31. Ранение, признание и ледяная крепость. Поединок под дождём
8 апреля 2023 г., 17:34
Калинка вздрогнула и проснулась: кто-то возился и стонал в шатре. Первая полусонная мысль всплыла пузырьком на поверхность яви: некому, кроме Гледы... Девушка села на лежанке, протирая в темноте глаза.
— Государыня? Что случилось?
Гледа как-то неловко и медленно, со стонами стаскивала с себя кафтан.
— Не хотела тебя будить, моя хорошая... Но раз уж ты проснулась, помоги мне немного.
По щелчку её пальцев зажглась масляная плошка на столике (в шатре всё было волшебное), и Калинка, увидев обширное кровавое пятно на рубашке княгини, вскрикнула.
— Ох, государыня! Кто это тебя так?!
— Помоги снять, — простонала та.
Рубашка на передней, грудной стороне плеча обуглилась, и сквозь дыру проступала блестящая, красная и влажная поверхность раны. Княгине было больно поднимать руку вверх, поэтому рубашку пришлось резать и стаскивать с неё частями.
— На капище неподалёку от княжеского дворца мне подготовили встречу, — сквозь оскал боли прорычала она. — Это она, Роинге... Это она постаралась, устроила там колдовскую ловушку! Хвала защите князя Ворона, которую он мне поставил! Добрую службу она мне сослужила, всю смертоносную силу этого удара на себя приняла. Без неё от меня, пожалуй, и мокрого места не осталось бы... А так — считай, легко отделалась.
Трясущейся от ужаса Калинке совсем не казалось, что Гледа «легко отделалась». Рана выглядела жутко: участок тела размером с ладонь был изрыт, словно чьим-то клювом исклёван. Или как будто изгрызен... Сквозь множество дыр в коже проглядывало красное, обуглившееся по краям мясо, хотя глубина раны была небольшая, поверхностная.
— Полей, милая... — Гледа, морщась, показала кивком на фляжку с жидкой силой природы.
Калинка принялась усердно поливать плечо княгини. Потом по указанию Гледы она оторвала от снятой рубашки кусок чистой ткани, обильно пропитала его чудесной влагой из фляги и приложила к ране. Княгиня опустилась на лежанку и устало прикрыла глаза.
— Ничего, моя хорошая, — слетел с её посеревших губ сиплый шёпот. — Раны у меня скоро заживают. Завтра, пожалуй, уже и затянется всё... Не бойся за меня.
Примочка с природной силой прекрасно снимала боль, и скоро Гледе стало заметно лучше. Она сделала несколько глотков из фляги и улыбнулась.
— Ну, вот и полегчало. Эй, голубка... Не раскисай. — Её рука со здоровой стороны приподнялась и смахнула со щёк Калинки мокрые ручейки.
Калинку потряхивало мелкой дрожью. Окровавленные обрывки рубашки валялись посреди шатра, чёрный кафтан княгини тоже был продырявлен и пропитан кровью... Гледа лежала раздетая по пояс, и девушка прикрыла её покрывалом, а руки почему-то тянулись к лицу — погладить, приласкать, вороша пальцами подстриженную поросль на щеках... Что-то нежное и тёплое трепетало внутри, но Калинка не знала этому чувству названия, да и не решалась лезть к государыне с дерзкой лаской. Её уже совсем не пугали ни волчьи клыки, ни жёлтые огоньки глаз, ни когтистые пальцы, покрытые светлым пушком. Разве можно бояться той, от кого видишь только заботу и добро? Подвергая свою жизнь опасности, Гледа лечила Калинку яснень-травой, которая была для неё самой смертельным ядом — разве на такое способно чудовище? Не чудовище она, со сладостной печалью понимала Калинка. Она гораздо более человек, нежели иные люди...
Гледа похлопала по лежанке рядом с собой:
— Иди сюда, моя хорошая, приляг... Успокойся. Ничего со мной худого не будет, заживёт всё.
Калинка устроилась со стороны её здорового плеча, но не решалась коснуться, погладить. Она только придвинула свою голову на подушке близко к голове Гледы, хотя даже это казалось ей неслыханной дерзостью. Но княгиня не прогоняла её, не отталкивала — повернула к ней лицо и улыбалась, смотрела ласково сквозь немного усталый прищур ресниц. Вот так, вблизи, её глаза были совсем не жутковатыми, а прекрасными, улыбка смягчала суровость лица и делала его по-особенному красивым. Калинка, затаив дыхание, решилась на новую дерзость — осторожно коснулась руки Гледы, накрыла её своей. Тонкие пальчики девушки переплелись с когтистыми пальцами, и те ответили ей ласковым пожатием.
— Отдохни, голубка. — Княгиня дунула в сторону масляной плошки, и та погасла. — Прости, что пришлось напугать тебя среди ночи, но теперь уж всё будет хорошо. Не тужи обо мне и не бойся.
Калинка была слишком взбудоражена случившимся, чтобы уснуть. Она просто лежала во тьме, чувствуя пожатие руки Гледы и боясь прервать это удивительное соприкосновение. Она старалась лишний раз не шелохнуться, потому что ничего прекраснее этого ещё не чувствовала в своей жизни. Их лица были совсем близко на подушке, дыхание щекотно смешивалось; временами Калинка прикрывала глаза, а когда открывала, на неё смотрели светящиеся жёлтые щёлочки.
— Чего ты не спишь, милая? — коснулся её губ шёпот.
— Не могу, государыня, — так же шёпотом призналась девушка.
— Всё боишься за меня? Полно тебе уже... Не помру я, заживёт как на собаке. — Тихий смешок, и пожатие руки Гледы стало крепче, нежнее.
— Нет... Мне просто... хорошо, — сама удивляясь своим странным словам, шепнула Калинка.
Но, видимо, Гледа не нашла её слова такими уж странными, потому что ответила:
— И мне.
