30. Хворь. Уничтожитель капищ и плотоядный вьюнок. Ловушка
8 апреля 2023 г., 17:34
В город Волкин, что стоял на берегу реки Волкошь, протекавшей недалеко от западной границы Воронецкого княжества, пришёл недуг заразный и опасный. Говорили, что привёз его купец, недавно приехавший из-за рубежа с товарами чужеземными... Хотя кто его знает на самом деле! Может, и кто другой занёс эту беду проклятую, концов теперь уже не сыщешь. Начиналась хворь круто и внезапно: сперва сильнейший жар охватывал человека — прямо огнём горел несчастный, бредил и метался; затем к жару прибавлялся сухой кашель, который после переходил в мокрый. Зловонная слизь с тем кашлем выходила из груди больного, и говорили, что ежели на тот плевок наступить или рукой коснуться, можно хворь подхватить. Средства целебные лишь немного помогали, лишь отчасти облегчали течение болезни, и если сравнить её ход у человека, который хоть чем-то лечился, с ничем не леченным беднягой, то разница в исходе была не очень большая. Хотя шёл слух, что при употреблении лечебных снадобий люди всё-таки легче выздоравливали.
Ох и тяжело было ту хворь победить! Круто она бралась за человека, валила с ног в считанные часы и при самом злокачественном течении доводила до могилы за три-пять дней. Умирал человек, захлёбываясь жижей в груди, просто задыхался.
Выкашивал недуг целые семьи, целые дворы и улицы. Местный удельный князь Волчемир распорядился жителям двора, где есть хоть один больной, по городу не ходить, с прочими людьми не разговаривать и к ним не приближаться. Под страхом смерти! А как выживать беднягам, как кормиться, ежели запасы пропитания к концу подходили? Волчемир приказал ездить по городу повозкам с хлебом, который либо через забор перекидывали, либо в окна забрасывали, внутрь рассадника хвори не заходя.
Старики говаривали, что раньше в Воронецкой земле тоже вспыхивали хвори, но такой страшный мор напал впервые. Кое-кто додумался связать нашествие столь небывалой беды с появлением у князя Орельца иномирной советницы: до неё с таким гибельным размахом недуги не свирепствовали. Ну, прихварывал порой люд, но чтоб целыми улицами помирать — не было такого никогда доселе.
Но тех, кто такое мнение осмеливался открыто высказывать, хватали и подвергали пыткам, допрашивая: «Кто ещё так же считает? Сам ты до такого додумался или с чьих-то слов повторяешь? Имена злодеев называй!» Пытали так, что человек мог и себя оговорить, и на соседа напраслину возвести. Создать повсеместно такие сыскные службы Орельцу подсказала его советница, она же и обрабатывала начальников таких служб, «вправляла» им мозги, чтобы её волю чётко исполняли, не вольнодумствовали. А те уже, в свою очередь, своих подчинённых в страхе держали.
Такая бедовая жизнь в Воронецкой земле настала — боишься слово лишнее сказать! А добровольным доносчикам ещё и награды выдавали, вот некоторые гнилые людишки в погоне за выгодой и повадились ябедничать. Ох уж эта страсть к наживе... Такую подлость она в людях выявляла, такие нравственные гнойники вскрывала! Вроде сто лет знаешь человека как облупленного, всегда он был другом, братом или добрым соседом, а поманили его золотишком — и оказался такой гад, такой пакостник, такой подлец, что диву даёшься. До того доходило, что, к примеру, два родича поссорились, так один на другого и донёс. И того схватили, нашли его виновным, а доносчику его имущество досталось.
Знать бы людям, что у них нутро уже насквозь пропиталось чёрной гадостью! Да, той самой, которую из Косаны и Веснянки с Малоней так долго и трудно изгоняли водицей из Тиши, а потом ещё отваром яснень-травы чистили... И на той чёрной пакости, как на питательной почве, начинали обильно подниматься самые худые всходы, процветать самые низменные пороки. Не у всех людей, конечно. Чьи-то души более стойкими оказывались, а слабые быстро тлетворной заразе поддавались.
Увы, не только люди, но и сама земля чернотой пропиталась. А на той земле хлеб рос, который люди потом ели... Да просто не росло на свете столько яснень-травы, чтобы всю землю Воронецкую очистительным отваром полить! Но всё же оставались и чистые островки, где та травушка росла. О её целебных свойствах люди давно знали, и те, кто её часто использовал, оставались невосприимчивыми к черноте, сами о том порой не догадываясь.
Заботясь о будущем, Роинге и маленькому мальчику, Орельцову сыну, младенцу Истиславу, червячка в голову подсадила. Рос малютка-княжич, а с ним и червячок, обещая обеспечить у будущего владыки «правильное» мышление и мировоззрение. Более того, червячок тот мог передать своё потомство и детям Истислава! А от детей — к внукам, правнукам и так далее, и станут править Воронецким княжеством удобные для Роинге князья, исповедующие её «веру» и мыслящие в нужном ей направлении. Вот каких чёрных дел успела натворить чародейка! Становилось ясно: даже если уничтожить её саму, посеянные ею дурные семена уже не так просто искоренить.
Было в Волкине и капище, а то как же. Возвели его по приказу Орельца за городской чертой, на пригорочке, построили там храм и поселили волхва, который у самой Роинге обучился новой волшбе и новому служению. Местный князь Волчемир не очень-то сперва и хотел его строить, но смрадные доводы великого князя Воронецкого оказались весьма убедительны. Тот волхв взял себе трёх учеников, и жили они при капище, отправляя обряды, от которых всё сильнее окрестности Волкина чернотой пропитывались. Чернота чем ведь плоха, чем коварна? Когда ею дышишь, об этом ведь и не догадываешься, и только когда водицы из Тиши или отвара яснень-травы примешь — вот тут-то она и попрёт наружу, как случилось с Косаной, Веснянкой и Малоней... А так — воздух как воздух, земля как земля, ничего особенного. И хлеба на ней растут-колосятся, и ягоды зреют — вкусные, соблазнительные, и дичь в лесах бегает, и вода в реках течёт... И на вид, и на вкус всё такое же, как и всегда. Незримой для глаза была та скверна, потому проникала неприметно, как зараза тайная, и столь же незаметно, постепенно происходили в человеке перемены. Вроде человек как человек, не лучше и не хуже других, а возьмёт да и выкинет какую-нибудь пакость, когда не ждёшь.
Как прекратить мор? Что делать? Обезлюдеет ведь город и окрестности его опустошатся! Обратился князь Волчемир к волхву, а тот ответил — мол, так и так, надобно жертву принести человеческую. Якобы в миг смерти из человека высвобождается большая сила, на её основе можно создать могучую волшбу, которая мор остановит — так волхв объяснил. Только смерть должна быть правильно обставлена, для того обряд и существует, дабы ни одна капелька той силы даром не пропала.
Князь уже к каким угодно средствам был готов прибегнуть, чтобы мор все его владения не выкосил подчистую, потому и дал волхву добро на жертвоприношение. Привели к служителю сотни две юных девиц, он долго их разглядывал, переходя от одной девушки к другой, а потом его глаза вспыхнули, указательный палец вскинулся:
— Она! — провозгласил он. — Остальных — вон!
Девушка была невысокая, хрупкая и тоненькая, с яблочно-округлым личиком и пухлыми губами, прозрачно-голубыми глазами, а её растрёпанная русая коса отливала тёплым янтарём, будто закатным солнцем озарённая. Девушки с такими волосами чаще всего встречаются с веснушками, но у этой кожа была молочно-белая и чистая, роскошная в своей цветущей юности.
— Вот тебя-то нам и надо, рыженькая, — посмеивался волхв, жутковато скаля желтоватые зубы. — Ты в самый раз будешь!
Безлунной, непроглядно-тёмной ночью зажёг волхв в храме курильницы и лампады, начертил на полу тайные знаки, выпил для храбрости настоечки на мухоморах, и окосели у него глаза. Значит, в нужное состояние вошёл! Дверь храма настежь распахнул, чтоб, значит, сила околосмертная выход на волю нашла, и потащил девушку на жертвенный камень. Босая девица в разорванной рубашке в голос рыдала, молила её пощадить, но кудесник с окосевшими глазами приговаривал:
— Не кричи, не кричи. Благому делу послужит смерть твоя! Отдав свою жизнь, ты спасёшь множество жизней!
