Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            — Ну, вот мы и дома, солнышко ты наше, — приговаривала Огнемира, поглаживая и вороша пальцами волосы засыпающей Веснянки. — Вёснушка моя родная, птенчик мой маленький...             Кончилось празднование новоселья, разошлись гости, и им предстояла первая ночь в новом доме. Тётушке Малоне, привыкшей к своим полатям, даже чуднó было ложиться на такую низкую лежанку.             — Я буду скучать по тому дому, — сонно проговорила девочка. — По матушке Травице, по Румянке, по Меньшате и Награде... По всем-всем...             — Да ходи ты к ним в гости хоть каждый день, родная! — Огнемира с тихим смешком ткнулась носом в её ушко. — В одном селе ведь живём... А захочешь путь сократить — у тебя колечко есть.             — А у нас будет свой сад?             — А как же! Осенью Косана с матушкой Травицей саженцы посадят. Спи, ягодка. — Огнемира поцеловала Веснянку в щёчку и висок, в ушко и плечо.             Она не скупилась на ласку, чтобы у приёмной дочки стёрлась даже тень сиротливых помыслов о том, что она «не нужна». Веснянке должно хватать тепла и заботы, внимания и нежности вдоволь, чтоб не ревновала к будущей сестричке, чтобы не считала себя второстепенной, покинутой и нелюбимой.             — Баю-бай, глазки закрывай, — баюкала её Огнемира.             — Матушка Огнемира, я же не маленькая, чтоб мне колыбельные петь, — посмеивалась девочка.             — Ну, раз ты большая, тогда я пойду.             Уйти не получилось: рука Веснянки уцепилась за рукав Огнемиры.             — Нет, побудь ещё... Ты целыми днями работаешь, я по тебе скучаю...             — Я с тобой, моя родная. — Огнемира снова склонилась и вжалась в её щёчку губами.             Если к Косане Веснянка относилась скорее как старшей сестре, нежели как к одной из родительниц, то с Огнемирой у неё была особая связь и крепкая любовь, горячая и неотступная, бескрайняя, как небо. Но Огнемира их обеих называла своими ягодками, подчёркивая, что они обе — огромная и неотъемлемая часть её души.             Наконец Веснянка заснула, и Огнемира, проскользнув в их с Косаной супружескую опочивальню, разделась и нырнула под бок к жене. Та, уставшая от хлопот и гостей, уже дремала.             — Жа-а-арко, Огнемирушка, — простонала она сквозь дрёму. — Ночь тёплая, да ещё ты — как печка...             — Так что же, мне не обнимать тебя теперь? — Дочь Огуни ткнулась носом в её щёку, чмокнула. — Тосковать ведь буду, ненаглядная моя...             — А ты меня за руку держи...             — Как скажешь, ягодка. Спи сладко, красавица.             Огнемира чуть отодвинулась — временно. Она знала, что среди ночи жена будет искать её, чтобы присоседиться и улечься поудобнее. Руку на неё закинет, а потом ещё и ногу. По её словам, ежели по-другому спать, у неё поясница наутро болеть станет.             Хороший был день, немного суетливый, но радостный. Ещё бы не радоваться — у них теперь был свой собственный дом! Но разговор на гульбище прокручивался в голове Огнемиры, эхом отдавались слова: «Будто я что-то упускаю». Все узоры, которым её научила Огунь в своём чреве, врезались ей в память прочно, она их для верности потом ещё и зарисовала, чтобы ничего не забыть и не ошибиться... Какие тут могли быть ошибки?! На ней лежала сколь великая, столь же и ответственная задача. Иногда тяжесть этой ответственности пригибала к земле так, что колени еле выдерживали, но Огнемира несла себя прямо, напрягая всю силу своего хребта, ног и плеч. Порой её лоб хмурился от напряжённой думы, и это беспокоило Косану, глаза жены сразу становились тревожными... Огнемира старалась прогнать мрачное выражение, ласково улыбалась любимой: ни к чему той лишняя забота, её главная задача сейчас — дитятко выносить и родить.             Она точно зарисовала все узоры, ничего не забыла — это Огнемира знала твёрдо. Так откуда же это чувство-заноза, будто чего-то не хватает?             С этой мыслью её глаза закрылись, а открылись в каком-то сумрачном высокогорье. Снежные вершины дышали суровым, пронзительным холодом, но это были не Белые горы, Огнемира чуяла это нутром. Это была Навь.             «Изенфред!» — услышала она чей-то, как ей показалось, незнакомый голос.             