Видимо, что-то особое, колдовское было в этом единении двух ладоней, в этом сплетении пальцев, потому что Калинка вся ушла в это ощущение, жила и дышала им. Ей хотелось ловить взглядом желтоватый свет глаз, ощущать на своём лице тёплое дыхание... Не отпускать, тонуть в этом единении каждым ударом своего сердца и пить его, как живительный воздух. Безымянное чувство внутри ласкалось к её сердечку, как поцелуй, вот только она и этого не понимала, потому что её губы ещё не знали настоящих поцелуев.
— Государыня...
— М-м?
Калинка осторожно придвинулась ещё ближе, но так, чтоб не наваливаться телом на княгиню. Она собиралась сказать очередные странные и дерзкие слова, которые, как она опасалась, могли рассердить Гледу, но слишком уж беспокойно они ворочались под сердцем, просясь наружу.
— Я не встречала никого добрее и прекраснее тебя, госпожа, — дрожащим шёпотом зазвучали они, а пальцы девушки трепетно касались плеча Гледы, ласково и бережно поглаживая. — Для меня нет никого дороже тебя...
Она хотела сказать, что в Гледе для неё безупречно и восхитительно сошлось всё, о чём она могла только мечтать: и облик, своеобразную суровую красоту которого она разглядела не сразу, и смелость, с которой княгиня боролась против насаждаемой чуждой веры, и сила, на первый взгляд не очень приметная и не слишком очевидная, но при соприкосновении нерушимо-стальная... И её прекрасная, горделивая посадка в седле, и точные, несуетливые движения, и даже голос, который щекотал и окутывал сердце, касаясь его, точно мохнатый бок могучего зверя. И её ласка, и её забота, и ощущение особого, сладостного уединения и безопасности в её сильных объятиях... Когда эти руки вырвали Калинку из жестоких лап смерти, спасли от гибельной участи, она несокрушимо поверила в их всемогущую силу, беспощадную к врагам и ласковую, чуткую, заботливую к ней. Ограждающую, спасительную, окрыляющую. Это было незабываемое чувство, когда запястья и лодыжки ощутили свободу от верёвок, а потом Калинку подхватили и понесли — прочь от гибели, в жизнь.
Но Калинка не могла найти слов для всего этого. Она и сама не понимала, что с ней творится, что это за чувство такое, от которого хотелось и плакать, и смеяться, и обнимать Гледу, и вжиматься в неё всем телом. Она просто открывала свою душу и сердце, как цветок — отчаянно и наотмашь, словно в пропасть бросаясь. Ей и страшно было, но и теплилась искорка надежды, что Гледа не нахмурится, не рассердится, не оттолкнёт. Она преподносила себя на доверчивых ладонях, и в воле Гледы было сделать её счастливой или убить жестоким словом.
Когтистые пальцы осторожно, легонько скользнули тыльной стороной суставов по щеке Калинки, жёлтые глаза задумчиво мерцали.
— В далёкой юности, когда я ещё беззаботно жила под родительским кровом, у меня была подруга, — медленно, тихо и как будто сквозь сон зарокотал голос Гледы. — Мы были неразлучны, жили одним сердцем и одной душой. Всё делили на двоих, и горести, и радости. И казалось нам, что так будет всегда, вечно... Не мил мне был шелест родного сада без её смеха, а её не радовало солнышко, когда меня не было рядом. Но пришло время, и её отдали замуж. Поклялись мы, что всё равно не забудем друг друга... От неё мне носили письма, а я отвечала такими же письмами. Виделись иногда... И сладостно было нам от этих встреч, и больно. А потом умерла она, рожая своего первенца... А для меня солнце почернело, осыпались звёзды, лето стало зимой, а свет — тьмой. Год прошёл, ко мне засылали сватов, но я всем женихам отказывала... Вместо сердца в груди было пепелище пустое. Но на третий год от самого князя пришло приглашение на смотр невест. Родители повезли меня, а я зубами скрипела, но молчала. И вот князь, рассматривая девушек, подошёл ко мне и спросил, отчего я такая печальная. Не помню, что я тогда ответила... А он со мной заговорил ласково, приветливо, даже улыбнуться заставил, а я ведь уже три года не смеялась. Потом мы в саду гуляли вдвоём, и он дал понять, что хочет меня видеть своей женой. Не горело страстью моё сердце, но понемногу оттаивало. Ему какую-то другую невесту прочили, какие-то там давние переговоры были... Но он всё разорвал, что прежде было условлено, и взял в жёны меня. Коли сейчас оглянуться, вспомнить — хорошо мы с ним жили, он меня своей лаской отогрел, и как будто приняла я свою долю, даже счастлива была, пока Роинге чарами своими не уничтожила в нём человека, которого я прежде знала. Это пришлось просто принять, как его смерть... Во мне мало веры в то, что он станет прежним. Но даже если бы такое чудо и случилось, не знаю, что ответило бы моё сердце на это. Потому что и во мне что-то изменилось, покорёжилось... Может, и умерло. Я видела его жестоким, кровожадным, равнодушным и грубым, и что-то во мне сломилось. Да, пусть это и не настоящий он, а его подменная суть, вложенная в него чародейкой, но это что-то убило во мне. По-старому уже ничего не будет, в прошлое нельзя вернуться. И вот сейчас рядом со мной ты, голубка... Ты говоришь нежные слова, я чувствую жар твоего сердечка, и мне хочется его беречь, как маленький огонёк на ветру, как нежный цветочек, уязвимый перед морозами. Во мне оживает память о той подруге, о том счастье, которое растаяло, как вешний снег, поросло травой и цветами... Нет, ты не похожа на неё, сходство только в отклике моего сердца, в чистоте звучания его струнок. У тебя плохо получается облекать в слова свои чувства, но я понимаю, что ты хочешь сказать... Мне и радостно, и сладко, и грустно. Радостно и сладко оттого, что сердце снова зазвучало своей настоящей песней, чистой и верной, а грустно... Грустно оттого, что я иду по опасной тропинке, и от угроз этого пути мне хотелось бы держать тебя подальше. Настали тяжёлые времена, милая. Времена борьбы, а не любви и счастливого покоя. Ты даришь мне своё чистое и нежное сердечко, но как бы ни хотелось мне утонуть в нём своим сердцем, у меня сейчас другой путь.
