Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

                              — Ну, вот и славно, — промолвила матушка Травица, осмотрев все комнаты в новом доме. — Живите, детушки, но и нас, родителей, не забывайте! Косанушка, а сад мы с тобой осенью заложим. Дитятко у меня тоже осенью ожидается, надо как-то успеть до того, как меня роды пристигнут.             Она сказала «родителей», как будто оружейница не в ученицы Огнемиру приняла, а удочерила. А ведь и впрямь та настолько сроднилась с семьёй своей наставницы, настолько привязалась ко всем, что теперь казалось, будто она жила здесь всегда.             Дом получился таким, как Косана с Огнемирой и мечтали, даже лучше. Особенно княжне нравились примыкающие к его верхней половине гульбища, где можно было устраивать трапезы на свежем воздухе. Полатей в комнатах тоже было достаточно, столы, лавки и прочая деревянная обстановка уже стояли на своих местах. Жилище было полностью готово, только домашней живностью молодые пока не обзавелись. Немного птицы на разведение матушка Травица обещала дать прямо сейчас, а в придачу — молодую, нынче впервые огулявшуюся корову и козу с двумя козлятами. А потом понемногу и обрастёт хозяйство скотиной.             Пахотное поле молодой паре тоже выделили. Сам участок отметили со старостой Кузнечного, а потом сходили в ближайший город, чтоб об этом сделать соответствующую запись у местной чиновницы по земельным вопросам. В первые два года владения надел налогом не облагался, а с третьего в государственную казну следовало вносить плату. Пришлось купить пару пахотных быков на скотном рынке: сев озимых был не за горами, а значит, предстояло освоить целинную, пока ни разу не паханную землю. Покосные угодья в Кузнечном были общие, сено заготавливали всем селом, а потом распределяли по подворьям. Кому сколько — учёт был строгий, за этим староста следила.             Посеяла матушка Травица в Косане и зёрнышко искусства садовой волшбы. Для владения им не обязательно было родиться белогорянкой, важно только наставницу хорошую найти, которая и самим «семечком» поделится, и применять силу обучит. Матушка Травица потёрла пальцы друг о друга, соединив их щепотью, и вскоре там обнаружилась сияющая золотая искорка, и впрямь похожая на семя. Положив его на ладонь, Травица поколдовала над ним пальцами второй руки, и вскоре наружу пробился золотой росточек. Росточек этот она посадила Косане в грудь, и та ощутила, как тепло разливается по всему телу, а душу переполняет радость и желание творить что-нибудь прекрасное.             — А теперь на руки свои глянь, — с улыбкой сказала Травица.             Косана глянула и ахнула: из кончиков её пальцев наружу просились, свиваясь в завитки, золотые сияющие ниточки.             — Самое главное — с любовью ко всему живому волшбу творить, — поделилась Травица основополагающим правилом. — Без любви ничего толком не рождается.             Вместе с наставницей Косана босыми ногами исходила всё их с Огнемирой новое поле вдоль и поперёк, бросая пригоршни золотых искорок: нужно, чтобы целина податливой была, чтоб земля плуг хорошо приняла и первый урожай щедро отдала. С садовой и огородной землёй вокруг дома они проделали то же самое.             — Пробудить землицу надо, — объяснила Травица. — До вас дикая она была, хозяйки не знала, надо её к новой жизни приучать, с хозяйской рукой знакомить. Надобно, чтоб и любовь хозяйскую земелька почуяла, без этого тоже никак. На любовь и она любовью ответит, так уж оно всегда бывает.             Стоислава посмеивалась:             — Ох, детушки, завалит вас урожаем и поле, и сад!             Она намекала на то, что волшбу творили две беременные садовые кудесницы, а это сулило земле необычайную плодовитость. Порой, когда нужен был большой урожай, волшбу творить нарочно приглашали женщин в положении, чтоб те вдохнули особенную тучность в пашню. Причём чем больше срок у такой кудесницы, тем гуще насыщена плодоносной силой её волшба.             Чтобы освятить новый дом силой Лалады, следовало пригласить служительницу богини, что и было своевременно сделано незадолго до новоселья. Для неё приготовили угощение. В качестве благодарности за проведение обряда служительница приняла три белёных холстины для рубашек и рушников, каждая длиной восемнадцать локтей (около 10 м — прим. авт.), три набора цветных ниток для вышивки, дюжину мотков шерстяной пряжи и три набора швейных иголок, изготовленных в кузне Стоиславы. В каждом было по двадцать четыре иголки разной длины и толщины. Также подарили служительнице настольные деревянные пяльцы и дюжину деревянных гребешков для волос. Как уже говорилось ранее, деньги в качестве платы девы Лалады не принимали, брали только нужные в быту вещи.             После освящения дома можно было и новоселье справлять. С таким же размахом, как помолвка или свадьба, это знаменательное событие не праздновалось, но кое-каких гостей всё же принято было позвать. Прежде всего — ближнюю родню, друзей и тех, кто важен и дорог. Этот праздник был домашним, что называется — «для своих».             Из важных особ Огнемира не могла не позвать княгиню Драгославу, благодаря щедрости которой возведение этого дома и стало возможным. Государыня, принимавшая живое участие в становлении Огнемиры как оружейницы и следившая за её успехами с пристальным вниманием, обещала непременно прийти вместе со своей наречённой избранницей Радоней. Косане очень хотелось в этот счастливый день увидеть матушку, но, понимая, что на празднике вместе со всеми та быть не сможет из-за белогорских вышивок, на её присутствие не особо рассчитывала. Впрочем, она надеялась, что матушка заглянет хотя бы поздно вечером, после ухода всех гостей. Чтобы пригласить её, нужно было увидеться с ней во сне, что Косане удалось далеко не с первого раза: родительница теперь вела преимущественно ночную жизнь, и возможность застать её спящей в тёмное время суток была невелика.             К счастью, иногда Косане случалось дремать днём: сонливость и усталость её порой одолевала, если она забывала принять воду из Тиши с тихорощенским мёдом. Чтобы связаться с матушкой, она нарочно воздерживалась от этого средства в течение трёх дней. Матушке Травице она, конечно, сказала, зачем ей это нужно, и та отнеслась с пониманием.             Очутившись на берегу озарённого луной лесного ручья, Косана сразу ощутила знакомое присутствие, от которого бежал холодок по лопаткам.             «Матушка!» — окликнула она.             «Я здесь, моя радость», — раздалось за спиной.             Косана обернулась. Гледа в своём чёрном одеянии вышла из тьмы между стволами, мерцая жёлтыми волчьими глазами. Кого-то они, быть может, и испугали бы, но только не Косану.             «Матушка! Рада увидеться с тобой!» — бросилась она к родительнице и нежно прильнула к её груди.             Ощущая на лице поцелуи жёстких губ, Косана жмурилась и улыбалась.             «Как ты там, сокровище моё? Как твои дела? Здорова ли ты?» — спрашивала матушка.             «У меня всё хорошо, родная, — заверила княжна. — А ты? У тебя всё ли благополучно?»             