Она не сразу поняла, что окликают именно её — настолько отвыкла от старого имени. Обернувшись, она увидела перед собой жрицу в чёрном плаще с поднятым наголовьем. Черты её лица были суровой и грубоватой лепки, скулы — высокие, глаза — чуть раскосые и тёмные, мерцающие невообразимой, древней звёздной бездной. Первая мысль была — Роинге выследила, послала какую-то из своих единомышленниц... Но жрица усмехнулась:             «Я не от этой прóклятой отступницы. Я — матушка Адальгунд, сестра Махруд».             К тому времени Верховная жрица Махруд в Нави уже несколько веков сидела в своём божественно-неподвижном состоянии, не живая и не мёртвая. О её младшей сестре тоже давно ни слуху ни духу не было; говорили, она удалилась куда-то в горы, чтобы медитировать и постигать высшие божественные состояния души. Но это простым мирянам ничего о ней не было известно, а жрицы, возможно, всё знали, только разглашать сведения не сочли нужным.             «Я двести лет пребывала в высших духовных сферах, — прогудел гулкий, как бездна, голос Адальгунд. — Это требовалось для моего совершенствования. Но сёстры вынужденно пробудили меня к земной жизни, потому что настали непростые времена: Неназываемый рвётся к господству... На тебя возложили непростую задачу, дитя моё, но даже если ты выполнишь её успешно, это будет только первый этап. Борьба с Неназываемым затянется на века, точку в этой войне ставить не тебе, а потомкам... Но и твой подвиг велик. Ты прошла через смерть и огненное перерождение, Верденсбранд... Так ведь тебя ныне зовут?»             Это было буквальным переводом на навий язык имени «Огнемира». А жрица продолжала:             «Ты, я вижу, перешла в другую веру... Что ж, это ничего, ведь обряда отречения от нашей Великой Волкоматери над тобой не проводили. А значит, у тебя просто добавилось божественных покровительниц. Ты сейчас пребываешь в недоумении, ищешь ответ на вопрос о том, чего не хватает... Но ответ уже содержится в тебе самой. Ты сама — этот ответ».             Огнемира трепетала всей душой. Перед ней стояла вторая по величине духовная деятельница после Махруд, этим недосягаемым божественным величием дышали её звёздные глаза, и какая-то незримая, но могучая сила повергала Огнемиру на колени перед ней. Придавленная благоговением, она медленно осела в горный снег. Ладонь жрицы легла ей на голову, и из неё заструилось тепло.             «Да пребудет с тобой свет Великого Источника, дитя моё, — проговорила Адальгунд. — Все произошли из него, даже боги с богинями».             В душе Огнемиры колоколом гудело только одно:             «Великая матушка! Ты сказала, во мне содержится ответ... Какой же?!»             Жрица улыбнулась.             «Ты вплетаешь в волшбу силу из двух начал... А надо — трёх».             Огнемира хотела ещё что-то спросить, но жрица исчезла вместе с сумрачным нагорьем. Вокруг был тёплый, душноватый мрак опочивальни, а рядом сопела и ворочалась Косана, закинув на Огнемиру руку и ногу. Эта-то возня и прервала столь важный сон. У Огнемиры вырвался рычащий стон сквозь стиснутые клыки.             — М-м... Что такое, Огнемирушка? — тревожно приоткрыла глаза Косана.             — Ничего, ничего, солнышко... Спи. — Огнемира вжалась губами в её лоб, легонько поцеловала в нос.             Вскипевшая было досада схлынула, нутро обдало виноватой волной. Какой смысл сердиться на жену? Откуда той было знать, что у Огнемиры во сне столь важная и судьбоносная встреча? Позволив Косане превратить себя в подушку для объятий, она закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти увиденное — мгновение за мгновением, слово за словом. Перебирала, перетряхивала и прокручивала во взъерошенных от внезапного пробуждения мозгах, раскладывала по полочкам...             «Ответ — в тебе самой. Ты сама — этот ответ», — гулко и пророчески отдавалось в душе звёздное эхо. Что это могло означать? Эх, если бы только сон не прервался! Можно было бы спросить, уточнить... А теперь оставалось только гадать.             Так, ещё раз всё сначала. Что сказала матушка Адальгунд? Первый этап... Война с Неназываемым продлится века. Ну, что сказать... «Замечательная» новость! Оказывается, мало создать оружие, мало поразить им Роинге — это будет ещё не конец, ещё и потомкам придётся сражаться.             