Слова Гледы несли Калинку, как течение реки — то задумчиво-грустное, то порожистое и бурное. Княгиня в ответ на её откровенность приоткрывала ей своё сердце, и девушка льнула к нему своим, впитывала его чувства, проживала его жизнь... Из этого повествования она вынырнула лет на десять повзрослевшей, с первым инеем в волосах, и эти годы легли на её душу незримым грузом опыта. А слова «другой путь» её словно в ледяную воду окунули, она окаменела и отяжелела, скованная мертвящей стужей отчаяния. Не было сил даже двинуться, не то что плакать. Что же это за ответ такой был?! Сперва как будто согревающее и светлое «да», а потом горькое и страшное, обрубающее всякую надежду, леденящее «нет». И от этого ответа она лежала бесслёзная, не живая и не мёртвая, оцепеневшая. Её рука ослабела и похолодела в руке Гледы, тоже став безжизненной.
— Прости за боль, милая, — с горьковатой хрипотцой коснулся её голос Гледы, щекоча дыханием лоб. — Перетерпи это... Это пройдёт.
Пожатие княгини крепче охватило помертвевшую, вялую руку Калинки, губы вжались в неё и надолго так застыли. Но это не спасало, не отогревало горестно застывшую девушку, она лежала, как безнадёжно побитый морозом цветок, которому уже не суждено отойти и ожить.
Жизнь застыла в ней, на грудь давили глыбы льда, и дыхание почти умерло под ними. Сколько прошло времени? Ночь? Или год? Время тоже замерло, исчезло, вмёрзло в лёд, как рыба зимой. Где-то далеко губы Гледы пытались отогреть поцелуями её руку, но слишком мало было этого тепла, чтобы растопить ледяную бездну.
За пологом шатра начало светать, но глаза Калинки не видели света, они стали ледышками. Разразись вокруг жестокая битва, она и то не шевельнулась бы... Даже ресницы не дрогнули, когда её лба и щеки нежно коснулись пальцы уже без когтей.
— Калинка... Голубка моя, — защекотало безжизненные губы тёплое дыхание. — Я отлучусь ненадолго. Я скоро...
Лба и щёк коснулись лёгкие поцелуи, потом всё стихло. Ледяное безвременье стояло нерушимо, как белоснежный, дышащий стужей замок, а в подвале этого замка неподвижно вмёрзла в голубую холодную глыбу Калинка.
Кто-то пытался разбить ворота этого замка, но не мог отыскать путь к застывшей пленнице.
— Калинка! Скажи ты хоть словечко, не рви мне сердце! — докатился до неё хрипловатый голос, в котором рокотала и нежность, и горечь, и боль.
Этот голос, будто струя пламени, растапливал себе путь в голубой холодной толще ледяной крепости. Ощутив его жар, Калинка вздрогнула, но не телом, а сердцем. Её глаза ещё не видели, тело оставалось мёрзлым, но серёдка размягчилась и задрожала, как студень. Только тем и хорошо было оледенение, что унимало боль, но теперь в этой растаявшей серединке она ожила, затрепыхалась серебряной сильной рыбиной, забилась и прорвалась сквозь горло стоном.
— Голубка моя... Прости меня, прости, милая! Что мне сделать, как оживить тебя? Пташка ты моя маленькая, цветочек нежный... Заморозила я тебя, мой цветик, как зима жестокая...
Огонь голоса уже добрался до подвала крепости, уже растапливал глыбу, и из ледяного плена наконец показалось тело Калинки — бледное, но живое. Оттаивая от зимней бесчувственности, оно во всей полноте ощущало силу объятий, в которых Гледа приподняла её, держа на весу и уткнувшись губами ей в шею. Губы шевелились, щекотали кожу мягкой влагой поцелуев.
— Думаешь, я чудовище бессердечное?! Я же уберечь тебя хочу! Опасно тебе со мной оставаться, идти со мной по одной тропинке! Я сама не знаю, жива ли буду завтра — к чему тебе делить мою участь со мной? Мой путь — это гибельный, опасный путь, и я не хочу, чтобы ты вместе со мной сгинула! Калинка... Да отзовись же ты, ответь!
Губы, оставляя влажные следы, всё выше поднимались по шее, взобрались на подбородок, а потом нецелованные девичьи уста узнали, что такое горячая, чувственная ласка. Сердцу стало невыносимо больно, но столь же велика была и сладость. Живительным весенним теплом наполнила она нутро, и вот уже вся Калинка оттаяла — слышала, видела и обвивала руками шею Гледы, галчонком раскрывая ротик под безоглядно-жадными, самозабвенно целующими губами княгини.
— Ожила, моя родная... Моя ж ты пташка! — Губы Гледы защекотали всё лицо Калинки, а руки крепко обнимали, гладили по волосам. — Что же мне с тобой делать, как же быть?
— Я не хочу разлучаться с тобой, — наконец выдохнуло оттаявшее горло девушки, а пальцы ворошили поросль на щеках Гледы. — Другого пути для себя не хочу, только вместе с тобой, государыня... Хоть жить, хоть сгинуть — вместе, неразлучно!
Распробовав поцелуи, её губы тянулись за новыми, преследовали и требовали ласки, и Гледа опять сдалась, окутала её горячей нежностью уст и рук. И в этот поцелуй Калинка вложила всё, что не смогла толком выразить словами.
Рана Гледы уже затянулась — и благодаря живучести оборотней, и под целебным воздействием чудо-водицы из фляжки. Остались только шрамы, добавившись к уже имевшимся на её теле. Все их Калинка перецеловала, все окутала лаской губ и пальцев, когда они сливались в объятиях.
