, ведро на стройку вернуть надо, — ответила Держата.             В погребе нашлась забытая пустая корзина, в неё улов они и переложили. Несколько льдин вынули из общей кучи, и в получившемся углублении корзина как раз и уместилась. Поднимаясь наверх, Румянка споткнулась, и её снова обхватила сильная рука, не дав упасть.             — И вправду крутые тут у вас ступеньки, — услышала девочка совсем рядом мурлычущий голос.             Что вытворяли её руки? Почему они действовали независимо от головы, обвивая кольцом объятий плечи Держаты? Но не только этот вопрос хотела задать Румянка. Ей бы хотелось понять, почему так будоражило прикосновение к этим плечам, отчего так сладостно было ощущать их внутреннюю силу, каменно-твёрдую и горячую? А главное, почему она не рванулась прочь, ощутив на своей щеке сперва щекочущее дыхание, а потом и дерзкое касание губ?             — Надо идти, а то матушка Травица хватится, — выдохнула она дрожащим шёпотом.             Но не так-то просто было освободиться, Держата и одной рукой обнимала её крепко. Губы Румянки пискнули: «Пусти», — и тут же попались в плен нахальных, жадных, горячих и влажных уст. В прямоугольнике открытой двери синело небо, доносился оживлённый птичий пересвист, а снизу веяло подземным холодом.             — Пусти же, — трепеща ресницами, повторяла Румянка, а горячие, настойчивые уста оставляли на её шее влажные следы.             Почему руки не слушались приказов головы, почему всё крепче цеплялись за плечи Держаты? Может, они были в сговоре с устами молодой кошки и помогали им делать их дело? А губы почему не отворачивались, почему раскрывались навстречу поцелуям? Чем крепче и жарче целовала Держата, тем податливее они становились — мягче ягод малины. А язычок что вытворял? Он уж совсем расшалился, щекоча кошачьи клыки... А слёзы вдруг ни с того ни с сего взяли и брызнули.             — Ну чего ты, чего ты, Румянка? — обдавал тёплым дыханием мурлычущий голос. — Голубка...             — Идти... пора, — хрипло выдавила из себя девочка, всё-таки высвободилась и рванула по крутым ступенькам вверх.             Впрочем, если бы рука Держаты её не отпустила, не вырваться бы ей. В дом сразу идти не следовало, сперва нужно было высушить слёзы, и Румянка принялась разгуливать по дорожкам сада, вытирая пальцами мокрые ресницы и подставляя их ветру и солнышку. Повернув в другую сторону, она чуть не столкнулась с Держатой.             — Румянка... Прости, ежели что не так. Не серчай.             Как можно было сердиться на эти солнечные огоньки в лилово-синей глубине? На эти загнутые щёточки русых ресниц, на эти скулы и подбородок с ямочкой? На эту лёгкую, точно у самой весны, поступь?             — Пошли, там уже все обедать сели, наверно, — только и смогла Румянка сказать.             Она сделала несколько шагов, а Держата всё стояла, глядя ей вслед, и тогда девочка уцепилась за свисающие концы её пояса и потянула за собой.             — Эй! — засмеялась юная кошка. — Я тебе что, телёнок — на поводе меня тащить?             — Иди, иди! — понукала Румянка. И ещё губами почмокивала, будто бы телятко смирное и несмышлёное подзывая.             И сама не знала, зачем... Может, отплатить хотела за эту сумятицу душевную и сердечную, в которую её повергли горячие и нахальные уста?             — Н-но! — понукала она.             — Я тебе покажу «но»! — ерепенилась, хохотала и задорно возмущалась Держата.             Возмездие настигло Румянку: её ноги оторвались от земли, а небо и яблоневые кроны закружились вокруг неё.             — Пусти ты! Что ты делаешь? — заколотила она Держату по плечам. — Ошалела? Матушка увидит...             Из приоткрытой двери выглянула Радоня и позвала:             — Вы скоро там? Матушка обедать зовёт. Все уж сели!             — Поставь меня, — прошипела Румянка и забарабанила по плечам Держаты кулачками. — Угомонись, за стол зовут!             — А не надо было «но» кричать, — беспощадно и клыкасто хохотнула та в ответ.             Удовлетворившись своей местью, она поставила Румянку наземь. Радоня, усмехнувшись над их вознёй, исчезла за дверью. Румянка встряхнулась, оправила передник и, сердито поблёскивая глазами, устремилась к дому скорым и деловым шагом.             