Её вопрос имел под собой весьма тревожные основания. «Придумать что-нибудь другое» засело в её памяти занозой и не давало покоя — нет-нет да и кольнёт среди повседневных хлопот, камушком булькнет, потревожив мирную гладь её белогорского бытия. Матушкины пальцы нежно скользнули по её щекам, жёлтые огоньки глаз чуть сузились в задумчивой улыбке.             «Ничего, милая, я жива-здорова, всё хорошо».             Конечно, матушка щадила её, берегла, не хотела тревожить. Как из неё правду выудить, если она не хочет говорить? Вздохнув, Косана обняла родительницу и прильнула к её плечу.             «Матушка... Дом готов, у нас с Огнемирой послезавтра новоселье. Если сможешь, загляни после заката. Буду очень рада, если придёшь хотя бы ненадолго».             «Новоселье? Чудесно, милая. — Гледа поцеловала Косану в лоб и щёки. — Хорошо, я загляну».             «Буду тебя ждать, матушка...»             Крепкие объятия — и видение растаяло, а с ним и сон слетел с Косаны. День был в самом разгаре, дела звали, и княжна слезла с полатей, на которых дремала.             — Ну что, повидалась с матушкой? — спросила Травица.             — Повидалась... Она обещала заглянуть на новоселье. Ненадолго, после заката, — со вздохом сообщила Косана.             — Ну, и то хорошо, — кивнула Травица. — Ну всё, дело сделано, теперь можно и водицы с мёдом принять, чтоб силушки прибавилось.             Если для Косаны с Огнемирой новоселье стало, без сомнения, радостным событием, то Румянка с приближением окончания стройки становилась всё задумчивее, а порой и грустила. У неё чаще обычного валились из рук вещи, а порой она так погружалась в свои думы, что могла на ровном месте споткнуться и упасть сама. Что же с ней творилось? О чём, а может быть, о ком были её помыслы? Уж не о северянке ли с очами цвета мышиного горошка?             Держата на протяжении всей стройки обедала в доме Стоиславы, каждый раз не забывая приносить корзину рыбы. Этим она избавляла оружейниц от необходимости тратить время на рыбалку, а это была очень неплохая помощь. Когда она относила улов в ледник, Румянка старалась улизнуть из дома под благовидным предлогом — к примеру, нарвать в огороде пучок свежей зелени к обеду. Посетив грядки и воровато озираясь, она спешила юркнуть в погреб. Прикрыв за собой дверь и спустившись на несколько ступенек вниз, она шёпотом звала:             — Держатушка!             Освещая себе путь огоньком на ладони, к ней поднималась улыбающаяся во все клыки северянка. Руки Румянки обвивались объятиями вокруг её шеи, и юные влюблённые ныряли в долгий страстный поцелуй. Держата гасила ставший ненужным огонёк, чтобы обнимать Румянку обеими руками, а не одной: света хватало и из щели в неплотно прикрытой двери. Пучок свежесрезанной зелени ждал на земле у входа, пока парочка нацелуется всласть; не так уж много времени у них было на это острое, озорное наслаждение, ведь чрезмерно длинная задержка могла вызвать подозрения и вопросы у старших.             — Горлинка моя любимая, ягодка сладкая, — шептала Держата, лаская ладонями пылающие щёки Румянки. И смеялась тихонько: — Ой, горишь вся опять... Ягодка-малинка моя!             Сшитую Румянкой рубашку юная кошка носила почти не снимая. Она копила на свой будущий дом, поэтому весь скромный заработок подмастерья откладывала, но ей хотелось порадовать возлюбленную хотя бы небольшим подарком. Она поднесла Румянке простенькие, но изящные серёжки с бирюзой. Та подарку обрадовалась, но носить его открыто пока опасалась: дома могли начаться расспросы, откуда украшение. Пока она прятала серёжки в туеске на полатях вместе с домашним скарбом.             В самом начале стройки Румянке не хотелось даже думать, что когда-нибудь она закончится; казалось, что впереди у них целая счастливая бесконечность... Но строительницы работали не только хорошо и умело, но и быстро, а потому успели всё завершить ещё до летнего Дня Поминовения. Неужели это означало разлуку?             В один из последних рабочих дней Держаты Румянка опять, как всегда, юркнула за ней в ледник. Влетев в раскрытые ей навстречу объятия, она вжалась всем телом в возлюбленную и тихо, тоненько завсхлипывала.             — Ну, ну, чего ты, милая? Ягодка моя! — шептала Держата, гладя её по волосам. Поскольку Румянка уткнулась в неё и спрятала лицо, для поцелуев было доступно только её ушко и шея.             — Держатушка... Что же дальше? Дом вы достроили... И всё? Мы больше... не увидимся? — сквозь всхлипы горестно бормотала Румянка. — Ты... забудешь меня?             Держата немного отстранила её от себя, сжала плечи и заглянула в лицо.             — Горлинка! Забыть тебя?! Что ты говоришь, моя ненаглядная! — воскликнула она серьёзно.             — Матушка скажет... рано нам, — плакала Румянка. — Про знаки тоже спросит... А где они?             — Солнышко моё, знаки ещё будут, вот увидишь, — твёрдо сказала Держата. — Ты своё сердечко слушаешь? Что оно тебе говорит?             — Что не могу без тебя, ладушка моя! — Новый взрыв бурных всхлипов, Румянка оплела юную северянку, точно вьюнок; одной рукой она обнимала её за шею, второй поглаживала чуть шершавый затылок.             — Вот и моё мне то же самое говорит, голубка, — нежно мурлыкнула ей на ушко Держата. — А это — самый верный знак.             — Но мы же ещё в возраст не вошли, ждать так долго! — Румянка наконец подняла заплаканные глаза, пальцами нежно обвела щёки и подбородок возлюбленной.             — Что поделать, подождём, — ласково успокаивала юная строительница. — Сколько нужно, столько и ждать станем. Мне ведь на ноги встать надобно, дом построить... А когда я ещё на дом заработаю-то! Когда ещё мастерицей стану... Ничего, ничего, моя родная, всё у нас будет, наберёмся терпения и дождёмся. Верю, что не зря мы встретились! Жить суждено нашей любви и дальше!             — Как же мы видеться станем? — прильнув к её груди, проворковала Румянка.             — В снах, горлинка. В снах можно сколь угодно часто видеться! — Держата нежно нажала на кончик её носа и чмокнула. — А коли наяву захочется встретиться — во сне уговоримся о времени и месте. Пока тепло, на нашем озере можно... А как морозы ударят... хм, надо подумать! — Держата потеребила подбородок в размышлении. — Какой-нибудь лесной домик-зимовье можно для встреч приспособить. Не тужи, не горюй, милая моя! Даже мысли не допускай, что я могу тебя позабыть. Запала ты мне в душу и сердце, ясноокая моя, светлая моя...             Они переплелись в объятиях и поцелуях, их губы отрывались друг от друга, только чтобы шептать нежные слова.             — Матушка нас хватится, — выдохнула наконец Румянка. — Долго мы уже тут...             — Ну, пойдём. — И Держата двинулась вверх по ступенькам, ступая по ним своими худыми, но быстрыми и пружинисто-сильными ногами.             