— Я хочу быть твоей... Владей мной, — шептала девушка в сладко-хмельном полубреду.
Днём на пальцах Гледы не было когтей, и они вошли в Калинку сильно и нежно, но осторожно. Маленькая преграда внутри натянулась и порвалась, Калинка ахнула, но вжалась всем телом в Гледу, одинаково принимая от неё и нежность, и боль. Пальцы ласкали шрамы, щека прижималась к щеке, а душа, сердце и тело пели единой стрункой: «Твоя... Твоя...» Только это и было правильно и нерушимо, как ежедневно встающее на востоке солнце.
Дневное светило уже поднялось высоко над шатром, когда Гледа задремала. Его плотные стенки и свод поддерживали внутри уютный полумрак, в котором Калинка ещё раз склонилась и поцеловала обнажённое плечо дремлющей княгини, а потом, прихватив с собой лукошко, выскользнула под открытое небо.
Вдоль ручья росли кусты дикой чёрной смородины, на которых уже поспели сладкие и душистые ягоды. Поскольку Гледа вернулась этой ночью раненая, ничего съестного она не добыла; пара-тройка глотков чудо-водицы из фляжки, конечно, могли поддерживать силы целый день, но и обычной пищи по привычке хотелось. Питаться приходилось преимущественно мясом и ягодами, и Калинка призналась себе, что соскучилась по хлебу, по матушкиным щам из печки, по пирогам и каше... Птица, запечённая в раскалённых камнях по-походному, с душистыми травами и черемшой, тоже была весьма недурна — а в особенности тем, что ела её Калинка, сидя рядом с Гледой. Для себя княгиня не готовила, её волчье нутро переваривало мясо и сырьём, а о Калинке заботилась. Калинка тоже проявляла заботу, как могла... Вот сейчас, к примеру, можно было набрать лукошко этой прекрасной смородины. В первый раз она собирала землянику в кулёк из листа лопуха, а теперь в шатре нашлась корзинка... Там вообще чудесным образом могло найтись всё: от бездонного сундука, в котором никогда не переводилась чистая и красивая одёжа, до всевозможной утвари и посуды. Стирать обычным способом, к слову, не было надобности: просто кладёшь грязную одежду в сундук, достаёшь оттуда чистую и переодеваешься. А как только эта загрязнится, вынимаешь прежнюю — уже благоухающую чистотой и свежестью. И так далее — бесконечный круговорот.
Увлечённая сбором смородины и погружённая в свои мысли, Калинка не заметила, как к ней сзади подкрались два воина. Один заткнул девушке рот кляпом и обхватил за туловище, а второй подхватил её ноги. Сколько она ни билась, ни освободиться, ни громко кричать не вышло: её скрутили так, что она не могла дотянуться до кляпа во рту и только мычала. Лукошко опрокинулось, ягоды рассыпались в траву.
Её притащили к какому-то другому шатру, вокруг которого расположились на стоянку дружинники.
— Не рыпайся, — грубо сказал один из воинов, тащивших Калинку. — С князем сейчас будешь говорить.
Её поставили на ноги, но крепко держали с двух сторон, больно выкрутив назад руки. Из шатра показался мужчина зрелых лет в сияющей кольчуге и синем с золотыми узорами корзне.
— Вот, государь, шныряла тут поблизости, — доложил один из воинов.
В светло-русых волосах величавого мужчины в корзне уже серебрились ниточки седины, но телом он был ещё могуч, а лицом молод. Хмыкнув, он подошёл и подцепил пальцами подбородок девушки. Та дёрнула головой.
— Ишь ты, строптивая, с норовом лошадка, — усмехнулся князь. — Ну-ка, отомкните ей рот, пусть говорит.
Кляп вынули, и Калинка сплюнула противный вкус тряпки. Князь спросил:
— Ты кто такая? Что тут делаешь?
Грубый приказ «не рыпаться» почему-то произвёл на девушку противоположное действие. В неё будто дерзкий зверь вселился, и она не особенно почтительно ответила:
— Что надо, то и делаю!
Князь нахмурился, а один из державших её воинов больно вцепился ей в волосы и дёрнул, задрал ей голову:
— Ты как с государем разговариваешь, девка?
— Повторяю вопрос! — Приблизившись вплотную, князь одной рукой грубо и болезненно зажал нижнюю челюсть Калинки, а на вторую намотал её косу. — Отвечай, кто такая?!
Калинка зашипела от боли и стиснула зубы, но молчала.
— Ладно, посмотрим, что ты под кнутом запоёшь, — недобро щурясь, процедил князь.