Связал он девушке руки и ноги покрепче, после чего положил на жертвенник — каменную глыбу с желобком, по которому кровь должна в сосуд стекать... Сосуд забыл! Пошёл за чашей, а она куда-то делась. Рылся, искал, а настоечка мухоморовая забористая оказалась, всё сильнее действовала. Совсем окосел, в пляс пошёл волхв, ухал и хохотал, приводя бедную жертву в ужас. Она и так в предчувствии своей надвигающейся гибели горькие слёзы проливала, а тут ещё такое зрелище — не для слабых духом! Разобрало волхва, раскуролесило, пошёл он вприсядку, а сам по-совиному ухает, по-лошадиному ржёт, глазами дико вращает и зубы скалит.
Не видел одурманенный кудесник под мухоморами, что через бревенчатый частокол перемахнул всадник на великолепном чёрном коне... Да так легко перемахнул, будто и не частокол это вовсе, а плетень низенький! У всадника глаза жёлтым огнём светились, а у коня — голубым. Занёс волхв жертвенный нож над грудью девушки, но тут пропела стрела и пронзила его руку в самое запястье. Удар не состоялся, волхв завыл над своей раной, а на лицо девушки его кровь брызнула мелкими капельками. Тут-то он и увидел чёрную фигуру на коне с луком в руках — тем самым, из которого стрела вылетела.
Всадник соскочил с коня и бросился к девушке. Полы его плаща развевались чёрными крыльями, а клыкастый оскал блестел в свете лампад. Волхв зарычал, подобрал нож с пола здоровой рукой и кинулся на незнакомца, но получил удар ногой в грудь и отлетел к стене.
— Не бойся, моя хорошая, не бойся, — приговаривал тем временем всадник, перерезая верёвки. — Больше никто тебя не обидит, милая.
Вроде невелик собой был незнакомец с жёлтыми глазами, но вокруг него волнами раскатывалась мощная, нечеловеческая сила, и девушка от неё оцепенела, заворожённая и обомлевшая. Она даже не пикнула, когда освободитель подхватил её на руки и понёс прочь из храма, в котором у стены лежал бесчувственный волхв. Не суждено было пролиться её крови по желобку в сосуд.
Девушка очутилась в седле впереди незнакомца. Обнимая её одной рукой, второй он выудил из притороченного к седлу мешочка что-то мелкое — зёрнышко не зёрнышко, орешек не орешек... Взмахнул рукой — и на земле перед храмом вспыхнула искорка, а потом начал тянуться вверх светящийся росток: стебель — лунно-серебристый, с белым пушком, листья и усы — светло-зелёные. Он удлинялся с огромной скоростью и уже спустя несколько мгновений пополз вверх по стене храма, давая длинные, разветвлённые боковые побеги. Очертаниями листьев он напоминал плющ, а стебли на глазах утолщались и отвердевали, становясь древесно-крепкими. Вскоре растение оплело весь храм снаружи и проникло внутрь. Тем временем волхв очухался и попытался встать; поднявшись кое-как на четвереньки, он увидел, что жертвенник оплело какое-то диковинное растение, которое светилось во тьме и шевелило листьями, точно живое. Его побеги пересекали пол и ползли вверх по стенам. Напрасно волхв с воплями пытался рубить его ножом, а потом и топором: заросли становились только гуще и мощнее. Месть растения за удары топора не заставила себя ждать: кудесник вскрикнул, пойманный живым побегом за ноги, а потом повис вниз головой. Ещё один побег оплёл его тело и начал запускать светлые, тонкие и необычайно густые корешки ему под кожу, в рот, в нос, в глазницы...
Утром ученики, придя на капище, вместо храма увидят оплетённое плющевидными побегами бесформенное нечто, а пробравшись сквозь заросли внутрь, обнаружат обтянутый кожей скелет своего учителя, из которого растение выпило все жизненные соки и съело изнутри.
Но этому случиться предстояло только утром, а пока всадник увозил девушку прочь с капища. Ссадив её с седла в негустом лесочке, он сказал ей:
— Подожди меня здесь, милая, я вернусь за тобой. Никуда не уходи и ничего не бойся.
И исчез вместе с конём, будто в дыру какую-то прыгнул. Девушка, ёжась от ночной прохлады, села на траву под кустом. Неподалёку журчал ручей, и она склонилась над ним, зачерпывая дрожащими руками воду и плеская себе в лицо: нужно было смыть брызги крови, которые стягивали кожу, подсохнув омерзительной корочкой. Заодно и напилась, а то очень уж в горле пересохло, страху-то натерпелась... Также она ополоснула запылённые босые ноги и обсушила о траву. Нет, вовсе не нищей она была, просто случилось ей необутой из своего дома выглянуть — прямо так её и взяли, потащили к волхву.
А всадник вылетел по другую сторону прохода прямо над городом. Конь нёс его по воздуху, а наездник, вынимая из колчана стрелу за стрелой, пускал их в разные стороны. Какие-то стрелы вонзались во дворах в землю, другие втыкались в заборы, стены и ворота домов. К стрелам были привязаны кусочки берёсты с письменами, которые гласили:
«От недуга лечиться надлежит отваром яснень-травы. Довольно ложки крепкого отвара на кувшин воды, принимать такого снадобья по кружке трижды в день до выздоровления. Добавлять яснень-траву в дымные кучи и окуривать улицы города».
Одна такая стрела упала на дворе князя Волчемира, и дружинники тут же принесли её господину. Тот, прочтя берестяную записку, вскричал:
— Откуда сие взялось?
Никто не мог ответить. Утром будет найдено по всему городу ещё много таких стрел с записками, и народ начнёт действовать. Задымятся костры, забулькает в горшках отвар... Те, кто в силах, отправятся в лес на поиски новой травы, потому как запасы быстро иссякнут. Росла травка исключительно в лесах, а широких полей и лугов избегала.
— Ну, как ты тут, моя хорошая?
Это неподалёку от девушки соскочил наземь с седла её спаситель. Привязав коня к дереву, он подошёл. Умиротворяюще журчал во тьме ручей, где-то кричала сова, а всадник двигался мягко, бесшумно, как хищный зверь. Не был он особенно богатырского сложения, не так уж широк в плечах, наоборот — стройный и изящный, но стальную силу его рук девушка успела хорошо ощутить, когда он обнимал и поддерживал её в седле.
— Кто ты? — пролепетала несостоявшаяся жертва, сжавшись комочком под кустами. — Почему у тебя глаза светятся?
— Светятся, потому что я оборотень, — ответил спаситель, останавливаясь перед ней и глядя сверху вниз своей парой жёлтых огоньков. Голос у него был хрипловатый, с рычащими звериными нотками. — Могу в волка перекидываться.
— В волка? — боязливо съёжилась девушка.
— Не бойся, голубка, — усмехнулся всадник и присел рядом с ней на замшелый поваленный ствол. — Зла тебе не причиню, иначе зачем бы мне тебя спасать? Как тебя, кстати, звать?
— Калинка я, — ответила спасённая.
— Родные живы? — спросил всадник-оборотень.
— Всех мор взял, — всхлипнула Калинка. — Сначала сестриц малых... Потом матушку с батюшкой... А потом братцы померли и тётка с бабушкой следом за ними. А потом за мной воины княжеские пришли, на смотр к волхву потащили.
— Как же так вышло, что ты одна из всей семьи не заболела, моя хорошая? — всадник вынул пробку из фляжки на поясе, сделал пару глотков.
— Как только сестрицы захворали, меня с братцами на чердак жить отправили, — рассказала девушка, вытирая слёзы со щёк. — Воды и съестного там оставили и строго наказали в дом не спускаться. Так мы там и сидели, сухари, ягоды сушёные да орехи грызли, мёд ели... Воды бочка у нас там была. Матушка с батюшкой уберечь нас хотели, но братцы не утерпели, наказа ослушались и с чердака спустились — вот и заболели. Как ни старалась я их не пускать, они всё равно улизнули, пока я спала... Ох, неслухи, на свою беду наказ нарушили! По указу князя хворым к здоровым приближаться запрещено, значит, от человека к человеку недуг передаётся... А те, кто выздоровел, по новой уже не хворают. Их посылали мёртвых по дворам собирать да хоронить. Так из нашего дома всех и вынесли... Я одна осталась. В дом спустилась — нет никого. На улицу выглянула, а тут воины княжеские... Ну и сцапали меня. А что это за семечко такое было, из которого росток вырос?