Наконец дом был полностью готов, Огнемира с Косаной приняли работу строительниц и всем остались довольны. Впереди у них было весёлое новоселье, а Румянка тайком лила слёзы в подушку. Неизбежно настал и тот грустный день, когда Держата не пришла на обед, опустело её место за столом... Даже Стоислава заметила, что как будто не хватает кого-то, а потом вспомнила:             — А, без Держаты мы сегодня... То-то я гляжу — пусто как-то.             — И впрямь, — согласилась матушка Травица. — А я-то и забыла, что они уж отработали, опять на её долю обед состряпали мы...             Румянке все эти слова резали сердце без ножа! Еле удерживала слёзы за столом, кусая губы, а самой выть хотелось. Просто выбежать из горницы, упасть и разреветься в подушку... Но ничего нельзя было скрыть от проницательного взора родительницы Стоиславы. Хоть с утра до вечера работала она в кузне, но всё равно знала, как дома дела. За столом ей хватало времени всё увидеть, к каждой из родных и любимых в душу заглянуть. Когда стали убирать со стола, она спросила:             — Румянка, что-то ты сегодня худо за обедом ела... Поклевала — и всё! Уж не захворала ли, милая?             — Нет, я здорова, матушка Стоислава, — пробормотала Румянка глухо.             — Поди-ка сюда, — позвала оружейница, протягивая дочке руку.             Невозможно было утаить правду, эти пронзительные глаза всё выуживали, всё наружу вынимали. Под их взором и не захочешь, а скажешь... В отчаянной попытке оттянуть неизбежное Румянка замотала головой и убежала в комнату, бросилась на постель и не сдержала слёз. Все они достались подушке.             — Это ещё что такое? — хмурясь, молвила Стоислава.             Поднявшись, она проследовала за дочкой в комнату. Её сильные руки осторожно, ласково и бережно приподняли Румянку и сгребли в объятия. Присев на постель, Стоислава прижала дочку к себе и поглаживала по волосам.             — Ты чего, доченька? Что стряслось, родная?             — Матушка... Матушка Стоислава, не ругай меня, — рыдала та.             — За что тебя ругать? — Оружейница своими грубоватыми, могучими рабочими пальцами с величайшей бережностью вытирала солёные потоки влаги со щёк Румянки. — По ком слёзки-то льёшь, м-м? Уж не по Держате ли?             Ну вот, и говорить ничего не пришлось... Хрупким изломанным цветочком повиснув в сильных объятиях родительницы, Румянка судорожно, до боли в груди, всхлипывала. А та, всё так же ласково гладя её волосы, промолвила:             — Эх, молодо-глупо... Таились, прятались по углам... Думаешь, не знаем мы с матушкой Травицей ничего? У вас обеих всё ж на лбу написано! Ну, что тебе сказать, дитятко... Рановато вам, конечно, за дела сердечные приниматься. Ты у нас ещё в невесты даже не вышла, а Держате ещё пахать и пахать, пока мастерицей станет.             — Матушка Стоислава! Я знаю... Знаю, что молоды мы! Но сердцу не прикажешь всё забыть, коль оно полюбило! — обливая слезами рубашку на плече родительницы, воскликнула Румянка.             — Только время покажет, любовь это или блажь юная, — рассудительно молвила оружейница. — Знаки-то хоть какие-нибудь были? Хотя чего я спрашиваю... Едва ли.             — Голос сердца — самый главный знак, матушка Стоислава! — с жаром повторила Румянка слова Держаты.             — Мудро сказано! — одобрительно покивала родительница. И усмехнулась: — Это кто из вас придумал — она или ты?             Румянка опять расплакалась, уткнувшись в её плечо — уже всю рубашку там до нитки промочила. Оружейница, переместив её на другое, сухое плечо, приговаривала:             — Ну, ну, размокла... Думаю, ты и без меня знаешь, родная, что в таких делах спешить нельзя. Ладушка-избранница — это ж... того! Дело нешуточное. Тут сто раз отмерь — один раз отрежь, иначе никак. Так что не торопитесь, детушки, сперва ума-разума набирайтесь, а потом уж о любви думайте. И за знаками опять же следите.             Оружейницы ушли на работу, а Румянка не знала, куда девать глаза: выходит, и матушке Травице всё было ведомо... Ну конечно, никто ведь в семье не носил рубашек такого изящного размера, как та, которую Румянка шила-вышивала для Держаты. И та рубашка с пятнами... Хоть и старалась она стирать да сушить её незаметно, но разве от матушки что-нибудь в доме утаишь?             Но родительница всё поняла гораздо раньше.             — Ясно с вами всё было уже тогда, на помолвке Огнемиры с Косаной, когда плясали вы, — усмехнулась она. — Хорошо хоть, не набедокурили прежде времени...             За день до новоселья Румянка с Веснянкой чистили в саду закопчённые горшки. Чистящим средством служил жидкий раствор глины с зольным щёлоком. Для каких только целей не использовалась зола! Даже для чистки зубов. Тщательно просеянную золу смешивали с толчёным мелом, добавляли растёртые в порошок сухие листья мяты, зверобоя и шалфея, заваривали ненадолго кипятком — и чистящая кашица готова. Щётки делали из свежесрезанных веточек, у которых с одного конца снимали кору, а древесину разминали и распускали на волокна, чтобы получилась кисточка.             Румянка тёрла горшки мочалкой, а Веснянка ополаскивала водой из бочки. Работать они устроились под вишнёвым деревом, на котором уже начали краснеть плоды. Скоро, ох, скоро предстояло спасать урожай на ветках от прожорливых и наглых птиц! Для этой цели лучше всего подходили дети. Меньшату с Наградой с раннего утра выпускали играть в саду, снабдив их длинными палками-пугалками, к концам которых были привязаны набитые сухим горохом бычьи пузыри. Как только прилетали птицы, девочки-кошки принимались размахивать этими шумными приспособлениями около деревьев и кустов, отпугивая пернатых обжор. Службу по охране урожая они несли усердно, потому что и сами любили ягодки не меньше птиц, а потому не хотели остаться без лакомства. К тому же, это было увлекательное для них занятие, которое они для пущей действенности сопровождали громкими угрожающими воплями и кошачьим шипением. Двойная польза: и урожай цел, и дети при деле.             Также, чтобы отвадить и отвлечь птиц от садов, вишня и смородина в изобилии высаживалась и по улицам, и вокруг села. С этих деревьев и кустов ничего не собирали, оставляли птицам на разграбление: авось, «бесхозных» ягод прожоры наедятся — сады меньше тронут. Отчасти это помогало. Но дети-сторожа оставались всё же самым действенным средством от птиц. А ещё юные кошечки могли совершенствовать свои охотничьи навыки, ловя зазевавшихся птах в зверином облике. Этим обычно любила заниматься трёх-пятилетняя кошачья малышня.             А в княжеском саду для охраны урожая использовали приручённых хищных птиц. У княгини был целый отряд кошек-сокольничих.             Усердно натирая бок горшка, Румянка время от времени вскидывала глаза к зреющим вишенкам. И вишни в меду, и мёда-вишняка нынче много будет... Но глаза заволакивало солёной влагой: удастся ли отведать морошки, которой её обещала угостить Держата? Хотелось сердечку верить, что сплелись их жизненные дорожки прочно, что не случайной была та встреча на помолвке Косаны с Огнемирой — то памятное столкновение и полёт пирожков... Веснянка, ополаскивая горшок, вскинула глаза и посмотрела на кого-то, а потом зашептала:             — Румянушка... У нас гостья!             