Следующее. Обряда отречения не проводили, добавилось божественных покровительниц... А кто они у Огнемиры? Огунь, само собой, затем Лалада... А ещё?             Волкоматерь. Маруша... Волчица с полными молока сосками, к которым приникли её дети, волкорождённые навии. Такой богиню изображали на картинах художники, занимавшиеся живописью на духовные темы. Волчицу рисовали непомерно огромной, а её детей — крошечными. Люди, покрытые шерстью, с волчьими ушами и когтистыми пальцами, пили божественное молоко, получая свою силу. Целая тьма волколюдей копошилась под брюхом Волкоматери — белой и огромной, как мохнатая гора, с голубыми глазами и мускулистыми лапами: одни висели на сосках, другие тянулись к ним, третьи ждали своей очереди.             Верхняя губа задрожала, приоткрывая клыки — не кошачьи, волчьи. Разве можно забыть о том, кто она по рождению и какой внутренний зверь в ней живёт? Но Лалада — мать-кошка, для которой нет чужих детей, она и волчицу приняла в своё лоно, как родную.             Сила двух начал в волшбе... Да, Лалада и Огунь. А надо три! Кто же третья? «Ответ — в тебе». Три божественных покровительницы: Лалада, Огунь... и Волкоматерь Маруша. Значит, нужен третий вид волшбы?!             Взволнованная и лишённая покоя, потрясённая этим озарением, Огнемира сначала окаменела, а потом заворочалась, задышала возбуждённо, рискуя разбудить жену. Но она не могла сейчас спать, какая-то сила пружинисто выталкивала её из постели, звала работать, творить, воплощать... На кончиках пальцев рождались искорки, под рёбрами разгорался сияющий сгусток. «Что, прямо сейчас, среди ночи? — неуверенно спросила Огнемира у своего вдохновения. — Может, утра дождаться?» «Нет, — неистовствовала пружинистая сила. — Сейчас!»             Ну, сейчас так сейчас... Огнемира осторожно выбралась из постели, подсунув Косане вместо себя свою подушку и скомканное одеяло. Причуды с таким положением для сна начались у супруги вместе с беременностью; Огнемира и не противилась этому, охотно удовлетворяла эту её потребность, а порой ей даже нравилось, проснувшись среди ночи от навалившейся на неё родной и любимой тяжести, по-хозяйски погладить пополневшее, налившееся женственностью бедро жены, закинутое на неё. Из тонкой-звонкой девчонки Косана превратилась в настоящую статную белогорскую красавицу, а беременность украсила её ещё больше. Но сейчас, чтобы высвободиться из тёплого, нежного и самого любимого плена, пришлось буквально стечь с лежанки. Кто сказал, что только кошки могут быть жидкостью? Волки тоже, когда очень нужно... Стараясь не потревожить спящую жену даже шуршанием одежды, Огнемира сгребла в один комок портки, рубашку, онучи и сапоги, выскользнула в сени и там оделась.             В кузне было темно, но ей хватало и того света, которым пылало в груди её огненное сердце. Она нашла заготовку сердцевины клинка, разбила все защитные кожухи, развернула слой промасленной льняной ткани и вынула стальную пластинку. Волшба, уже вбитая молотом внутрь стали, откликалась на её зов и пела.             — Нет, моя хорошая, прости, — проговорила Огнемира. — Поспешила я, переделать тебя придётся.             Она вынула из ящика со стальными пластинками новую и чистую, раскалила её своим внутренним огнём и прошлась по ней молотом, подготавливая сталь для принятия волшбы. В особой, междусобойной речи оружейниц это называлось «взбодрить железку». Печь она не использовала, ей хватало собственного жара.             «Клинг! Клинг! Клинг!» — пела сталь под молотом, пробуждаясь. Она должна была наполниться песней, зазвучать, чтобы потом на неё могла ловко, как по маслу, лечь песня волшбы.             Из кончика пальца Огнемиры показалась сияющая нить, но она направила её не на стальную заготовку, а себе под рёбра, где сияло огненное сердце. Верхняя губа дёрнулась, стиснутые клыки сдержали рык... Нить бескровно вошла в грудь, нырнула в средоточие огня, а потом показалась снаружи, но светилась уже не белым, а золотым светом. Это была волшба с силой Лалады.             