— Капища эти — худые места, голубка, — ответил всадник-оборотень. — Они силу душ людских собирают и отправляют тому, кто ею питается. Нехороший он, имени его называть нельзя, поэтому его и кличут Неназываемым. А ежели такой росток на капище посадить, это место уже не сможет служить своей цели: росток перекроет пуповину, по которой сила к Неназываемому идёт. Вот я и сажаю такие ростки, тем самым капища уничтожаю. Даже если капище сжечь, само место всё равно будет работать и силу качать. Только росток его обезвреживает. В огне тот росток не горит, а коли его топором рубить, только ещё шире разрастается. Да и защищать себя он умеет: кто к нему с топором подойдёт, того он сожрёт.
— Ты... кудесник? — боязливо спросила Калинка.
— Я — нет, — усмехнулся оборотень. — Но я борюсь с кудесниками, которые на капищах служат.
— У нас поговаривали, что капища эти — нехорошее дело, — проговорила девушка, зябко ёжась и обхватывая себя руками. — Но вслух об этом говорить нельзя, иначе схватят и запытают насмерть. Старшие говорят — надо на капища ходить, как власти велят, но сердцем ни в чём не участвовать и волхвам не верить.
— Правильно говорят, — кивнул оборотень. — Нельзя ни верить им, ни принимать в душу и сердце то, чему они учат. Так что же, милая Калинка, выходит, никого у тебя не осталось?
— В дом пустой не хочу идти, страшно, — заплакала девушка. — Не знаю, как я там жить буду... Там ещё ведь люди лихие рыщут, чужого добра ищут. Что от мёртвых осталось, то себе тащат. У нас на улице так одну бабушку, которая тоже одна-одинёшенька из всей семьи осталась, убили грабители проклятые... Что она против этих лиходеев могла сделать? По голове её тюк — да и всё... И добро вынесли. Страшно одной оставаться, за меня и постоять некому...
— Коли не боишься, со мной оставайся, — улыбчиво замерцав жёлтыми огоньками глаз, предложил оборотень. — Только жизнь у меня кочевая, от города к городу, от капища к капищу странствую, жильё своё с собой ношу. А ещё глаза мои солнечного света не выносят, поэтому только ночами свои дела делаю. Со мной останешься — под защитой моей будешь. Согласна?
— А что ж мне ещё остаётся? — вздохнула девушка. — Одна я, одинёшенька...
Когтистые пальцы осторожно стёрли слёзы с её щёк.
— Не плачь, милая, ты уже не одна — со мной. Пойдём-ка в твой дом. Ежели грабители ещё его не обчистили, собери свою одёжку, какую найдёшь. Много скарба не бери, всё необходимое у тебя и так будет.
Всадник снова усадил Калинку к себе в седло, она объяснила и показала дорогу. Жила она на ремесленной улице, где стояли дома мастеровых людей: сапожников, скорняков, кузнецов, гончаров, ткачей, древоделов. Жилище у неё было немаленькое, когда-то здесь обитала семья с хорошим достатком. Отец девушки трудился златокузнецом и имел немало заказов на украшения от знатных людей. А сейчас — всё, не стало его в одночасье... Унесла всю семью хворь лихая.
Сначала в дом осторожно вошёл оборотень: мало ли, вдруг вор какой-нибудь там как раз орудовал. Убедившись, что никого нет, он кивнул девушке — проходи, мол. Очутившись дома, Калинка добыла пламя огнивом и зажгла масляную плошку. Тусклый свет заколыхался беспокойными тенями на стенах её разорённого жилища: лавки и столы были перевёрнуты, сундуки открыты...
— Да, заглянули к тебе люди лихие, — проговорил всадник. — Ну, может, хоть не всё взяли...
Калинка, всхлипывая, порылась по сундукам. Не тронули только совсем старую одёжку, которую матушка хранила на ветошь, а все сколько-нибудь добрые вещи вытащили. Когда-то держали они птицу, но пока семья болела и не имела возможности выходить, всю прирезали и съели. Пустой стоял птичник.
— Отрепье одно осталось, — хлюпая носом, сказала девушка. — Нечего собирать...
— Ладно, дам тебе одёжку, — пообещал спаситель. — Не плачь, голубка.
Из своих нетронутых вещей Калинка нашла костяной гребешок, пару ленточек да потёртые кожаные чуни, которые она когда-то хотела перевести в разряд непригодного для носки старья из-за неказистого, потрёпанного вида. Но то было в благополучные времена, а сейчас она и такой обувке радовалась.
— Хороший дом, — сказал оборотень, окидывая взглядом жилище. — Даже жалко такой бросать. Может, останешься? А я тебе еду стану приносить.
Калинка замотала головой.
— Страшно одной. Не хочу тут оставаться. Худых людей много рыщет... Коли грабить нечего, так просто надругаются...
— Хорошо, голубка, идём, — сказал оборотень. — Не оставлю тебя одну.
Когда они вышли на двор, на руку уничтожителя капищ села белая птица, похожая на ворона.
— Нашёл следующее капище, дружок? Ну, веди нас, — сказал оборотень и посадил птицу себе на плечо.
Всадник усадил девушку к себе в седло, разогнал коня, и... они очутились в совсем другой местности, будто через проход какой-то невидимый проскочили. Калинка потрясённо хлопала глазами: только что они на городской улице были, и вдруг — лесок, а вдали башенки в лунном свете. Крепость какая-то...
— Это как же? — пролепетала девушка. — Куда это мы попали? А говоришь — не кудесник!
— Это не я, это колечко волшебное, — усмехнулся спаситель, снимая перчатку и показывая ей перстень, мерцающий в лучах вышедшей из-за облаков луны. — Он перемещает куда захочешь. Вместе с собой я могу взять тех, кого касаюсь: коня и тебя.
На этом чудеса не закончились. Из седельной сумки оборотень достал какой-то маленький предмет — ларчик не ларчик, коробок не коробок... Подбросил — и перед ними раскинулся шатёр узорчатый. Откинув полог, спаситель пригласил:
— Входи, милая.
Калинка изумлённо нырнула внутрь. Шатёр оказался не пуст, а с полной обстановкой: низкая лежанка, покрытая бараньими шкурами, деревянный столик, на котором уже мерцала масляная плошка, сундук с коваными узорами. Пол в шатре был застлан ковриками из рогожи.
Всадник, подняв крышку сундука, принялся там рыться.
— Так, это не то... Это не то, — бормотал он. — А вот это тебе, пожалуй, подойдёт!
И он вынул тонкую нижнюю сорочку, рубашку со скромной вышивкой, плетёный красно-синий поясок с кистями и летние черевья — мягкие кожаные башмачки, украшенные прорезными узорами, благодаря которым в тёплую погоду хорошо проветривалась нога. На щиколотке они завязывались тонкими кожаными ремешками. К ним прилагалась пара белых льняных онучей.
— Так, а вот тебе на случай непогоды, — сказал хозяин шатра, доставая из сундука кафтан и плащ с наголовьем.
— Это... это откуда же взялось?! — изумлённо озиралась девушка. — Как же из коробочки маленькой шатёр получился? Нет, ты кудесник всё-таки!
— Да не кудесник я, — засмеялся клыкастый владелец удивительного жилища. — Шатёр этот мне дал... один великий мастер сжимать большие вещи до малых. Ну, голубка, отдыхай тут пока, а мне надо дело сделать. Ночь на исходе, надо будет ещё еду какую-нибудь раздобыть. Днём-то мне придётся дома отсиживаться...
С этими словами он выскользнул из шатра. Снаружи послышался недолгий стук копыт — и всё стихло. Калинке только и оставалось, что последовать его совету: она ведь всё равно не знала, где она теперь и куда идти. Да и зачем куда-то бежать, кругом ведь тьма, места незнакомые, а в шатре — уютно, будто и впрямь дома.