Румянка обернулась, а в следующий миг мочалка выпала у неё из рук: по садовой дорожке к ней шла Держата, но какая! Нарядный чёрный кафтан мерцал золотой вышивкой, алый кушак перетягивал тонкий стан, кисточки на голенищах сапог покачивались, переливаясь солнечным блеском, а лилово-синие очи смотрели на Румянку пристально-нежно, серьёзно, неотрывно. От этого взгляда Румянку сперва жаром обдало, а потом окутало прохладными мурашками, будто прозрачная, как паутинка, паволока на тело щекотно наползла...             — Ладушка моя, — негромко и нежно окликнула юная кошка.             Медленно поднимаясь на ноги, Румянка смотрела на приближавшуюся Держату широко распахнутыми, зачарованными глазами; земля вдруг закачалась под нею, вишни зазвенели бубенчиками, а солнце обрушилось ей на голову пылающим золотым шаром.             Оставшееся до Румянки расстояние Держате пришлось преодолеть в один скачок: глаза у той закатились, ресницы затрепетали, и она повалилась без чувств. Подхватив её, Держата несколько мгновений стояла с нею на руках, а про себя молилась: «Хоть бы не очнулась, хоть бы не открыла глаза раньше времени!» Вслух же она велела растерявшейся Веснянке:             — Зови старших! Живо!             Девочка побежала на кухню, крича:             — Матушка Травица! Тётушка Малоня! Косана! Там Румянка... Румянка...             Травица, живот которой уже пышно округлился под передником, сидела за столом и раскатывала тесто для пирожков; многие дела она теперь предпочитала исполнять сидя, так как от долгого стояния ныла поясница. Вскинув на Веснянку вопросительно-встревоженные глаза, она спросила:             — Что Румянка? Говори толком!             — Худо ей, — переведя дух, выпалила запыхавшаяся девочка.             Все женщины поспешили в сад, а навстречу им торжественно шагала Держата, принаряженная, как на свадьбу, неся в объятиях бесчувственную Румянку.             — Коли знаки тебе нужны, матушка — так вот он! — объявила она.             Непохоже было, что Румянка притворялась: её щёки побелели, как вишнёвый цвет, на лбу выступила холодная испарина, а глаза закатились под верхние веки.             — Посторонись! — раздалось вдруг.             У кого-то, может, и настал торжественный и судьбоносный миг, а у работницы Голубинки были трудовые будни. Увесисто ступая по дорожке обутыми в чуни ногами, она несла на своём крепком плече большую корзину с перепревшим навозом, дабы подкормить капусту. Держата с Румянкой на руках отскочила в сторону, а Голубинка невозмутимо и величаво прошествовала с пахучей корзиной к капустным грядкам.             — Так, давай-ка её в горницу, там попрохладнее, — распорядилась Травица.             В горнице Держата бережно опустила Румянку на лавку, а Малоня проделала с нею то же самое, что когда-то с Косаной — набрав воды в рот, распылила мелким дождиком. Румянка вздрогнула и открыла глаза.             — Ягодка! — воскликнула Держата, нежно сжимая её руку. — Ладушка моя!             — Так, погодь! И лапы свои убери! — сурово отстранила её Травица и склонилась над дочкой. — Ну, голубушка, что это ты у нас падать вздумала?             — Матушка, — шевеля посеревшими губами, чуть слышно прошептала Румянка. — Всё зазвенело, закружилось... А солнышко мне на голову... с неба скатилось.             — Солнышко ей на голову! — грозно подбоченившись, повторила Травица. — Вам обеим, я погляжу, что-то не то в голову ударило!             — Матушка Травица, — тронула её с улыбкой за рукав Косана. — Так ведь это обморок...             — Сама вижу, что не песня с пляской! — проворчала хозяйка.             — Матушка, ТОТ САМЫЙ обморок! — уточнила Косана, которой всё это живо напомнило её собственное беспамятство при встрече с Огнемирой в крепости.             — Какие обмороки, вы что?! Она ж даже не невеста ещё! — воскликнула Травица. И, переведя не особо приветливый взгляд на Держату, хмыкнула: — А ты чего вырядилась, как на сватовство? Сперва в возраст войди, добра наживи, лытки свои худые откорми... А потом уж сватайся!             — Матушка! Всё это я и собираюсь сделать, — заявила Держата. — Чтоб всё было как положено. Работать стану, мастерством овладею, дом поставлю, чтоб было куда ладушку привести. Как же иначе? А на знак сей ты всё-таки обрати внимание. Значит, судьба мне с Румянкой быть!             — Разберёмся, — проворчала Травица. — А пока ступай отсюда.             — А ты меня, матушка, прочь не гони, — неожиданно заупрямилась Держата. — Я хочу мастерицу Стоиславу дождаться и с нею переговорить.             — Тебя кто учил старшим перечить, а? — нахмурилась Травица. — Сказали — ступай, значит, ступай!             — Я в саду подожду, в доме вам глаза мозолить не буду, — скромно, но твёрдо сказала Держата.             И, бросив на лежащую Румянку ласковый взгляд, вышла за порог.             — Ишь, какая! — хмыкнула ей вслед Травица. — А вырядилась-то, вырядилась!             Оделась юная северянка и впрямь по-особому: рукава её рубашки на запястьях охватывали вышитые жемчугом широкие накладные зарукавья. У нарядного кафтана рукава были широкими, но длиной только до локтя — чтоб эти щегольские накладки видно было.             Когда оружейницы пришли на обед, Держата сразу бросилась к главе семейства.             — Мастерица Стоислава, мне бы поговорить...             — Обожди! — зычно перебила её Травица с крыльца. — Сперва я поговорю!             — Что у нас тут творится? — озадаченно проговорила оружейница, снимая кафтан в сенях.             Травица рассказала ей о случившемся. Румянка, не поднимая глаз, сновала с кухни в горницу и обратно, ставя на стол посуду. Оружейница, выслушав доклад жены, поманила девочку к себе:             — Ступай-ка сюда, дитятко.             Румянка задрожала всем телом, всхлипнула, а потом, вопреки велению родительницы, метнулась в кухню.             — Эй, немочь обморочная! — окликнула её Травица. — Ты разве не слышала, что тебя матушка Стоислава звала?             С кухни послышалось громкое и отчаянное «бздынь»: Румянка расколотила вдребезги глиняную миску — хорошо хоть, пустую, а не со снедью. Когда она волновалась, у неё резко возрастала криворукость.             — А ты, матушка, потише, — обращаясь к супруге, молвила Стоислава. — Не шуми, девка и так сама не своя. — И позвала ласково: — Румянушка, солнышко! Поди сюда, милая, никто тебя ругать не собирается!             Румянка вернулась в горницу медленным, робким шагом, не смея поднять глаз. Её хорошенькие и пухленькие, алые губки подрагивали, равно как и пальцы, из которых только что вырвалась безвинно погибшая миска. Стоислава поймала её в свои объятия и усадила к себе на колени.             — Ну что, голубка, что с тобой сегодня случилось? Что за обмороки такие? — спросила она, приподняв лицо дочки за подбородок и заглядывая в глаза.             — Матушка Стоислава... Я Держату увидала и чувств лишилась, — пролепетала Румянка. — Это знак... Тот самый... Значит, избранница она моя... Не гоните её, пожалуйста! Я её очень, очень люблю!             