*
Гледа проснулась от раската грома. Крепкий ветер трепал шатёр и шумел листвой, тяжёлые капли дождя шлёпали по своду и стенкам, но можно было не опасаться, что буря сорвёт шатёр: тот стоял прочно и выдерживал любую непогоду. Где в такое ненастье носило Калинку? Судя по всему, был уже поздний вечер, а тут ещё тяжёлые тучи набежали, и стало темно, как ночью. Время от времени вспыхивали молнии. — Калинка! — позвала Гледа, выйдя из шатра. Её голос утонул в буйном шелесте качающихся деревьев. Что толку звать? Нужно было идти на поиски, и княгиня нырнула в шатёр, чтобы одеться. Скользнув взглядом по измятому ложу, припомнила случившееся... Нет, то был не сон и не бред: это ложе они мяли вдвоём. Раскрывающиеся податливые губки, тугое и горячее, скользкое нутро, расступающееся под пальцами, вскрик девушки и несколько капель крови... И судорожные объятия, бурное дыхание, шёпот: «Я твоя...» Из невинной девушки Калинка стала женщиной. Её женщиной... И теперь эту невесть куда запропастившуюся голубушку нужно было искать и выручать, если она во что-то влипла. Нутро похолодело: а может, месть Роинге?! Может, чародейка выследила их? Одевшись и захватив оружие, княгиня велела перстню перенести её к Калинке, где бы та ни была. Проход вывел её к стоянке воинов, которые прятались от непогоды по палаткам, а посреди лагеря стоял роскошный, расшитый узорами шатёр — видимо, княжеский. Гледа узнала его... Неужто сам Орелец? Слева возле высоких кустов что-то белело... Гледа вгляделась и обмерла: на вкопанной в землю раме из деревянных жердей висела привязанная хрупкая фигурка в окровавленной и изорванной рубашке. Княгиня кинулась к ней и увидела, что спина девушки исхлёстана кнутом в кровавое месиво. Знакомые янтарные волосы... — Калинка, голубка моя, — зашептала Гледа, щупая жилу на её шее. Жила билась... Жива! Только без сознания... Сквозь волчий оскал рвался рык, жёлтые глаза мерцали в сумраке ненавистью, а рука сама тянулась к мечу. Изрубить проклятых! Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы обуздать ярость. Если она устроит тут кровавое побоище, чем она будет лучше Роинге?! Нет, нужно проучить их по-другому. Гледа освободила Калинку, уложила на траву и укрыла своим плащом от дождя, потом ненадолго вернулась к своему шатру за башмаками-невидимками, которыми снабдил её князь Ворон. Они были ей изрядно велики, и она надела их поверх сапог. Шаг в проход — и она снова очутилась у княжеской стоянки. Дождь струился по щекам, одежда отяжелела и липла к телу; натянув лук, Гледа пустила стрелу в княжеский шатёр. Теперь оставалось только ждать... Долго ждать не пришлось: из шатра выскочили несколько воинов с обнажёнными мечами, а следом за ними — сам Орелец, живой и невредимый. Впрочем, Гледа и не собиралась никого убивать. Ей нужно было только выманить всех наружу. Вооружившись увесистой дубинкой, которую подобрала тут же, на земле, Гледа стукнула по голове дружинника, который стоял ближе всего, справа от князя. Силу удара она рассчитала так, чтоб только вырубить его. Орелец изумлённо уставился на воина, который внезапно упал как подкошенный. А в следующий миг упал ещё один, потом ещё и ещё... Какая-то невидимая сила сражала дружинников, и только сам князь оставался на ногах, выставив вперёд обнажённый меч. Вот только кого рубить? Непонятно... Орелец увлечённо охотился за уничтожителем капищ. Роинге сказала, что найдёт и накажет его своими колдовскими способами, но князь не мог отказаться от мысли поймать негодяя самолично. Вот и ездил он от капища к капищу, надеясь, что удастся изловить злоумышленника. Подозрительную дерзкую девчонку он велел сечь кнутом нещадно, но она так ничего и не сказала. Решили чуть погодя попытать её ещё и калёным железом, но допрос с пристрастием отложили: погода испортилась. — Ребята! — взревел Орелец. — Братцы, беда! Воины выскакивали из палаток, озирались в поисках неприятеля, а неприятеля-то и не было — только гроза, ветер да дождь. Брякнул очередной гулкий удар, и дружинник рухнул со съехавшимися в кучку глазами. Товарищи уставились на него, и их замешательство сыграло с ними злую шутку: ещё несколько ударов — и вокруг упавшего воина улеглись те, кто стоял рядом. Оставалось только отважно бросаться в бой с невидимой опасностью, рубить воздух наугад. Князь тоже кидался из стороны в сторону, вслепую нанося удары мечом, но тщетно. Он с отчаянием видел, как его воины укладывались наземь один за другим, и ничего сделать не мог. Вскоре весь отряд из полсотни человек изящно и художественно украсил полянку своими безжизненными телами. А точнее, всего лишь бесчувственными: бегая от одного воина к другому и проверяя признаки жизни, князь обнаруживал у всех сердцебиение. — Ребятушки, ну что же вы... Вставайте, подымайтесь! — тормошил он их. — Орелец! — раздался вдруг позади хрипловатый голос, похожий на звериный рык. Князь выпрямился и повернулся с изготовленным к бою мечом. В нескольких шагах от него стоял невысокий, но ладно сложённый незнакомец в чёрном кафтане, чёрных сапогах и чёрной шапке, с обнажённым мечом. Его глаза мерцали жёлтыми огоньками, а когда вспышка молнии осветила его лицо, Орелец увидел клыкастый оскал оборотня. — Ты стал чудовищем, государь, как и твоя советница, — пророкотал он, поднимая свой клинок и направляя остриё в сторону князя. — Я могу убить тебя, но не стану: не хочу уподобляться вам. — Так это ты! Ты уничтожаешь капища! — вскричал Орелец. — Да, я, — ответил незнакомец. — Но тебе меня не поймать. — Это мы сейчас увидим! — И князь бросился на него, занося меч. Хоть влияние Роинге и изменило владыку земли Воронецкой до неузнаваемости, но храбрым человеком он по-прежнему оставался — отважился вступить в поединок с противником-оборотнем, хотя и знал их силу, многократно превосходящую людскую. Клинок