Держата вошла в дом следом за ней. Увидев, что все кошки за столом сидят без кафтанов, смутилась: у неё-то рубашка рабочая, без рукавов, неловко за трапезой такую показывать... И села всё-таки в кафтане.             — Занятные у вас на Севере обычаи, — как бы невзначай молвила матушка Травица. — В одёже верхней к столу садиться...             Вроде без поддёвки она это сказала, добродушно, но Держата нахмурилась и сжала челюсти. Рывком сбросила с плеч кафтан, отнесла в сени и вернулась за стол в рубашке.             — Мать, чего прицепилась к гостье? Кому как удобно, тот так и садится, — сказала Стоислава.             — А я чего? Я — ничего, — миролюбиво отступилась Травица. — Разве ж я заставляю кафтан снимать? Просто так сказала...             — Не всё надо «просто так» говорить, голубушка, — назидательно молвила оружейница. — Иногда лучше смолчать. Ну ладно, хватит словами бросаться, лучше воздадим хвалу Лаладе за пищу изобильную и за то, что все за столом живы-здоровы!             — Хвала Лаладе, — отозвались все хором.             Глава семейства, вооружившись ножом, вскрыла и отвернула верхнюю корку пирога, после чего нарезала его на примерно равные куски. Оделяя ими всех по очереди, она отметила:             — Никак, с сигом нынче пирог? Уж не Держата ли ловила?             — Она самая, — охотно подтвердила Травица. — Вчера через Румянку передала нам.             — Что ж, за рыбку благодарим тебя, гостья дорогая, — сказала Стоислава. — Это всегда кстати. Вот тебе за это кусок из серёдки!             В серединных кусках было побольше начинки, а в краевых — бортики из теста, хотя по размеру ломти Стоислава примерно одинаковыми нарезала. Краюшки себе матушка Травица норовила взять, чтоб остальным больше рыбы доставалось, но глава семейства за всем следила, дала супруге и из середины кусок. Верхнюю корку, пропитанную вкусным рыбным соком, опять рвали между собой Меньшата с Наградой; казалось бы, там же тесто одно, что за него драться? А оказывается, на него можно было положить начинку и завернуть в трубочку — и забавно, и необычно. Правда, при этом нижняя корка останется без рыбы, но она ещё лучше соками пропитана, её и так вполне неплохо есть. Матушке Травице эти причуды не нравились, и она на младших дочек ворчала:             — Как есть кусок, так и ешьте! Нечего баловаться! Выдумали тоже...             — Мать, главное, чтоб всё съедено было, а уж в каком порядке — то дело десятое, — посмеиваясь, заметила Стоислава. — Кому как любо.             Когда от пирога ничего не осталось, настал черёд пирожков и блинов. Матушка Травица поставила на стол и те блины, которым начинки не досталось: их можно было съесть, макая в сладкое лакомство из смородины в меду.             — Что ж, родные мои, славный обед вышел, — подытожила оружейница. — И хорошо с вами сидеть, да к работе возвращаться надобно. — И добавила, глянув на Держату: — Ты и завтра к нам приходи. Пока дом не достроите, у нас столоваться станешь. — Заметив, что юная кошка собралась возражать, перебила мягко, но непреклонно: — И не спорь, голубушка. Добрый труд вознаграждаться должен.             — Благодарю, мастерица Стоислава, — поклонилась юная строительница. — Я тогда рыбу вам ловить стану. Не отплатить за добро не могу, так уж я устроена.             — Будем рады. От рыбы не откажемся, — ответила глава семейства.             Так с этого дня и повелось: мастерица Домарада уходила на обед домой, Вишне с Приславой снедь сестрицы приносили, а Держату каждый раз звала Румянка. Она неизменно заставала её за ловлей рыбы в озере, а поэтому захватывала с собой полотенце, чтоб та могла обсушиться и сразу одеться. Перед тем как отправиться с ней в дом оружейницы, Держата меняла рабочую рубашку на добрую, с рукавами: всё-таки неловко в старом тряпье за трапезу садиться.             Настала Лаладина седмица, зацвели сады. Княгиня забрала Радоню к себе, а у строительниц работа не прекращалась, только в честь праздничной поры заканчивали они пораньше. Один только раз мастерица Домарада отпросилась на весь день: её старшая дочь, молодая кошка, встретила свою суженую, и они справляли помолвку.             