Из любопытства она заглянула в сундук и обнаружила там ещё много разной одёжи и обуви, новенькой, красивой, нарядной и богатой. Причём запаха затхлости, как это частенько бывает, в сундуке не стояло, напротив — веяло какой-то весенней, цветочной чистотой. То ли яблоневым цветом, то ли ландышем... Чудеса! Калинка переоделась в выданные ей вещи и присела на край лежанки.
Ещё у стенки шатра стоял медный котёл на треноге, а под ним — горка камней. Рядом располагалась большая деревянная бадья, в которой, вероятно, можно было мыться. И вот что удивительно: снаружи шатёр выглядел не таким уж большим, но внутреннее пространство оказалось намного шире. Тут, пожалуй, могло разместиться дюжины полторы человек.
Вскоре Калинку сморила усталость, она прилегла и закрыла глаза... Разбудил её какой-то шум снаружи, и девушка сперва похолодела от испуга.
— Кто там? — не решаясь выглянуть, окликнула она дрожащим голосом.
— Это я, милая, не бойся, — отозвался знакомый хрипловатый голос.
Калинка осторожно выглянула. Восточный край неба уже посветлел, стали отчётливо видны очертания башен городской крепости; чёрный конь гулял неподалёку, а оборотень, скинув плащ и кафтан, свежевал тушу небольшой косули. Под полностью чёрным одеянием рубашка у него оказалась белая, и рукава он закатал по локоть, чтобы не испачкать в крови. Шапку он тоже снял, она лежала сверху на одежде.
— Всё, дело сделано. Капище заросло, больше своё чёрное дело делать не сможет, — проговорил он, сноровисто подрезая ножом шкуру и снимая её с туши. — Ты, верно, голодная? Я-то и сырьём мясо могу есть, а для тебя сварить придётся.
Калинка чувствовала только сильную усталость, а есть ей не хотелось почему-то, хотя во время чердачной жизни она питалась не особенно хорошо. Пока припасов было вдоволь — ела досыта, а когда начали к концу подходить, пришлось беречь, растягивать, есть по горстке малой. Калинка изрядно ослабела на такой скудной пище, и сейчас её пошатывало, а сердце то и дело принималось колотиться. Но голода не было, нутро затаилось.
Стоя у открытого полога шатра, Калинка всматривалась в своего спасителя. Шапочка светлых волос прикрывала его шею и уши, щёки были подёрнуты короткой, ровно подстриженной порослью, но верхняя губа и подбородок оставались голыми. Брови отличались большой густотой и на висках сливались с волосами. Под кожей открытых до локтей рук, деловито орудовавших ножом, перекатывались мышцы.
— Я тебе своё имя сказала, а твоего так и не знаю, — робко заметила девушка. — Как мне называть тебя?
— Гледой называй, — ответил оборотень.
Имя камушком булькнуло в недоумевающий разум Калинки и взбаламутило его расходящимися кругами. А пока она стояла в замешательстве, спаситель вскинул на неё мерцающие жёлтые глаза и усмехнулся:
— Ты меня за мужчину приняла? Нет, женщина я. Просто мне в таком облике удобнее своё дело делать.
Калинка вгляделась получше. В облике Гледы на самом деле не так уж много признаков указывали на пол; разве что грудь немного выступала под свободной рубашкой, а бёдра были довольно узкими. Лицо... По лицу вообще не поймёшь, его черты были суровыми и резкими, хотя и не лишёнными своеобразной красоты. Густые брови и поросль на щеках также не способствовали определённости, а тонкий намёк на косой шрам придавал её образу лихой, даже несколько разбойничий вид. Словом, ошибиться было немудрено, особенно впотьмах. Калинкой овладело смущение, она юркнула в шатёр и села на край лежанки.
Гледа тем временем закончила свежевать косулю и вынесла наружу котёл на треноге. Камни, как оказалось, покоились под ним на прикреплённом к ножкам поддоне. Весило всё это сооружение, судя по всему, немало, но хозяйка шатра ворочала его с лёгкостью. Она принесла воды из родника и наполнила котёл на треть, положила туда несколько кусков мяса, а потом постучала по камням. И опять начались чудеса: камни сами собой раскалились докрасна, задышали жаром, и вода в котле вскипела. Гледа убирала пену ложкой, а сама время от времени отрезала от туши куски мяса и отправляла его в рот сырым. Ела она, как хищник — рвала мясо зубами, облизывала с губ кровь. Калинке стало жутковато, и она предпочла снова спрятаться в шатёр.
— Милая, я же говорила тебе, что я оборотень, волк, — сказала ей вслед Гледа. — Мой внутренний зверь любит мясо. Но я не настолько зверь, чтобы питаться людьми.
Варилось мясо долго. Под конец много воды выкипело, и оно тушилось в котле, покрытое наваром до половины. Нашлась в шатровом хозяйстве Гледы и соль, и она бросила щепотку в косулятину. Рассвет уже набирал силу, и она, щурясь, спряталась в шатёр.
— Поешь, — сказала она девушке. — А я отдохну.
Камни под котлом угасли. Рядом с шатром на траве лежала порядком объеденная туша: удивительно, сколько Гледа успела в своё нутро отправить, пока готовила трапезу для Калинки!
Девушка выловила ложкой из котла кусок мяса и попробовала. Оно было довольно волокнистым, жестковатым и не показалось ей особенно вкусным. Гледа тем временем скинула всю одежду и растянулась на лежанке полностью обнажённая.
— Не нравится? — спросила она, видя, что Калинка ест медленно и с некоторой неохотой. — Ладно, в следующий раз попробую гуся или утку подстрелить, у них мясо понежнее.
Калинка съела несколько кусочков косулятины, больше в неё не лезло.
— Тут земляника есть, — сказала Гледа, позёвывая. — Спелой уже много, можешь полакомиться. Только от шатра далеко не отходи. А я вздремну, ночка хлопотливая выдалась...
Калинка отправилась на поиски ягод и вскоре нашла полянку, сплошь покрытую земляничными листьями. На тонких веточках висело много красных ягод, но и зелёной оставалось немало, и девушка собирала выборочно. Отправляя душистые плоды леса в рот, Калинка грелась на ярком, жизнерадостном утреннем солнышке, и все ночные ужасы отступали за пелену прошлого. Деревья ласково шелестели, пели в лесу птицы, шмели и пчёлы жужжали на цветах... Так мирно и хорошо было здесь!
Наевшись ягод, Калинка присела под деревом и прислонилась спиной к стволу. На неё навалилась усталость, тело ныло странной ломотой, а ещё по коже бегали зябкие мурашки. Голову сдавливал обруч боли, но девушка старалась не обращать внимания — наслаждалась этим лесным покоем и ласковым солнышком. Временами она проваливалась в вязкие, одолевающие тело и разум чары дрёмы, и виделись ей родные — живые и здоровые... Вот батюшка пришёл из мастерской, умылся и сел к столу, а матушка стала подавать ужин — щи да кашу. Братцы и сестрицы тоже за столом, ложками тянутся к большому горшку, куриное мясо из варева вылавливают... А батюшка им строго говорит: «Не вылавливайте одно мясо! Жижу тоже ешьте! Ишь, хитрые какие! Всё себе да себе... А остальным что достанется?» Ели из одного горшка, только ложка у каждого своя была.
Выныривая из видений на блестящую, как солнечная река, поверхность яви, Калинка вытирала слёзы со щёк. Не сразу доходило до неё, что родных уж нет... А когда правда всплывала в памяти и раскидывала тёмные и холодные крылья, душу будто звериные когти драли. Вот такие же, как у Гледы на пальцах.
Время, вероятно, уже перевалило за полдень, а Калинка всё так и сидела под деревом. Ею всё больше овладевала слабость, и она улеглась на траву, поджав ноги к животу и съёжившись калачиком. Её не покидала зябкость, хотя солнышко пригревало хорошо и день был тёплый. Всё тело ныло, и она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но никак не получалось угнездиться. Голова тяжело гудела. В дрёму она проваливалась то и дело, липкие тенёта сна опутали её и не выпускали в явь. Всё стало каким-то призрачно-мутным; деревья, земля, трава, запах цветов, шмелиный гул — всё это то всплывало, то исчезало за пеленой тягостного забытья.