лязгнул о клинок, и князю показалось, что он рубанул скалу: рука оборотня осталась неподвижна, да и сам он ни на вершок не сдвинулся, не пошатнулся от удара. А вот его удары обрушивались с такой нечеловеческой мощью, что меч в итоге просто вылетел у князя из руки. Нога Орельца поскользнулась на размокшей земле, и он упал. Оборотень, приставив остриё своего клинка к его шее, гулко прорычал: — Ты утопил свою собственную землю в крови, княже! Какой же ты государь, какой же ты отец своего народа? Ты кровопийца и угнетатель. В народе тебя прозвали Смердецом... Это прозвище тебе очень подходит, оно отражает твоё гнусное нутро. Вспышка молнии снова озарила оборотня: его суровое лицо с намёком на косой шрам смотрело на князя сверху вниз беспощадно и холодно, но без ярости. Ярости и ненависти он Орельца не удостаивал, лишь презрение приподняло его верхнюю губу, открывая волчий оскал. — Встань! — рыкнул он, отводя меч от шеи князя. Орелец, оскальзываясь на раскисшей от дождя почве, поднялся на ноги. Его меч валялся в траве слишком далеко, не достать... — А это тебе за девушку, — сказал оборотень. Лицо князя встретилось с его кулаком, и настала чернота. А Гледа уже несла закутанную в плащ Калинку по проходам лесного чертога. Солнечные светильники при её появлении сразу убавили свою яркость: владелец колдовского жилища так их настроил, чтобы княгине-волчице было удобнее его посещать. А необходимость в этом время от времени возникала: они встречались и обсуждали совместную борьбу против Роинге, а также Гледа здесь пополняла свои запасы жидкой природной силы, которая не раз её выручала. Вдобавок к перстню князь Ворон снабдил Гледу конём (также колдовским), чудо-шатром, оружием и семенами вьюнка, которые княгиня рассеивала по капищам. Перед ней стояла задача перекрыть их все, а затем и все места силы, на которых Роинге могла приказать возвести новые капища взамен уничтоженных. После этого чародейке останется строить святилища где попало, и вследствие этого они уже будут маломощными, неспособными поставлять тёмному владыке много силы. Разумеется, и этим капищам не следовало позволять долго существовать, уничтожая сразу после постройки. Обсудив всё, Гледа с князем Вороном согласились на том, что покушение на Роинге — слишком опасная затея, которая могла стоить княгине жизни, да и выступать против неё следовало с тем оружием, которое поручила создать Огнемире богиня земных недр. Только оно могло наилучшим образом справиться с этой задачей, потому что за чародейкой стоял её повелитель, а его так легко не одолеть. Поэтому Гледа и делала то, что было в её силах. — Владыка Ворон! — звала она, почти бегом неся Калинку. — Нужна твоя помощь! — Сюда, — внезапно появившись из-за поворота, пригласил тот. Без лишних слов он создал покрытую мягкой травкой кровать, на которую Гледа осторожно опустила девушку. Мокрый от дождя плащ был отброшен, а Калинка уложена на живот. Рубашку разрезали, открывая поверхность исхлёстанной спины, пересечённой крест-накрест полосками лопнувшей кожи; ударов насчитывалось десятка четыре, а то и пять. Избиение было просто зверским, на спине не осталось живого места — одно сплошное кровавое месиво. Когда прилипшую к ранам рубашку осторожно отделяли, Калинка застонала. Гледа, сидя у её изголовья, одной рукой нежно поглаживала её по волосам, а второй сжимала руку девушки. — Я с тобой, с тобой, моя родная, — повторяла она. — Всё кончилось, ты в безопасности, голубка. Первым делом князь Ворон влил Калинке в рот несколько глотков жидкой природной силы, а потом покрыл её спину куском ткани, обильно смоченным в этой чудодейственной влаге. — Вот так, скоро тебе станет лучше, милая, — молвил он ласково. — А я пока изготовлю целебное снадобье. С ним спинка заживёт в считанные дни и даже шрамов не останется. А пока отдыхай. Здесь тебе ничто не угрожает. Кивнув Гледе, князь-кудесник удалился в свою колдовскую мастерскую, а та, всё поглаживая девушку по волосам, склонилась и поцеловала её в ушко. — Пташка моя маленькая, радость моя, — шептала она нежно. — Я не выдала тебя, — простонала Калинка. — Под кнутом ни словечка не сказала... Меня ещё железом пытать хотели... — Солнышко моё, я же просила тебя от шатра далеко не уходить, — с мягким укором проговорила Гледа. — Зачем же ты не послушалась? — Я смородины хотела набрать... — Калинка чуть поёрзала, ложась удобнее. — Сладкая очень она там была... Княгиня вздохнула и покачала головой. Природная сила уже вовсю действовала: девушке легчало, она открыла глаза, зашевелилась, заговорила. — Больно, моя хорошая? — Княгиня очень осторожно дотронулась до примочки. Калинка отрицательно промычала. Вжимаясь щекой в травяное изголовье, она подрагивала сомкнутыми ресницами, но время от времени её глаза приоткрывались, и она пыталась осматриваться. Из положения на животе ей это было не особенно удобно. — А где мы? — родился у неё вопрос. — В чертоге князя Ворона, милая. — Гледа покрывала лёгкими поцелуями её волосы, щёку, ушко, висок, уголок губ. — Это великий кудесник, который снабдил меня всеми этими колдовскими вещами. Сам он вступить в схватку с Роинге не может, потому что на нём заклятье невмешательства, но помощь он оказывает неоценимую и великую. Это его жилище, скрытое от всех колдовскими чарами. Вскоре вернулся владелец этого обиталища с баночкой густой зеленоватой мази. Осторожно сняв примочку, он покрыл истерзанную спину девушки снадобьем с помощью деревянной лопаточки, затем вернул мокрую ткань на место. — Вот так, теперь и природная сила, и мазь будут вместе действовать, — сказал он. — Лучше всего исцеление идёт во сне, поэтому мы позовём Дрёмушку. Откуда ни возьмись на изголовье ложа мягко запрыгнула большая и пушистая чёрная кошка. Мурлыча, она улеглась рядом с головой Калинки, и та заулыбалась: — Ой, кисонька... — Спи и выздоравливай, — улыбнулся князь Ворон. И добавил тихо, обращаясь к Гледе: — Отойдём на пару слов, дорогая. Когда ресницы девушки сонно сомкнулись под мурчанье кошки, княгиня со своим могущественным помощником и сообщником отошли в его рабочий кабинет. Князь-кудесник сел за свой стол, а для Гледы создал покрытое травой кресло. — Владыка, ей небезопасно оставаться со мной, — с суровой горечью сдвинув брови, проронила княгиня. — Да уж вижу, — вздохнул тот. — Но и мысль о расставании невыносима, — вспоминая ужасное и горестное оцепенение Калинки, призналась Гледа. — Не знаю, что с ней будет, если я попытаюсь её от себя прогнать... Да и моё сердце кровью обливается, отпускать её не хочет. Не думала я, не гадала, что со мной такое приключится опять. — И княгиня скользнула по лицу ладонями, закрыла глаза. В девушек она не влюблялась со времён своей юности... Уж думала, что забыла, каково это, а вот поди ж ты — опять сердце перепрыгнуло на эту тропинку. Перескочило — и радуется, звенит бубенчиком, а за спиной будто крылья выросли. И горько, и сладко, и удивительно... Внутри словно что-то на своё место встало, будто нашлась какая-то давно утерянная частичка души, без которой Гледа не была собой, жила какую-то не свою жизнь. Словно она была круглой, а её взяли и обтесали, сделали прямоугольной. А теперь к ней вернулись отрезанные части, и она обрела свои истинные очертания. — Что ж, пусть остаётся у меня, — сказал князь Ворон с немного грустной и понимающей улыбкой. — Здесь найдутся подходящие покои. А ты сможешь заглядывать сюда и навещать её сколь угодно часто. Гледа просияла и склонила голову в знак признательности. — Благодарю тебя, Владыка! Места лучше и надёжнее не сыскать. Если она останется под твоей защитой, я буду за неё нерушимо спокойна. Огромная тяжесть свалилась с её души, а ещё на сердце полегчало оттого, что князь Ворон отнёсся к этому с пониманием, как будто так и должно быть. Воистину, его мудрость, доброта и широта взглядов не знали границ! Также они обсудили ловушку, которая показала, что требовалась дополнительная, усиленная защита. Князь Ворон щедро наложил на Гледу шесть новых слоёв оградительной волшбы, а потом, подумав, добавил ещё три. Всего их стало восемнадцать. Но на этом князь-кудесник не успокоился и решил сделать для Гледы ещё и щит, чтобы та заслонялась им при приближении к капищу и из-под его прикрытия забрасывала семя вьюнка. Пришлось Гледе отдохнуть и погостить в чертоге пять дней, пока князь Ворон занимался изготовлением щита, но это был очень приятный отдых, проведённый вместе с Калинкой. Хозяин чертога отвёл девушке отдельные покои с лиственными стенами и травяным полом, источником чистейшей целебной воды и купелью для омовений. Покои были поистине роскошными и состояли из пяти комнат, в одной из которых вместо потолка раскинулось небо. В зависимости от времени суток этот безоблачный купол то озарялся солнцем, то покрывался таинственно мерцающими звёздами. Покои выходили в сад, полный плодовых деревьев и кустов, на которых никогда не переводился вкусный урожай: сладкие яблоки и груши, крупная и сочная вишня и черешня, душистая смородина, восхитительная малина и земляника. Дорожки этого сада были так извилисты и многочисленны, что в первый раз Гледа с Калинкой чуть не заблудились, насилу нашли обратный путь. Дневной свет здесь не был непереносим для глаз княгини-оборотня, он струился мягко и приглушённо из неясного источника, тогда как лучистое светило в небе отсутствовало. Вдоль тропинок пестрело множество красочных цветников, радовали глаз цветущие кусты, на каждом шагу стояли тенистые беседки, увитые плющом. Пели птицы и летали пчёлы. Был в саду и пруд с мостиком и ивами; разумеется, по ночам к нему собирались вездесущие жабы, чтобы распевать свои скрипучие песни. — Откуда всё это берётся? — спросила Гледа, сорвав с ветки румяное и душистое яблоко. — По сути, это та же природная сила, с жидким состоянием которой вы уже знакомы, — ответил князь Ворон. — Просто здесь она представлена в виде съедобных плодов. — То есть, когда я ем это яблоко, на самом деле я как бы пью природную силу? — Гледа потёрла соблазнительный плод о рубашку, после чего с хрустом и брызгами сока впилась в него зубами. — Именно, — улыбнулся хозяин чертога. — Всё время пить водичку скучно, иногда хочется и челюстями поработать. А Калинка, очарованная прекрасными черешнями, рвала их и с восторгом отправляла в рот одну за другой. Наевшись, она призналась, что временами скучает по хлебу, и князь Ворон с улыбкой молвил: — Нет ничего проще, милое дитя! Он привёл их к стоявшей посреди сада печке, внутри которой Калинку ждали румяные и ещё горячие, свежайшие пирожки с капустой. — И это тоже природная сила? — разламывая пирожок, спросила Гледа. — Ничего другого здесь и не водится, — ответил князь-кудесник. — Всё, из чего сделаны эти пироги, создано природой. А чтобы запить эту вкуснейшую выпечку, можно было зачерпнуть из фонтанчика душистый и играющий пузырьками квас — разумеется, самого что ни на есть природного происхождения. Спина Калинки бесследно зажила в три дня. Ровно столько же времени девушка дивилась чудесам колдовского чертога, а на четвёртый сказала, что жаждет какой-нибудь деятельности. А точнее, она выразилась так: — Я тут что, бездельничать, что ли, буду? Сад, покои — это всё прекрасно, но делать-то мне что? Подумали князь Ворон с Гледой, подумали и придумали учить Калинку грамоте и прочим наукам, потому что она ни читать, ни писать не умела. А что? И девушке польза, и князю-затворнику развлечение. Он, будучи пленником собственного заклятья, постоянно находился в поиске занятий, чтобы не сойти с ума от скуки, а Калинка, понимая, что она своей любимой княгине совсем не ровня, ухватилась за мысль подтянуться