И она, уткнувшись в плечо родительницы, заплакала. Оружейница всё-таки подняла её лицо и глубоко, испытующе заглянула в наполненные слезами глаза. Никакое притворство, никакая ложь не выдерживала взора её пронзительных очей, истина неизбежно выплывала на поверхность. Если бы дочка лукавила, если бы разыграла этот обморок, чтобы Держата осталась с ней, она бы уже спустя несколько мгновений во всём призналась: уж такова была правдоносная сила пронизывающих глаз Стоиславы. Но, видимо, не было у девочки за душой никакого греха, не обманывала она, и обморок случился с ней на самом деле.             — Хм, вот оно как выходит, — задумчиво проговорила Стоислава. — Ежели это и впрямь знак, то, конечно, рановато вы с избранницей друг друга встретили... Но такое бывает. Нечасто, но случается. Что же делать-то мы будем? — И оружейница позвала: — Эй, Держата!             Ту не требовалось окликать дважды, она уже поджидала в сенях. Переступив порог, она сняла шапку и поклонилась главе семейства. Стоислава с лучиками добродушной усмешки в уголках глаз окинула взглядом её торжественный наряд.             — Ну, голубушка, что делать-то с тобой будем? — Стоислава отпустила дочку с колен, и та, воспользовавшись свободой, тут же метнулась к возлюбленной и прильнула сбоку, обняла её руку повыше локтя.             Юные влюблённые стояли перед главой семьи: Держата — с прямой спиной, но почтительно склонённой головой, а Румянка жалась к ней, преданно прильнув щекой к её плечу и опустив пушистые ресницы.             — Знаю я, мастерица Стоислава, что рано просить руки твоей дочки, — сказала юная кошка, подняв голову и решительно заблестев глазами. — Да и я сама молода ещё, в мастерстве не окрепла, на ноги прочно не встала. Но Румянушку я люблю всем сердцем! И ради неё всё сделаю... Всего достигну! Стану мастерицей не хуже Домарады, дом поставлю просторный и добротный... Всё будет, как полагается. Скажи только, что согласна Румянку мне отдать, когда время настанет! А более ничего мне для счастья и не надобно.             Стоислава поднялась на ноги, опустила руку на плечо юной строительницы.             — Что ж, подумаем. А пока оставайся с нами на обед.             — Так мы ж нынче на её долю не стряпали, гостей-то не ждали! — воскликнула Травица, хлопнув себя по бедру. — В прошлый раз состряпали, а она не пришла... А сейчас наоборот вышло!             — Ничего, матушка, как-нибудь выкрутитесь, — со смешком ответила Стоислава. — Иль у нас дом снедью оскудел?             Травица, подпирая поясницу рукой и выставив вперёд круглый живот, поплыла в кухню.             — То готовь, то не готовь... Не поймёшь вас! — ворчала она себе под нос.             Конечно, хозяйка вышла из положения с впечатляющим достоинством. Не оскудел дом едой, много съестного можно было найти в закромах. В дополнение к уже готовым яствам на стол были поданы великолепные пухлые калачи, запас которых в доме всегда был достаточный, солёная сёмга из погреба, солонина из лесной дичи и смородина в меду. Даже самый привередливый гость остался бы доволен таким потчеванием.             — Не обессудь уж, голубушка, чем богаты. Не ждали никого в гости, — степенно и неспешно ставя на стол около Держаты дополнительные припасы, сказала Травица.             — Да что ты, матушка! Угощение, как на свадьбу! — вырвалось у Держаты при виде щедро выставленных перед нею яств.             Слово «свадьба», пожалуй, несколько преждевременно слетело с её языка, но что уж в мыслях и сердце огнём горит, то поневоле наружу вырвется. Травица только хмыкнула чуть приметно. Ей показалось мало поданных для гостьи блюд, и она, озарённая мыслью, предложила:             — Может, яишенку тебе поджарить? Будешь?             — Не хлопочи, не утруждайся, матушка, — скромно молвила юная кошка, у которой, однако, уже слюнки текли, а взгляд так и пожирал поставленное перед нею съестное. — Я и так всем довольна.             — А у самой глазищи голодные! — качая головой и прищёлкнув неодобрительно языком, сказала Травица. — Вот хоть бейте меня, не пойму я обычаев твоего семейства... Разве ж можно, чтоб дитё подножным кормом пробавлялось? Дома обедать положено!             — Матушка, так Держата уж не дитё, — усмехнулась Стоислава. — Сама себя прокормить умеет, как и положено взрослой кошке.             — Пока кошка супругой не обзавелась, своим домом не зажила, дитё она и есть, — стояла на своём Травица. — А у всякого дитяти должна быть матушка, которая и накормит, и рубашечку сошьёт, и по головке приголубит...             И она с материнской лаской скользнула ладонью по лопаткам Держаты. Удивительно: ещё недавно её прекрасные очи метали молнии, а голос грозно гремел... Но Держату та суровость не обманула, она уже успела хорошо узнать и полюбить родительницу своей избранницы, и на ласку её руки ответила дочерним теплом и признательностью во взгляде.             Уж такова была матушка Травица — строгая, но добрая и справедливая. Коли видела непорядок — непременно исправляла. Недокормленное дитё следовало накормить должным образом, и даже незваный гость не вышел бы у неё из-за стола не употчеванным до упаду. Когда дело касалось кормёжки, матушка Травица становилась непреклонной и излучала непререкаемое гостеприимство, которому оставалось только безоговорочно покоряться...             Мощная яишенка на всю сковородку была живо поджарена; ярких, блестящих желтков в ней насчитывалось то ли десять, то ли одиннадцать, а рядом со сковородой на стол встало блюдо со свежей зеленью прямо с грядки, мерцающей капельками воды. А с яишенкой как нельзя лучше дружила тёмно-красная солонина, нарезанная тонкими ломтиками, к которой уютно присоседилась ярко-розовая, истекающая янтарным жиром сёмушка домашнего посола, а уж намазать румяный белогорский калач смородиной в меду — любо-дорого... И вот эту всю роскошь матушка Травица скромно называла «чем богаты»! Это ж не обед, это песня счастья! Уж никак Держата не могла почувствовать себя обделённой или обиженной, даже если на её долю нынче не стряпали.             После трапезы, когда со стола убрали, Стоислава подозвала к себе Румянку с Держатой. Жестом велев им преклонить колени, она торжественно объявила:             — Коли судьба так распорядилась, благословляю вас! — И оружейница возложила ладонь сперва на темноволосую голову Румянки, а потом на бритый череп её избранницы. — Раз уж вы нашли друг друга так рано, свадьбу тоже можно пораньше сыграть, но не ранее, чем в шестнадцатую весну Румянки. А пока, Держата, коли есть желание, можешь жить с нами. — И, глянув на супругу, с усмешкой спросила: — Что, матушка, возьмём ещё одну дочку? Глядишь, и накормленная будет всегда.             — Возьмём, чего не взять? — ответила Травица. — А без кормёжки — никуда! Коли не кушать как следует, откуда же силы работать возьмутся?             Румянка снова заливалась слезами — теперь уже от счастья. Держата тоже не сразу смогла заговорить; несколько мгновений она молчала с ошарашенным видом, а потом отвесила главе семьи земной поклон в ноги, коснувшись лбом пола.             — Благодарю! Благодарю, мастерица Стоислава! — выпрямившись, воскликнула она. — За доброту твою, за справедливость, за сердечность... Оправдаю твоё доверие! В лепёшку разобьюсь — а оправдаю!             — У нас-то согласна остаться? — с добродушной усмешкой спросила Стоислава. — Что твои родительницы скажут на это?             — Ой, да нас такая толпа дома, что одной больше, одной меньше... Только вздохнут свободнее! — со смехом махнула рукой Держата.             Травица опять цокнула языком, качая головой.             — Что за нравы в этом семействе! — проговорила она.             — Потому и нравы такие, что дом набит, как бочка сельдью, — хмыкнула оружейница. — Ну, коли так, то живи, дитятко. Но спать с Румянкой будете пока раздельно! — добавила она строго. — После Дня Поминовения у нас сенокос... Уж будь добра вместе со всеми на косьбу выйти!             — Я одна за пятерых косить буду, мастерица Стоислава! — с жаром пообещала Держата.             — Поглядим, — молвила та. — Ну всё, подымайтесь обе...             Счастливая юная пара поднялась на ноги. Румянка, то всхлипывая, то улыбаясь, прильнула к груди возлюбленной, а та поцеловала её в макушку.             — Ну, вот и уладилось всё, моя ягодка, — прошептала она ласково.             А Румянка, бросившись к родительнице, уселась к ней на колени, обняла за шею и покрыла поцелуями всё лицо.             — Матушка Стоислава... Ты самая, самая, самая лучшая на свете! Я так тебя люблю! — восклицала она между поцелуями.             На следующий день с раннего утра начались хлопоты. Часть кушаний была приготовлена в доме Стоиславы, а блины Косане надлежало испечь уже на своей новой кухне, испробовав её в деле и освятив её первой готовкой. Тут уж никто не вмешивался: она была хозяйкой в этом доме — ей и творить блинное священнодействие. Это были полностью её блины, от и до — начиная с опары и заканчивая самой выпечкой. А начинку она сделала из творога с душистой лесной земляникой свежего урожая.             Вышитую скатерть, которой был покрыт стол в горнице, подарила молодым матушка Травица. Как же без скатерти, без волшбы семейной, всех объединяющей за столом добрыми узами? А точнее, подарила она щедрой рукой три скатерти, чтоб сменные были. Всё семейство оружейницы, включая новообретённую избранницу Румянки, перебралось в дом к молодым, а там начали и гости подтягиваться.             Когда появилась княгиня с Радоней, все поднялись на ноги в почтительном приветствии.             — Застолье уже началось? — сверкнула белозубой клыкастой улыбкой белогорская правительница. — Ну тогда мне, как запоздавшей — кубок мёда!             Сосуд с напитком на подносе Косана подала ей собственноручно.             — С новосельем тебя, милая Косанушка! — сказала Драгослава и осушила кубок до дна.             Славным было угощение, и застолье вышло душевным — не шумным и многолюдным, а уютным и домашним. Здесь был только узкий круг родных, близких и друзей, только самые тёплые разговоры, без разудалого шума и лихой гульбы. Все хвалили работу Домарады и её помощниц: дом вышел прекрасным. Оставалось его только обжить как следует. Косана с Огнемирой снова произнесли слова признательности княгине за её щедрость, благодаря которой они и справляли сегодня новоселье.             — Ну как, нравится тебе твоё новое жильё? — спросила Драгослава, подманив к себе Веснянку и усадив к себе на колени.             — Да, государыня! — ответила девочка, смущённо опуская глаза и улыбаясь.             А Радоня с Румянкой тем временем вышли на гульбище — подышать воздухом и потолковать о своём, о девичьем.             — Раненько ты суженую свою нашла, сестрица, — проговорила Радоня, когда Румянка поведала ей о своём счастье. — Ну что ж, совет вам да любовь!             — А тебе как в княжеском дворце живётся? — полюбопытствовала младшая из сестёр.             Радоня задумчиво улыбалась, глядя вдаль, на седые горные вершины.             — Прекрасен и дворец, и сад вокруг него, — ответила она. — Но я больше в саду люблю время проводить, чем во дворце. Про меня уж говорят, что княгиня в невесты себе садовницу выбрала... А что, ежели это правда? В саду мне хорошо, а во дворце — неловко, будто самозванка я какая-то, будто ошиблась княгиня... А всё оттого, что происхождение моё — простое. Не знатных я кровей, дочка оружейницы. А в светлице у меня такие девушки — все сплошь дочки княжеских Старших Сестёр! Одна я — простушка. Порой даже не знаю, о чём и говорить с ними. Они-то учёные, а я едва-едва по складам читаю... Кажется мне иногда, что они в глаза-то мне улыбаются, кланяются, а за глаза подсмеиваются надо мной, простолюдинкой. Словом... — Радоня набрала воздуха и сделала решительный выдох. — Попросила я государыню устроить так, чтоб и мне тоже наукам разным обучаться можно было. А государыня любое моё желание готова исполнить сей же час, лишь бы меня порадовать... Всё, о чём только заикнусь — мигом делается! Приставила она ко мне семерых наставниц, Хранительницами мудрости они зовутся. Каждая свою науку мне преподаёт: еладийский язык, изящную словесность, вычисления, науку о веществах, науку о движении и взаимодействии тел, науку о небесных телах, любомудрие... Так вгрызлась я в премудрости эти, что теперь голова пухнет! — Радоня тихонько засмеялась, вспомнила: — О, а ещё искусству звуковому обучаюсь... По-еладийски оно музыкой зовётся. Играть на орудиях разных, песни петь...             — Ох, сестрица, тебе, должно быть, и отдохнуть за весь день некогда? — вытаращила глаза Румянка.             — Да, с утра до ночи кручусь — то в саду копаюсь, то над науками мозгами скриплю, — ответила Радоня со смешком. — А времени свободного теперь уйма — что хочешь, то и делай. Вся домашняя работа прислужницами исполняется. Сперва непривычно было... Как проснусь утром — первым делом сразу мысль: печку топить... Забываю, что уж не надо!             Румянка придвинулась поближе и спросила доверительным шёпотом, смущаясь и краснея:             — Сестрица, а ты... это... ну...             — Что «ну»? — заблестела Радоня озорными искорками в глазах.             — Ну... С избранницей своей... — Румянка делала пальцами какие-то жесты, играла бровями и улыбалась, всё ярче пылая щеками. — Того?             — Ты хочешь спросить, ласкает ли она меня на ложе? — прошептала Радоня, вскидывая бровь.             Румянка кивнула и стала похожа на вишенку, покраснев до корней волос.             — Конечно, — тоже немного порозовев, ответила Радоня. — Государыня очень любит это... И часто остаётся в моих покоях на всю ночь.             — А ты... тебе нравится? — отрывисто, сквозь взволнованную одышку, спросила Румянка.             Радоня прикрыла рот пальцами и хихикнула, потом посерьёзнела и сказала:             — Сливаться на ложе с возлюбленной ладушкой — это очень сладко. Это прекрасно.             — А когда свадьбу будете играть, вы уже решили? — кое-как переведя дух, продолжила расспросы Румянка.             — Осенью, — твёрдо ответила Радоня. — Тянуть с этим не стоит... Тем более, мне кажется, что я... Словом, мне кажется, я понесла дитятко.             