Она, вероятно, заснула надолго, потому что солнце ушло с того места, где она лежала, и теперь висело низко за деревьями, его лучи падали косо, по-вечернему. В груди нестерпимо щекотало и скребло, и Калинка попыталась откашляться. Это было мучительно, её тело сотрясалось и сгибалось пополам.
«Хворь», — поняла она. Ничем иным это быть не могло. Нужно возвращаться в шатёр...
Попытавшись встать на ноги, Калинка ухватилась за дерево: сердце колотилось, колени подгибались. Она озиралась, пытаясь сообразить, в какую сторону идти... Так, кажется, она пришла вон оттуда, а значит, шатёр там. Несколько шатких шагов — и девушке опять пришлось прислониться к дереву. Отдохнула немного, перевела дух — и снова несколько шагов до очередного спасительного ствола. Приступ кашля опять согнул её пополам, от навалившейся дикой слабости и головокружения Калинка опустилась на землю. Стоя на четвереньках, она сотрясалась всем телом, из её горла вырывался надсадный кашель, а под рёбрами горело, чесалось и саднило.
Попытка встать — и ноги окончательно подломились. Понимая, что не дойдёт, девушка тихо, хрипло позвала:
— Гледа...
Громче у неё не получалось, её тут же снова скрутило кашлем в бараний рог. Оставалось только ползти, что Калинка и попыталась сделать, но такой способ передвижения оказался на удивление утомительным. Сердце зашлось так, будто пыталось выскочить наружу через горло, и пришлось остановиться и лежать, пока страшное биение не успокоилось.
Шорох травы — и её коснулись чьи-то руки.
— Что с тобой, моя хорошая? — услышала девушка знакомый хрипловатый голос, а руки ощупали её щёки и лоб. — Да ты вся горишь, милая! Ну-ка, иди ко мне...
Над ней склонилась Гледа — уже одетая, но почему-то с завязанными платком глазами. Она подхватила Калинку на руки, свистнула, и вскоре послышался топот копыт.
— Ветер! — обратилась Гледа к коню. — Ветерок, милый, веди нас к шатру!
Конь подошёл, ткнулся носом ей в плечо, а потом повернул назад. Та, острым слухом оборотня улавливая звук его шагов, следовала за ним и несла Калинку, которая нестерпимо кашляла.
— Да моя ж ты пташка, — приговаривала Гледа с ласковым состраданием. — Ничего, ничего, потерпи, вылечим тебя, непременно вылечим. Не возьмёт тебя хворь, обещаю тебе!
Было ещё слишком светло для её глаз, вот она и завязала их, а девушку нашла по звуку её кашля и, вероятно, запаху. Вскоре показался шатёр, и конь тихо заржал.
— Поняла тебя, — ответила Гледа. — Мы пришли.
Не снимая повязки, она ловко нашла вход и внесла Калинку. В шатре было сумрачно и прохладно.
— Сними-ка с меня платок, — попросила она.
Калинка слабой горячей рукой кое-как стащила повязку с её глаз. Гледа опустила её на лежанку и присела рядом. Поглаживая горящий лоб и волосы девушки, она склонилась и поцеловала её в щёки.
— Ничего, моя милая... Вылечим тебя. Придётся мне, когда солнце зайдёт, за яснень-травой сбегать, хоть и ядовита она для меня. Ничего, в перчатках нарву... А пока отведай-ка вот этого.
Во фляжке, из которой она пила ночью, что-то булькало. В рот Калинке пролилась какая-то удивительно вкусная водица, от которой мгновенно успокоилось саднящее горло, а спустя несколько мгновений полегчало и в груди.
— Зачем ты меня целовала? — простонала Калинка. — Ты теперь тоже заболеешь...
— Не бойся, моя хорошая, — со смешком ответила Гледа. — Мы, оборотни, людскими хворями не болеем. Ну как, полегче стало?
Питьё определённо принесло улучшение. В груди наступило благодатное спокойствие, когти кашля уже не царапались под рёбрами, тяжёлая головная боль отступила, хотя слабость ещё не совсем прошла. Гледа пощупала лоб Калинки.
— Есть ещё жар, но уже не такой сильный, — сказала она.
— Что это за водица? — коснувшись пальцами фляжки, спросила Калинка.
— Это жидкая сила природы, — ответила Гледа. — Могучее снадобье. До заката оно тебя поддержит, а там я яснень-травы принесу. Прогоним хворь проклятую.
Когда солнце село, она надела перчатки и ушла. Вернулась она довольно скоро, вытащила наружу котёл с камнями, и Калинка услышала звук льющейся воды. Вскоре Гледа вернулась в шатёр: глаза у неё слезились, а нос и рот были завязаны мокрым платком. Сев на лежанку, она выдохнула:
— Мне от одного запаха дурно становится... Ну ничего, потерплю. Главное — тебя вылечить.
— А почему эта трава для тебя ядовитая? Она же целебная, — осторожно спросила Калинка.
— Когда-то я была человеком, как и ты, — ответила Гледа, устало облокотившись на своё колено. — В то время и для меня яснень-трава была целебная, как для всех людей. А на оборотней она иначе действует. На собственной шкуре пришлось об этом узнать... Парочка собратьев из моей стаи уже с ней столкнулись — последствия были печальные... Один насмерть отравился, второй морду обжёг, но кое-как выжил. Для нас она — смертельный яд. Уф... — Она снова испустила выдох, прикрыла глаза, покачала головой. — Даже слабость накатывает...
— А как ты стала... ну, оборотнем? — робко гладя её по рукаву рубашки, спросила Калинка.
— Долго рассказывать... — Гледа ссутулилась, опираясь уже обоими локтями на колени. — А ежели вкратце... Сына я рожала и чуть жизни не лишилась. А чародейка Роинге, советница князя Орельца, когтем меня царапнула. Жизнь-то мне это спасло, вот только... Подвинься-ка, милая, я прилягу, устала что-то.
Девушка отодвинулась, давая ей место, и Гледа, сняв сапоги, растянулась на лежанке. Мокрой повязки с лица она не снимала.
— Только — что? — легонько поглаживая её по плечу, спросила Калинка.
Та некоторое время лежала, устало закрыв глаза.
— Чародейка эта — сама оборотень из Нави, — продолжила она тихо, с трудом выговаривая слова. — От её когтя я и заразилась этим. Но обратилась не сразу, а после того как палец порезала. Это я уже потом поняла, когда всё припоминала, в голове перебирала да сопоставляла...
— А ты к князю во дворец вхожа? Ты... госпожа знатная? — догадалась Калинка.
— Князь Орелец мужем моим был, — глухо ответила Гледа. — Пока советница чарами своими его не охмурила. Нет больше Орельца, иной разум она в него вложила. Нет больше у меня мужа.
— Так ты княгиня?! Ох... — Калинка зажала себе рот, осторожно и почтительно отодвинулась от соседки по ложу.
— Была княгиней когда-то, а теперь — сама по себе. — Гледа приподнялась на локте, дотянулась до фляжки, вынула пробку и сделала несколько жадных глотков. — Что-то совсем я ослабела от запаха... Надо отвар в горшок с крышкой перелить, и пусть до утра стоит. Утром пить будешь... Ему настояться надобно.
Некоторое время посидев на краю лежанки, Гледа собралась с силами, сходила к котлу, перелила снадобье в горшок, туда же сложила и стебли травы, прикасаясь к ним в перчатках. Накрыв сосуд крышкой, она укутала его полотенцем, а котёл ушла мыть на родник. Возилась она с этим долго, смывая малейшие следы отвара. Перчатки, в которых прикасалась к яснень-траве, она выбросила, а из сундука с одеждой достала новые. Горшок с целебным отваром остался за пределами шатра: запах Гледа чуяла даже вопреки крышке и полотенцу.
Подкрепив себя жидкой силой природы, она ещё раз напоила и Калинку этим удивительным снадобьем.
— Вот так, моя хорошая, — устало и ласково улыбнулась она, гладя девушку по волосам. — Отвару хотя бы до утра постоять надо. А если как следует, то дней пять-семь... Но лечить тебя надо уже сейчас. Ничего, травушка эта — могучая. И в таком отваре сила целебная будет.