за ней хотя бы в учёности, если уж происхождение подкачало. — Так, где-то у меня была волшебная азбука! — вспомнил князь Ворон. И пояснил: — Тоже от скуки придумал. Страницы этой азбуки были живыми и изменчивыми: сначала показывалась сама буква, в то время как книга произносила соответствующий звук, потом приводила примеры слов, в которых эта буква встречается. Примеры книга сопровождала изображениями. Второй раздел был посвящён слогам, третий — сложению слов из слогов. На страницах можно было и упражняться в письме, причём книга сообщала, правильно ли ученик написал ту или иную букву, а также оценивала красоту начертания. Она помогала выводить буквы, для этого ученику требовалось только следовать за появляющимися на странице линиями, причём делать это можно было как пальцем, так и писалом. После достаточного количества повторений ученику предлагалось самостоятельно написать букву. По окончании урока все корявые ученические каракули исчезали. За разделом слов следовали небольшие учебные тексты для чтения, в которых слова можно было и разделить на слоги для удобства, и прослушать написанное. Книга следила за правильностью чтения ученика, а уже прочитанные слова изменяли свой цвет с чёрного на красный для удобства слежения. — По этой книге Калинка может заниматься и сама, — сказал князь Ворон. — А вот чтоб остальные науки постигать, учитель нужен. Тут уже добро пожаловать ко мне! Эта небольшая передышка стала для Гледы глотком светлого счастья. Князь Ворон почти всё время бывал занят своими колдовскими трудами, и княгиня с девушкой жили в покоях вполне уединённо, никем не тревожимые. Пока у Калинки заживала спина, сливаться в любовных объятиях было неудобно, но Гледа тонула в наслаждении, даже просто лёжа рядом с ней в одной постели и целуясь. Гуляя по саду рука об руку, они сплетали пальцы, и в этом слиянии ладоней тоже было много чувственности. Калинка то и дело льнула, прижималась, и неизбежно это телесное соприкосновение приводило к слиянию губ. — Милая, ты поставила нам задачу поцеловаться под каждым деревом в саду? — посмеивалась Гледа. — Да, — с озорными искорками в глазах заявила девушка и облизнула губки. У Гледы внутри что-то жарко и сладостно набухло. Ныряя в ротик Калинки, как в сладкое лакомство, она думала: поскорее бы у той спина зажила, чтобы можно было без помех и без оглядки погрузиться в горячее и влажное местечко между её ножек... Орудовать внутри пальцами, ласкать ртом, делать что вздумается и сколько захочется. Судя по ответной дрожи и страстному дыханию, Калинка тоже об этом мечтала. Девушка льнула мягкой грудью и животиком, обнимала Гледу за шею, ворошила волосы, её язычок шаловливо щекотал волчьи клыки, а потом игриво убегал, чтобы Гледа его догнала и обласкала. Эти бессчётные, долгие, чувственные поцелуи дразнили Гледу и заставляли изнывать от желания, но она терпеливо ждала заживления спины, накапливая страсть внутри. И когда счастливый час настал, внутри у княгини наконец лопнула ограничивающая цепь, она опрокинула девушку на ложе и сорвала с неё одежду. — Нравилось тебе дразнить меня, красавица? — рычала она, приникая ртом к соблазнительным, стоячим соскам. — Нравилось? Ну, теперь держись... Получишь у меня сполна! — Ох, уже трепещу, — хихикала Калинка, с очаровательным бесстыдством раздвигая колени. Всё, о чём Гледа мечтала, она осуществила беспрепятственно, ни в чём не отказывая ни себе, ни Калинке. И всё же она не забывала об осторожности: если днём её пальцы приобретали людской вид, то клыки-то всегда оставались. Нельзя, недопустимо было зацепить Калинку даже крошечной царапинкой. Когда они отдыхали и нежились, переплетённые в расслабленных объятиях, Калинка попросила Гледу показаться в волчьем облике. Гледа решительно отказала ей: она чувствовала, что не готова показать девушке своего внутреннего зверя во всей жутковатой красе. — Не сейчас, милая, — ответила она ласково, но твёрдо. — Попозже. — Ты хочешь сперва убедиться, что моя любовь достаточно крепка для этого? — глядя на неё немигающими светлыми глазами, проговорила девушка. Что-то ясновидящее было в чарующем блеске её глаз, и у Гледы невольно пробежали по лопаткам мурашки. — И это в том числе, — вздохнула она. — Ладно, покажешься, когда сама захочешь, — прошептала Калинка и прильнула, положив голову на плечо княгини и щекоча её пушистыми янтарными волосами. — Звёздочка ты моя ясная, — шелестом осеннего листа слетело с губ Гледы, и она зарылась поцелуем в макушку Калинки. — Горлинка моя светлая, нежная, сладкая... Счастье моё запоздалое. От ласкового и искреннего жара этого доверчивого сердечка невозможно было отказаться, кощунственно было променять его на холод и ярость, на одиночество и злобу. Сердце княгини стучало: «Пока я люблю, я остаюсь человеком». Когда щит был готов, Гледа испытала его в деле. Роинге успела наставить много ловушек на капищах, вот только это ей не помогло. Щит, с виду похожий на обычное защитное снаряжение для воина, принимал на себя удар волшбы, оставляя свою владелицу невредимой и давая ей возможность беспрепятственно сделать своё дело — бросить семя вьюнка. Даже если какие-то искры волшбы летели мимо щита, их останавливали дополнительные слои защиты, которыми князь Ворон покрыл Гледу с избытком. Чародейка была в ярости, а Орелец безуспешно гонялся по капищам за негодяем, который нанёс ему оскорбление, ударив в лицо. Он не узнал в этом стройном, одетом в чёрное оборотне свою жену, а Роинге по собственным соображениям не считала нужным раскрывать ему личность уничтожителя капищ. С Гледой следовало покончить, а об этом князю лучше было всё-таки не знать. Не потому что Роинге не была уверена в прочности своих чар, а просто так, на всякий случай: чары чарами, а людская душа — сущность сложная и порой непредсказуемая.