Румянке ещё рано было на гулянья ходить, матушка Травица не пускала. Даже «одним глазком поглядеть». Стройка заканчивалась раньше, но Держата домой не уходила: делать, по её словам, ей там было нечего. Ей больше нравилось чем-нибудь помочь в саду-огороде — траву полоть, поливать, воду в бочки таскать, чтоб нагрелась.             — А разве у вас нет сада? — спросила Румянка, когда они вместе окучивали капусту.             — Так на Севере ж не растёт ничего, — ответила Держата. — Только в ближних землях огороды есть, там можно кое-что вырастить. А я на среднем Севере живу, там лето совсем короткое и холодное. Хлеб да овощи на юге закупаем, а взамен даём вам наши северные богатства. Зато видела бы ты, сколько у нас морошки! Ты морошку в меду не пробовала?             Румянка покачала головой, а у самой невольно слюна потекла.             — Угощу тебя как-нибудь, — пообещала Держата. — Только она во второй половине лета зреет. Не скоро ещё. У нас это лакомство до весны не доживает, зимой всё подъедаем. А у вас, я погляжу, ягода в меду долго стоит! У нас бы не стояла...             После Лаладиной седмицы начался яровой сев. На время полевых работ те кошки, кто ещё и занимался каким-либо ремеслом, либо оставляли его, либо уделяли ему лишь небольшую часть трудового дня. Посеять жито в срок — что могло быть важнее? Не посеешь жито — хлеба не будет. Если в семье было несколько кошек, главная мастерица могла и работать, а её дочери трудились в поле — по-разному выходили из положения. При этом кому-то приходилось готовить труженицам пищу, потому дома оставались одна-две стряпухи — дежурные по кухне. В полевую страду было не до разносолов, готовили что-нибудь попроще, разнообразие яств сокращали, потому как на разнообразную стряпню и времени требовалось немало. В обед ограничивались либо одним пирогом, либо только пирожками, либо блинами с начинкой, но увеличивали количество: к примеру, вместо одного пирога пеклось два. На ужин — либо только щи, либо только каша, но обязательно с хлебом для сытности. Хлеб выпекался раз в седмицу, но так было в любое время, не только в полевую страду.             У Домарады в семье было кому сеять, поэтому она продолжала трудиться на стройке, а вот Вишню с Приславой привлекли к полевым работам, поэтому они приходили только после обеда, а северянке Держате ничто не мешало трудиться полный день: её семья хлеб покупала. Семейство Стоиславы хлеб, овощи и садовые плоды выращивало для себя само; мясом, молоком и рыбой они тоже себя обеспечивали, кое-какие простые ткани матушка Травица с дочками сами могли изготовить, а вот если хотелось чего-нибудь подороже, поизысканнее — тут приходилось посещать город и покупать нужное там. В городах были крупные ткацкие мастерские, прочие ремесленницы там же обитали. Хочется, скажем, Стоиславе красивые сапоги — изволь заглянуть к сапожнице, она хоть десять пар сошьёт, только денежку плати. Новую шубку Травица хочет? Да сколько угодно, в скорняжной мастерской хоть для супруги, хоть для дочки изготовят зимнюю одёжу. Принадлежности для вышивки тоже лучше в городе купить, там красильни есть — какого хочешь цвета нитки делают. Бортницы-пчеловоды в Кузнечном были свои, мёд односельчанки брали у них, причём не обязательно за деньги, можно было сладкое лакомство и на съестное обменять, на плоды своего сада или поля. Тихорощенский мёд брали у дев Лалады; те денег не принимали, меняли только на хлеб, ткани, полезные предметы обихода. Цветы в Тихой Роще цвели круглый год, но девы из тамошней общины сеяли медоносы и дополнительно, чтобы получать больше ценнейшего целебного средства, поэтому почти всё пространство под соснами представляло собой сплошной цветочный ковёр.             Дружно семья одолела посевную страду. Стоислава со Своятой и Огнемирой трудились в кузне только после обеда, а всю первую половину дня проводили в поле. К севу не приступали, пока матушка Травица босыми ногами по пашне не прошла, волшбу хлебную не разбросала. Чтоб земля не истощалась, соблюдали трёхпольный севооборот, поле унавоживали, а ту часть, что под паром отдыхала, «засевали» восстановительной волшбой.             — Хороший нынче урожай будет, — сказала Стоислава.             У неё были основания так считать: ведь матушка Травица дитятко ждала, а в такое особенное время её волшба обладала и повышенной плодородной силой.