И озноб, и жар у Калинки совсем прошёл, ломота в теле — тоже. Можно сказать, она чувствовала себя почти хорошо, но слабость и сонливость ещё оставались. Она провалилась в дрёму, а когда пробудилась, Гледы рядом не было.
Девушка пошевелилась, пробуя силы. Получилось встать с лежанки, её даже не шатало, хотя колени ещё подрагивали. Она вышла из шатра навстречу предвестникам утренней зари, вздохнула полной грудью... Всё-таки кашлянула пару раз, но уже совсем не так мучительно, как вчера. От туши косули между тем остались одни кости, которые лежали поодаль, завёрнутые в снятую шкуру.
— Гледа! Госпожа! — тихонько позвала девушка. — Государыня!
Предутренняя тишина отозвалась только вздохом лёгкого ветерка в листве. Калинка раскутала горшок, вдохнула горьковатый травяной запах, который немного отдавал мёдом. Опустила палец в отвар, осторожно лизнула... Терпкий, с горчинкой.
Откуда ни возьмись — Гледа верхом на своём коне. С седла свисали две тушки диких гусей.
— Милая, прикрой пока горшок, а? — поморщилась она.
— Ох, сейчас, сейчас, — засуетилась Калинка, возвращая на место крышку и наматывая полотенце.
Гледа соскочила с седла, бросила добычу на траву. Пощупала лоб девушки, кивнула.
— Жар ушёл... Но отвар всё равно пить будешь. Возьми-ка ложку, отойди вместе с горшком подальше от шатра, там его открой и хлебай. Зрелый отвар можно водой разбавлять, а этот придётся так пить.
— А сколько пить? — беря горшок в руки, спросила Калинка.
— Ну, с десяток ложек. А я пока гусей ощиплю... Надо ж тебя кормить. — И Гледа улыбнулась.
Калинка отошла шагов на сто от шатра, поставила горшок наземь, села рядом и открыла его. Зачерпывая ложкой отвар и немного морщась от лекарственной горечи, она вливала его в себя, пока не почувствовала, как что-то подступило к горлу. Она думала, что её сейчас вырвет, но это оказалась жутковатая и тягучая чёрная слизь, которая вышла не из желудка, а из груди. Нутро похолодело от ужаса, руки затряслись, Калинка выронила ложку и кашляла, роняя новые и новые чёрные ошмётки с губ.
— Гледа... Государыня! — прохрипела она.
Издали послышался отклик княгини:
— Милая, я не могу близко подойти! Что там с тобой?
— Из меня... чёрная жижа пошла! — И Калинка опять зашлась в мокром кашле, исторгая из себя потоки мерзкой слизи.
— Не бойся, моя хорошая! — крикнула Гледа. — Так и должно быть! Ты очищаешься!
— Я... Я не умру? — Калинка откашливалась от остатков слизи, чувствуя, что в горле уже не хлюпало.
— Нет, голубка, нет! — прилетел успокоительный ответ Гледы. — Всё хорошо, моя милая, ты умница! Хватит пока отвара, отдохни и иди сюда.
Спустя некоторое время всё ещё слегка дрожащая Калинка ела гуся, запечённого в ямке под колдовскими камнями. Вынув этот волшебный источник тепла из-под котла, Гледа часть камней уложила на дно ямки, на них расположила обмазанного глиной гуся в перьях (ощипала она только одного, которого собиралась съесть сама), а сверху завалила остальными камнями. Затем она постучала по ним, и они начали раскаляться. Гусь был небольшой, пропёкся хорошо; перья отошли вместе с глиняной коркой. Конечно, девушка не могла осилить птицу целиком, оставила на потом. Гледа своего гуся умяла полностью, не трудясь его готовить. Солнце встало, и Гледа улеглась отдыхать в шатре, наказав Калинке днём принять точно такое же количество отвара.
— Если опять чернота горлом пойдёт, не пугайся, — сказала она. — Это исцеление и очищение от скверны, которой проклятая чародейка пропитала нашу землю.
Пока княгиня-волчица отдыхала, Калинка бродила по окрестностям и думала, как её отблагодарить и за спасение, и за лечение. После отвара она почувствовала себя ещё лучше, слабость ушла, позывы к кашлю почти не беспокоили. Думала она, думала... Выходило так, что даже толком отплатить Гледе она не могла. Пропитание та себе добывала, в стряпухе не нуждалась, более того — сама кормила Калинку. Как же ей помочь, чем услужить? Может, одёжу для неё стирать? Так и не придумав ничего толкового, она сорвала большой лист лопуха, свернула его кульком и принялась собирать в него землянику. Когда он наполнился, она вернулась к шатру, но не решилась входить: не хотела нарушать отдых Гледы. Тихонько отогнув полог, она просунула кулёк внутрь, а сама отошла и устроилась на траве под деревьями.
*
— Ну что, скажешь ты мне наконец, на кого думаешь? — вновь допрашивала Роинге Чухому. — Кто на нас чары наслал? «Вороний недуг» его отпустил, равно как и её саму покинула «жабья болезнь». Ну... почти. Изредка у неё всё ещё вырывалось кваканье, но колдовские способности вернулись. Время от времени жабы всё-таки выскакивали, но уже далеко не каждый раз. Чухома долго молчал и виновато сопел, и только когда она пригрозила превратить его не в ворона, а в жабу, тяжко вздохнул и горестно выговорил: — Ты уж, матушка-владычица, на меня шибко не гневайся... Утаил я от тебя кое-что. Боялся, что рассердишься... — Ну! Говори же, не мямли! — рявкнула чародейка, грозно надвигаясь на него. Волхв пятился, пятился, пока спиной в стену не упёрся. Дальше пятиться стало некуда, и он, заикаясь и горестно вздыхая, рассказал о найденном пёрышке. — Так вот... Это князя Ворона волшба, в том у меня нет никаких сомнений, матушка-владычица, — заключил он. И обрадованно добавил: — Уф... получилось выговорить! — Это кто ещё такой? — потребовала Роинге объяснений. Чухома поведал об этом великом кудеснике всё, что слышал. Тот уже давно на людях не появлялся; все думали, что его в живых нет, но оказалось — жив-живёхонек. Роинге слушала его рассказ, нервно подрагивая ноздрями и сверкая глазами, а когда Чухома закончил, проговорила: — Да... В воспитательных целях следовало бы тебя, голубчик, всё-таки в жабу превратить, но ладно уж, гуляй в людском облике. И где этот чародей живёт? Чухома опять вздохнул, но уже с некоторым облегчением: гнев Роинге оказался не так страшен, как он опасался. — Место его обитания скрыто волшбой, никому его не найти, матушка-владычица, — сказал он. — Ну, хотя бы приблизительно! — допытывалась Роинге. — Ни точно, ни приблизительно, — развёл волхв руками. — Никак. — Насколько велика его сила? — теребя подбородок, спросила чародейка. — Ох, матушка-владычица! Ох, велика! — вскинул Чухома руки с видом благоговейного ужаса. — Я рядом с ним — дитё малое. Да и тебе не советую с ним тягаться... Сама видишь, на что он способен! Обставил нас, как младенцев... И это, я думаю, он нас ещё пожалел, мог и хуже наказать! Роинге в напряжённых раздумьях расхаживала по жилищу волхва из стороны в сторону. Разрушенная взрывом жабы печь была давным-давно восстановлена, даже ещё лучше старой получилась; когда шаги чародейки приближались к ней, волхв нервно вздрагивал и норовил заслонить печь собой. Жаб Роинге вроде больше не выкидывала, но кто её знает! А та, остановившись у печи, вдруг взяла да как стукнула по ней кулаком! — Ох, матушка-владычица! — вскричал Чухома, прижимая руку к сердцу. — Ты бы того... полегче, а? Совсем новая печка-то... Чародейка поморщилась от воспоминаний. К облегчению волхва, она повернулась к печи спиной и пошла в другую сторону. — Вот, значит, оно что! — задумчиво бормотала она. — Мы-то на девчонку думали, а она, оказывается, совместно с этим... как его? — Князем Вороном, — подсказал Чухома. — Да, — кивнула Роинге. — С князем Вороном действовала. Но почему он не сам, почему её послал? Может, боится нас? — Это вряд ли, матушка-владычица, — покачал головой Чухома. — При его великой силе и премудрости некого ему бояться на всём белом свете. — Значит, это он капища наши губит, растением этим заполоняет! — И Роинге опять повернулась в сторону печи, сверкая полными ненависти глазами. — Он, больше некому! — Чухома от греха подальше заступил ей путь, не давая приблизиться к печке. — Что ты под