Румянка вытаращила глаза:             — Да ты что?!             — Но я пока точно не уверена, — добавила Радоня.             Солнце клонилось к закату, а вместе с ним завершалось и застолье. Дольше прочих гостей задержалась только княгиня, которая уединилась с Огнемирой и Стоиславой на гульбище: они обсуждали успехи Огнемиры и дела кузни. Огнемира сообщила, что уже приступила к изготовлению сердцевины клинка — это была самая ответственная часть работы, ибо в серёдке главная сила меча сосредоточена.             — Вот только мне всё кажется, государыня, будто я что-то упускаю, что-то делаю не совсем так, — призналась она, озабоченно хмурясь. — Думаю, голову ломаю, а всё не могу понять, что!             — Вот увидишь, тебя ещё озарит! — с улыбкой приободрила её Драгослава. — Поверь мне, нужная мысль всегда приходит внезапно. А ты, Стоислава, — обратилась она к старшей оружейнице, — ты что об этом думаешь?             — Государыня, при всём моём опыте мне бывает зачастую непросто разобраться в том, что творит моя ученица, — призналась та. — А она именно творит! Это не ремесло, а искусство, причём не для средних умов... И даже не для больших! Такого я на своём веку, сказать по правде, не встречала. И волшба у Огнемиры на нашу не похожа... Она гораздо более совершенна.             Увлечённые этими важными разговорами, они не заметили, как солнце уже зашло. Радоня, несмотря на утомление, не могла покинуть избранницу и вернуться во дворец без неё, а потому сидела на лавке и поддерживала беседу с матушкой Травицей, сестрицей Румянкой и Косаной. Травице с Косаной тоже следовало бы идти на отдых, но покуда в гостях была княгиня, никто не расходился. Радоня пошепталась с матушкой о неких признаках: то ли это, о чём она думает? Или, может быть, ей просто кажется? Матушка тихонько ответила, что это вполне может быть то самое, а потом поцеловала дочку в висок.             Косана, накинув зимний кафтан Огнемиры, на котором не было вышивок, вышла на крыльцо. Солнце скрылось, но ещё не стемнело окончательно, и матушка могла вот-вот появиться. Бродя по участку, на котором ещё ничего не росло, княжна всматривалась в голубоватую вечернюю даль.             Её сердце ёкнуло: показалась всадница на чёрном коне. Косана распахнула калитку и устремилась навстречу самой дорогой, самой долгожданной сегодняшней гостье.             — Матушка! — воскликнула она, протягивая руки.             Желтоглазая всадница соскочила с седла и приняла дочь в свои объятия, не успев даже снять перчаток.             — Поздравляю тебя с новосельем, радость моя, — сказала она, крепко целуя Косану. — Желаю тебе счастья в твоём новом доме!             Может быть, кому-то облик этой гостьи мог показаться зловещим и мрачным, кого-то её вид даже напугал бы, но для Косаны это была матушка, родная и любимая независимо от облика. Для неё княжна приготовила узелок с собственноручно испечёнными блинами, которые она отложила, чтобы угостить родительницу. Раз уж та не могла быть за столом вместе со всеми, то хотя бы что-нибудь с этого стола могла попробовать.             — С кем это Косана встретилась? — между тем спросила княгиня.             Она в это время завершила свою беседу с оружейницами и собиралась покинуть гульбище, но заметила одетую в чёрное фигуру, с которой обнималась княжна. Издали было не очень понятно, то ли это невысокий мужчина, то ли женщина в мужском наряде.             — Это княгиня Гледа, её матушка, — сказала Огнемира. — В дом она не может войти из-за белогорских вышивок, которые отпугивают оборотней.             — Но как она попала сюда? — недоумевала Драгослава.             Огнемира кратко поведала ей о перстне князя Ворона и о том, что Гледа настроена против Роинге, а следовательно, она их союзница в борьбе против чародейки. Драгослава задумчиво прищурилась, потирая подбородок.             — Князь Ворон и Гледа... Хм, так вот кто уничтожает капища! — пробормотала она. — Надо бы мне перемолвиться парой словечек с княгиней!             Чтобы спрятать вышивки на рубашке, белогорская правительница вывернула своё корзно подкладкой наружу и закуталась в него. Не утруждая себя спуском по лестнице, она перемахнула через перила и мягко, по-кошачьи спрыгнула наземь. Гледа уловила звук её пружинистого приземления и отвлеклась от объятий с дочерью, устремив взгляд на приближающуюся женщину-кошку в драгоценном венце.             — Это княгиня Драгослава, правительница Белых гор, — успела прошептать ей Косана.             — Приветствую тебя, Гледа, — сказала Драгослава, подойдя.             Княгиня-волчица нагнула голову в учтивом, но полном достоинства поклоне.             — Здравия и процветания тебе и твоей прекрасной земле, венценосная сестра, — ответила она церемонно.             — Рада принимать тебя у нас, — сказала Драгослава. — Рада, потому как слышала, что обращение не подчинило тебя воле Роинге и не убило светлого начала в тебе.             Верхняя губа Гледы чуть заметно дрогнула при упоминании имени чародейки, веки сузились в холодный прищур. Она негромко молвила:             — Благодарю за добрые слова, государыня. Я стараюсь не терять человечьего нутра, но тьма очень сильна. Эта чёрная зараза пропитала всю землю так, что теперь её можно найти даже в хлебе, растущем на полях.             Драгослава нагнулась к княжне и сказала вполголоса:             — Косанушка, мне с твоей матушкой надо парой слов наедине перемолвиться, раз уж она нас посетила. Потом я тебе её верну. — Выпрямившись, она обратилась к Гледе: — Прогуляемся немного?             Та снова поклонилась в знак согласия и привязала коня к калитке.             — Как пожелаешь, государыня. — Взглянув на дочь, она приподняла уголки суровых губ в сдержанной улыбке: — Я вернусь, милая.             Косана проводила немного тревожным взглядом две удаляющиеся фигуры. Матушка доставала макушкой белогорской правительнице только до плеча, хотя обращение её преобразило и телесно, добавив ей много мышц. Её спина и плечи стали шире, и она уже совсем не выглядела хрупкой, хотя изящества не утратила, а чёрный мужской наряд и кинжал на поясе придавали её облику суровость и воинственность.             Княгиня-кошка и княгиня-волчица неторопливо шагали вдоль обсаженной вишнями и смородиной широкой улицы, мирной и сонной в этот поздний час. Летний вечер был тёплым, полным стрекота кузнечиков. Дома на этом краю села стояли весьма далеко друг от друга: это была новая, расширяющаяся часть Кузнечного.             — Разведка докладывает, что в Воронецком княжестве кто-то уничтожает капища, высаживая на них колдовские растения, — молвила Драгослава, когда они отошли на достаточное расстояние. — Ты позволишь взглянуть на твой перстень?             Гледа сняла просторную перчатку для верховой езды, под которой перстень без труда помещался. В сумраке камень казался почти чёрным, но в его глубине мерцали синие искорки.             — Да, велико колдовское искусство князя Ворона, — с уважением кивнула Драгослава. — Растения — также его рук дело?             — Не стану скрывать, государыня — да, — ответила Гледа, снова надевая перчатку. — Семена дал мне владыка Ворон. Я не могла отсиживаться в своём лесу и вести звериный образ жизни, заботясь лишь о пропитании для себя и стаи...             — Стаи? Оборотней уже много? — перебила Драгослава.             — Если считать воспитанников Роинге, общее число — около трёх десятков, — ответила Гледа. — Обращение происходит после раны, нанесённой оборотнем. Сначала нас было в лесу двое — я и один сбежавший от Роинге воспитанник, потом на нас напала ватага охотников... Мы вынуждены были обороняться. Охотники получили раны и тоже обратились. Некоторые из них попытались вернуться к своим родичам, но соседи и односельчане их не приняли, испугались и стали гнать прочь — завязалась стычка, без крови не обошлось... Ну, и нашего волчьего полку опять прибыло. Полагаю, это не конец, государыня. Жизнь берёт своё... Любить и продолжать свой род хочется всем живым существам. Среди нас образовались пары, которые уже ждут потомство.             Драгослава выслушала, сурово сдвинув брови.             — Я рада, что ты на нашей стороне, — сказала она наконец. — Ваша с князем Вороном борьба — чрезвычайно нужная и важная. Если будешь у него, передай ему от меня низкий поклон и благодарность за великую помощь!             Гледа кивнула.             — Непременно передам, государыня.             Некоторое время они шагали молча. На небе уже проглядывали звёзды, а заря почти совсем догорела — на краю неба остался только бледный отсвет.             — Тебе, как я погляжу, пришлось стать воином, — заметила Драгослава.             — Пришлось, моя венценосная сестра. — Гледа шагала, зацепив большой палец одной руки за пояс, на котором висел кинжал, а второй тронула подстриженные волосы, светлыми завитками выступавшие из-под чёрной шапки. — Но оружием я хорошо научилась владеть в юности, ещё до свадьбы... В замужестве надолго забросила ратные забавы, но теперь пришлось вспомнить и освежить навыки. Лес тоже преподал мне суровые уроки выживания. Теперь даже самой не верится, что много лет я ничего тяжелее швейной иглы в руки не брала... Да, меч потяжелее будет. Но и моя рука стала намного сильнее.             Драгослава замедлила шаг, Гледа сделала то же самое, глядя на собеседницу вопросительными огоньками жёлтых глаз.             — Ты позволишь пожать твою руку? — спросила белогорская правительница, протягивая раскрытую ладонь княгине-волчице.             Та не колебалась ни мгновения. Сняв перчатку, она сжала протянутую руку своей когтистой рукой.             — Желаю этой длани никогда не ослабевать в борьбе с тьмой, — произнесла Драгослава негромко, но с торжественной значительностью в голосе. — Благодарю тебя, сестрица Гледа. Да хранят тебя светлые силы на твоём нелёгком пути.             — Да хранит Белые горы ваша богиня, — ответила княгиня-волчица. И добавила тише и мягче, устремляя взор назад, в направлении дома, от которого они удалились в своей прогулке: — Да хранит она мою дочь с её дитятком...             — Думаю, пора к ним возвращаться, — улыбнулась Драгослава. — Час поздний, кое-кому уже отдыхать надо, а я припозднилась, не даю им пойти баиньки.             Они вернулись к калитке. Косана не ушла, по-прежнему ждала их, но была уже не одна: Огнемира вынесла из дома небольшую лавочку, села и усадила молодую супругу к себе на колени. Косана обнимала её за плечи, пара обменивалась нежностями и поцелуями. Заметив родительницу с Драгославой, княжна смущённо поднялась на ноги, Огнемира тоже встала. На ней поверх вышитой рубашки был простой, ничем не украшенный рабочий кафтан. Она поклонилась Гледе, та ответила ей кивком.             — Прости, Косанушка, что прервала твою встречу с матушкой, — сказала Драгослава. — Возвращаю её тебе. А нам с моей избранницей пора домой: час поздний. Благодарю за приглашение на ваше новоселье, рада была увидеться с вами.             Радоню тем временем всё-таки сморила усталость, и её устроили на лавке в горнице, подложив под голову подушку. Склонившись над дремлющей избранницей, княгиня с нежностью улыбнулась, а матушка Травица делала ей знаки — мол, иди сюда, есть кое-какие новости. Драгослава склонилась к ней, и Травица зашептала ей на ухо. Лицо белогорской правительницы с каждым мигом светлело и всё более озарялось радостью, а когда Травица закончила, княгиня присела на корточки около Радони и приникла губами к её животу. Та проснулась, затрепетав ресницами.             — Государыня... Сморило меня что-то...             — Прости, что так припозднилась, — беря её руку и покрывая поцелуями все пальцы по очереди, мурлыкнула Драгослава. — Тебе уже отдыхать давно пора, счастье моё. Пойдём домой.             Радоня хотела встать, но княгиня не позволила ей даже коснуться ногой пола — бережно и нежно сгребла её в объятия и понесла к выходу. Обернувшись через плечо, она улыбнулась:             — Благодарю вас за славный праздник. Пусть хозяйкам этого дома счастливо живётся в нём.             Обе исчезли в проходе. Тем временем Косана снова обнималась с матушкой под мерцающим шатром звёздных небес; та, сняв перчатки, нежно сжала руки дочери в своих, а потом покрыла поцелуями.             — Счастья вам в новом доме, — сказала она. — Да хранит вас богиня этой земли.             Косаной опять овладела тревога за матушку, и она не сдержала слёз. Гледа осторожно, чтобы не причинить даже малейшей царапины когтями, смахнула солёные капельки с её ресниц тыльной стороной пальцев, крепко поцеловала в щёки и губы.             — Всё будет хорошо, милая моя... Обещаю тебе. Клянусь.             — Береги себя, матушка, — всхлипнула Косана, прижимаясь щекой к её плечу.             — И ты береги себя и дитятко, моя родная.             Гледа вскочила в седло — стройная, грозная, полная упругой звериной силы. Несколько мгновений они с Косаной смотрели друг на друга, а конь приплясывал под Гледой, рвался вскачь. Может быть, кому-то жёлтые глаза княгини-волчицы и могли показаться холодными, но только не Косане, которая читала в них любовь и заботу.             — Ох! А узелок-то! — спохватилась она. И взмолилась: — Матушка! Погоди ещё чуть-чуть, не уходи, прошу тебя! Я сейчас!             — Жду, милая, — ответила Гледа с седла, поводьями и ногами сдерживая горячность своего коня.             Косана поспешно поднялась на крыльцо, просунула голову в приоткрытую дверь, позвала:             — Вёснушка! Подай узелок... Он на печке в приспешне лежит!             Девочка мигом исполнила просьбу, и Косана, вернувшись к родительнице, протянула ей узелок с ещё не остывшими блинами.             — Не откажись взять, матушка... Угощение с нашего стола. Я сама пекла.             Гледа приняла узелок, поднесла к лицу и вдохнула тёплый и вкусный, по-домашнему уютный запах. Склонившись с седла, она вжалась губами в руку дочери.             — Благодарю, радость моя. Ещё свидимся, не сомневайся. Люблю тебя.             Выпрямившись и кивнув на прощание, Гледа разогнала коня и исчезла в проходе.