ногами путаешься? — недовольно рявкнула чародейка, смахивая его у себя с дороги, как пушинку, незримой колдовской силой. Волхв, отброшенный к стене, с ужасом смотрел, как та, приблизившись к его драгоценной печке, заносит кулаки... Вот-вот вырвется молния... — Нет, матушка, пощади! Не губи! — завопил Чухома, кинулся к печи и загородил собой, прислонившись спиной и широко раскинув руки. — Сейчас всё равно лето! — язвительно оскалилась Роинге. — Так хлопот-то сколько, матушка! — вскричал волхв с болезненно перекошенным лицом. — Второй-то раз князь, чай, не будет печников присылать да платить им... Роинге опять принялась расхаживать. Совсем не печь волхва её заботила: то из одного города, то из другого прилетали тревожные новости. На капищах вырастало неведомое чудо-растение явно колдовской природы, которое ни сжечь, ни топором вырубить было нельзя. Оно шевелилось, как живое, и не позволяло никому к себе приблизиться с разрушительной целью — хватало обидчика за ноги, прорастало в тело и высасывало, как паук муху. Волшбой на него воздействовать тоже не получалось, уж очень хитроумный у него был создатель, поистине могущественный. Но хуже всего было то, что капище после этого становилось бесполезным: растение перекрывало русла, по которым отправлялась к тёмному владыке питательная сила этого мира. Капища собирали её, как насосы, и качали ему. Казалось бы: возьми да построй новое капище! Ан нет, место выбиралось особое — место силы. Не везде можно было с одинаковой пользой капища строить, а только в подходящих местах. А найти такое место снова — непростая задача! Не так уж много их и существовало на земле. Можно, конечно, и просто так новое капище возвести, без учёта природных сил, но тогда оно могло получиться слабым, мало питания качало бы к тёмному владыке. Можно было попытаться устроить на пока ещё уцелевших капищах колдовские ловушки, чтобы тот, кто семена растения рассеивал — ведь не сами же они там вырастали, верно? — в какую-то из них угодил... Снова хлопоты, беготня! Никому из местных волхвов такую ответственную и особую задачу не поручишь, не осилят. Придётся самой... Роинге села на лавку, приложив руку к животу, в котором два месяца назад зародилось то самое, ради чего она сюда и пришла. В этом ребёнке, которого она зачала от Орельца, должен был воплотиться Светоносный Отец. Выносить тело для него было непросто, ибо не всякое тело для такого великого и могучего существа годилось. Потому и нужны были Роинге постоянные убийства, к которым она привлекала и своих воспитанников-псов: она питала растущий зародыш кровавой силой. Беременности этой предстояло длиться не девять месяцев, а ровно столько, сколько потребуется для созревания телесной оболочки, пригодной Повелителю. Год — значит, год. Два так два... Это уже зависело от её усердия, и Роинге старалась изо всех сил, хотя ей и мешали все эти жабьи и вороньи препятствия. В накопительном чертоге она тоже собрала уже немало душ; то были люди, погибшие в охвативших Воронецкое княжество междоусобицах и восстаниях, также принесённые на капищах волхвами человеческие жертвы, а теперь вот ещё добавились моровые поветрия — заразные недуги, уносившие множество жизней. Соратницы Роинге подключили чертог с душами к дыре в Нави. Временная заплатка, которую поставил Светоносный Отец, уже не требовалась, теперь дыра была стабильна и не грозила вот-вот прорваться и уничтожить мир. Плату за свою помощь Повелитель затребовал дорогую: ни много ни мало — воплотиться в Яви, чтобы повелевать ею. Что ж, любую цену жрицы из обители Роинге были готовы заплатить, чтобы спасти Навь... Даже скормить своему Владыке другой, ни в чём не повинный мир. Сочный, вкусный мир, на который Светоносный Отец давно облизывался, но который ему в давние времена не дали загубить. Но он решил туда всё равно просочиться. Но знала ли, подозревала ли Роинге, что Повелитель сам эту грандиозную дыру и сделал, а потом якобы «пришёл на помощь»? Но если бы и знала, что бы это изменило? Как бы то ни было, выбор оставался невелик: или делать то, что Повелитель требовал, или позволить Нави погибнуть. Жрицы из обители Роинге зашли настолько далеко, что подстроили гибель Властительницы Хротэрме в очередной открывшейся дыре. Правительнице стали известны их настоящие намерения, и она собиралась отдать приказ арестовать всю обитель, но жрицы воссоздали подобие дыры на месте её дворца. Это была не настоящая дыра, а ловкая подделка, но она унесла жизнь Властительницы и многих её приближённых, в том числе и наследницы престола. Страна осталась без правительницы, началось смутное время и борьба за власть... Вот почему Изенфред-Огнемира не могла связаться с Властительницей: та была уже мертва. — Так что делать-то будем, матушка-владычица? — вывел Роинге из задумчивости осторожный вопрос Чухомы. — Пока твоё капище цело, ловушку поставим, — ответила она, поднимаясь с лавки и направляясь к выходу. — Ловушку, матушка? Это хорошо, это верно! А... на кого? — поблёскивая полными любопытства глазами, засеменил следом за нею волхв. — На сеятеля семян, — кратко ответила чародейка. Она вышла на капище и окинула его взором. Её руки начали двигаться, словно катая незримый шарик; вскоре он стал вполне зримым светящимся сгустком, которым она начертила сияющие нити на земле перед деревянным идолом, соединив их в пятиугольник. В его середину она посадила сам шар, взмахнула рукой — и всё погасло, остались только чёрточки на земле, словно палкой процарапанные. — Готово, — сказала она. Чухома, заворожённо наблюдавший за её действиями, захлопал в ладоши. — Прекрасно, матушка-владычица! Как хорошо! И что теперь будет? Роинге хмыкнула. Волхв и впрямь был как дитя... Она, конечно, многому обучила местных служителей, но чтобы достичь её уровня, им потребовались бы годы и годы... А может, её уровень был для них и недостижим, что также имело под собой разумную причину. Она — матушка-владычица, а они — подчинённые, им и надлежало быть ниже её по способностям. — Теперь, как только сеятель приблизится и попытается забросить семя, смертельная волшба поразит его, — снисходительно объяснила она. — Смотри, сам не наступи на это место, а то и тебе не поздоровится. Чухома с опаской покосился на площадку перед идолом и закивал. Роинге вдруг ощутила головокружение и усталость: на создание ловушки ушло немало сил, а она теперь вынашивала будущее Великое Дитя, что легло на неё нелёгким бременем. — Пойдём, пойдём, матушка, я тебе настоечки налью, — услужливо засуетился волхв, заботливо поддерживая её под руку. — Никаких настоек, — отрезала она. — Просто воды. — Хорошо, водицы так водицы, — угодливо бормотал Чухома. Усевшись на лавку в его жилище, Роинге поднесла к губам кубок с водой, налитой волхвом из кувшина, но, приглядевшись, брезгливо скривилась: край сосуда был заляпан множественными липкими следами губ своего владельца. — Ты посуду вообще моешь? — отставляя кубок в сторону, проговорила она презрительно. Волхв, удивлённо вскинув кустистые брови, выплеснул воду за окно, пригляделся к кубку, потом плюнул на него и потёр рукавом, после чего с услужливой улыбкой снова наполнил и протянул гостье. Та вскинула ладонь: — Нет уж, благодарю, ничего не нужно. И тут снаружи раздался треск и грохот: сработала ловушка! Роинге с волхвом кинулись наружу, но при этом чуть не застряли в дверном проёме, пытаясь одновременно протиснуться. Победила Роинге и первой выскочила на капище. Её глаза кровожадно сверкали, а оскал волчьих клыков леденил душу. Место ловушки слегка дымилось: заряд волшбы сработал, но вот поразил ли он кого-нибудь? Пока было непонятно, но дело своё сеятель всё же успел сделать: из земли вылез сияющий росток с серебристым стеблем и светло-зелёными листиками. Роинге с разъярённым рыком попыталась затоптать его, но её отбросило такой неслыханной силой, что чародейка отлетела к бревенчатому частоколу вокруг капища. — Матушка, матушка-владычица! — Кто-то тормошил её и бил по щекам. Не разобравшись, она отпихнула наглеца, который осмелился давать ей пощёчины. Это оказался волхв, который кубарем откатился от толчка, а росток за краткие мгновения её беспамятства успел так раскинуться, что уже полз по стене храма и оплетал постройку своими ответвлениями. Роинге попыталась ударить его волшбой, но сгусток отлетел с такой смертоносной силой, что она еле успела увернуться. Сгусток прожёг дыру в частоколе размером с большую бочку. — Проклятье! — рычала Роинге, потрясая кулаками. — Печка моя, печка! — вопил и метался по капищу волхв. Он кинулся в своё жилище и вернулся с топором, намереваясь изрубить врага на части, но Роинге выхватила его из рук ошалевшего Чухомы и отшвырнула в сторону. — Уходим отсюда! — взревела она. — Уже ничего не спасти! Схватив волхва за одежду, она потащила его с капища прочь, и вовремя: растение, почуяв угрозу, уже тянуло к обидчикам свои побеги. Чухома убивался о своём жилище, выл и рыдал, да и в возрасте уже — бегун из него был так себе; запыхался, выбился из сил, и пришлось Роинге вскинуть его к себе на плечо и тащить, передвигаясь с большой скоростью по слою хмари. Еле унесли они ноги от тянущихся за ними побегов! Была глубокая ночь. Дотащив волхва до княжеского дворца, Роинге поставила его на ноги, отдышалась, потом жестом показала — заходи, мол. Дежурный отряд стражи, конечно, старика узнал. Не обошлось без подковырок и ехидства: — Что, дедуля, опять к нам в гости пожаловал? Давай только без своих вороньих выходок! Больно хлопотно тебя с крыши снимать! Чухома морщился, стонал и охал, убитый горем по своему потерянному жилищу. Роинге рыкнула на стражу: — Так, рты захлопнули! Будут они мне тут шуточки шутить... Волхву она велела устроиться в тех же самых покоях, где он жил в прошлый раз, а сама пошла к себе. Из-за поспешного бегства с капища она так и не успела толком разглядеть, был ли толк от ловушки, зацепило ли кого-нибудь. Вернуться, осмотреть окрестности? Там ещё свирепствовало растение, они с Чухомой его изрядно разозлили своими попытками уничтожения, так что соваться туда прямо сейчас было неразумно. Да и устала Роинге: очень уж непросто было носить Великое Дитя. Сегодняшняя ночь обошлась без кровавой прогулки с воспитанниками-псами. Рано утром Орелец столкнулся с Чухомой, который шёл по нужде. — Опять ты? — воскликнул князь. — Что ты тут делаешь? — Ох, государь, не стал бы тебя обременять, да беда заставила, — горестно ответил волхв. — Ночью проклятущий вьюн наше капище загубил! Еле спаслись от него с матушкой-владычицей! — Как, и до нас эта зараза добралась? — нахмурился Орелец. — Добралась, князь-батюшка, — сокрушённо покачал головой Чухома. Князь вскричал: — Седлать мне моего коня! Сам поеду, посмотрю! Его приказ тут же был исполнен. В сопровождение себе Орелец взял отряд дружинников; когда он уже садился в седло, с крыльца спустилась Роинге. — Я с вами, — объявила она. — Мне нужно там кое-что посмотреть, проверить. Для неё запрягли повозку. Она и сама могла добежать гораздо быстрее, но столь знатной особе, как она, несолидно было передвигаться пешком. Вместе с ней сел и Чухома. Первым тронулся в путь князь с дружинниками, а следом за ним покатилась повозка. Утро выдалось пасмурным, солнце пряталось за тяжёлыми серыми тучами, временами накрапывал дождик. Для глаз Роинге такая погода была весьма кстати, в яркие солнечные дни ей приходилось прятаться в покоях с занавешенными окнами. Капище располагалось не особенно далеко от дворца, и приехали они быстро. Опять заморосил дождь, и Роинге, выходя из повозки, накинула поверх шляпы наголовье плаща. Сразу стало понятно, что войти на капище не удастся: через частокол свешивались плети колдовского растения, а всё внутреннее пространство святилища, судя по всему, было им густо покрыто и оплетено. Там, где над частоколом когда-то виднелась крыша храма, зелёной шапкой поднималось некое возвышение, также непроглядно оплетённое растением. Волхв заохал: — Ох, ох, обездолил меня вьюн злодейский! И храма лишил, и жилья! Князь подъехал к частоколу поближе, его рука лежала на рукояти меча, готовая в любой миг выхватить оружие. Заметив это, Роинге предостерегающе вскинула ладонь: — Государь, не трогай клинок! Оно этого не любит. — Оно? — Князь поглядел на неё с седла недоумевающе. — Растение, — уточнила чародейка. — Всякого, кто приближается к нему с острым рубящим предметом, оно считает угрозой, хватает и высасывает. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя постигла участь мухи, высосанной пауком? Орелец, хмурясь, убрал руку с меча. Роинге принялась рыскать вокруг частокола, держась от зелёных плетей на почтительном расстоянии; одним глазом наблюдая за ними, она осматривала землю на предмет следов. И её поиски увенчались успехом: она заметила на траве кровь. Её глаза тут же полыхнули недобрым огнём, а губы растянулись в волчий оскал. Дождик смыл следы только с верхних травинок, а внутри крови было достаточно. Вымазав ею пальцы, Роинге поднесла их к носу... То была не людская кровь! Она принадлежала оборотню... Женщине, но не навье, а местной, обращённой из людей — жрица прекрасно чувствовала все эти тонкости и в запахе, и во вкусе. А если задействовать колдовское зрение, она могла бы выудить ещё больше сведений. Но это ей, как ни странно, не удалось. Сколько она ни пыталась установить местонахождение этой женщины, её пронизывающий пространство взор встречал лишь пустоту... Той как будто не существовало вовсе. Озадаченно хмурясь, Роинге ещё раз понюхала пальцы. Запах был как будто знаком... Ах, да, непослушная девочка. — Что ты там нашла, драгоценная моя? — окликнул Орелец. Роинге вытерла пальцы сперва о влажную траву, а потом обсушила платком. При князе не следовало упоминать имя его жены, чтобы он не вспомнил её и не начал о ней думать. Жрица, конечно, хорошо его обработала, вбила клин между ним и женой ещё до обращения той в зверя, и привязанность к супруге Орелец стал стремительно утрачивать, хотя раньше любил. Но не следовало лишний раз будить в нём воспоминания. — Да так, небольшая зацепка, — уклончиво ответила чародейка. — Что за зацепка? — не унимался Орелец. — Я знаю, что за злодей здесь побывал, — сказала Роинге. — Не изволь беспокоиться, государь, теперь я напала на его след и непременно найду. — Скажи, кто это, любезная моя! — настаивал князь. — Может, мы тоже присоединимся к поискам? — Вы его сто лет искать будете, — хмыкнула жрица. — Уж лучше я своими способами с ним разделаюсь. И быстрее будет, и вернее. — Я прикажу выставить стражу у всех окрестных капищ, — решительно молвил князь. Роинге хотела объяснить, что особого толку от этого не будет, но не стала. Пусть князь суетится, пусть будет занят делом. Надо же ему чем-то заниматься... Много забот у него было, когда против него восставали удельные князья, но он всех усмирил, всем дал зелья смердящего понюхать, а теперь настало затишье, и князь заскучал без ратных подвигов. А тут — новая задача. Что ж, пусть охраняет капища. Однако почему всё-таки не работало колдовское зрение? Гледа как в воду канула... Кровь-то свою оставила, а вот сама исчезла. С помощью колдовского видения Роинге могла установить чьё угодно местонахождение и при необходимости уничтожить врага на расстоянии, послав к нему смертельную волшбу. Но сейчас направлять убийственный луч было некуда. Точно так же исчезла и та девчонка. Впрочем, ответ напрашивался: тут без князя Ворона не обошлось. С такой могущественной волшбой Роинге ещё не сталкивалась, ей попался достойный противник. Достойнейший из достойнейших!