Огненное сердце пело, и его песня становилась узором. Огнемира вытягивала его из своей груди и накладывала на пластинку, а он свивался мельчайшими завитками, курчаво и убористо покрывая стальную поверхность, первично обработанную молотом и разогретую для приёма волшбы. Когда пластинка полностью покрылась этим рисунком, Огнемира перевела дух. Не так-то просто было пропускать волшбу через своё сердце, но так учила её Огунь в своём чреве.             Теперь нужно было загнать узор внутрь, и Огнемира использовала вместо молота уже свой кулак.             «Кланг! Кланг! Кланг!» — пела сталь.             Её голос изменился, чувствовалась наполненность. Пустая и чистая, девственная сталь звучала иначе — более тонко и легкомысленно, по-девичьи, что ли. Сейчас же у неё появилась первая «начинка», она как бы «забеременела» волшбой, и её голос стал зрелым, глубоким. Узор уходил внутрь, его нити сияли уже не так ярко, становились тоньше. В итоге стальная пластинка стала выглядеть так, будто узор на ней нарисовали иголкой.             «Клонг!» — уже совсем веско и серьёзно пропел последний удар.             Настало время для волшбы с силой Огуни. Снова сцепила зубы Огнемира, пропуская нить через сердце, и она выходила рыжего цвета. Песня сердца превращала её в узор, который ложился на пластинку поверх первого, но не перекрывая его, а красиво вплетаясь в него и дополняя.             Снова некоторый отдых — и Огнемира принялась загонять второй узор внутрь стали. Он вошёл и сел на своё место, а она задумалась. Как же наделить волшбу силой Маруши? Глаза прикрылись, а сердце запело: «Волкоматерь, божественная мать моя! Пролей в меня любовь свою, дай мне силу свою, наполни мою грудь дыханием твоим, а мои глаза — светом твоим!»             Огненная вспышка озарила глаза Огнемиры, и из груди показалась красная нить. Она шла труднее и туже двух предыдущих, да так, что из глаз катились слёзы, а в горле рождался клокочущий рык. Ох и тяжко же... «Ответ — в тебе», — кузнечной песней гудело звёздное эхо. Иначе и быть не могло, только так и должно быть. Дочь трёх богинь вплетала в волшбу их силу, вот каков был смысл слов Адальгунд!             Долго, очень долго отдыхала Огнемира после третьего узора. Он вплёлся в два других, и пластинка вдруг засияла ослепительным белым светом — сплошным, без завитков. Вся поверхность излучала сияние, и в кузне стало светлее, чем днём. Огнемира, ошеломлённо любуясь сердцевиной, подняла её клещами.             — Ты что же это, голубушка, с ночи работаешь? — раздался голос Стоиславы.             Огнемира, увлечённая непростым рождением сердца клинка, совсем не заметила, как настало утро. Старшая оружейница подошла, следом за ней — Своята, а потом и остальные труженицы кузни приблизились, обступая дочь Огуни. Столь ярко сияла заготовка, что они даже заслоняли глаза руками и щурились.             — Это что же такое? — проговорила Стоислава с удивлением.             — Я сердцевину переделала, — сказала Огнемира. — Я поняла, чего не хватало. Теперь всё так, как должно быть.             — Запечатывай скорее, — спохватилась старшая оружейница.             Но обычный способ не подходил, Огнемира давно это чувствовала. Не годилось этой волшбе созревать в кожухе из смолы, глины и дерева, ей требовалась другая защитная оболочка. Огнемира, быстро вращая пальцем, окутала сердцевину коконом из волшбы высокой плотности, а потом попросила сестёр по ремеслу сделать из стали круглую рамку на подставке. Длинная стальная пластина замыкалась в обруч, ещё одна окружность устанавливалась внутри под прямым углом к первой, и всё это сооружение закреплялось на стальной ноге. Пластин подходящего размера было под рукой достаточно, и описанное нехитрое приспособление быстро сделали. Огнемира покрыла окружности изнутри волшбой, потом поместила сердцевину внутрь и подвесила к рамкам на сияющих нитках. Но и это было ещё не всё. Она тронула пальцем слой волшбы на внутренней стороне круглых рамок, и он пришёл в движение, начал вращаться всё быстрее, а Огнемира раскручивала его ещё и ещё, пока не стало казаться, что внутри стальных обручей сияет сплошной непрозрачный шар.             — Посмотрим, на сколько хватит этого вращения, — проговорила дочь Огуни. — Как будет останавливаться, подкрутим ещё. Есть у меня мыслишка, что вот эдак волшба созреет гораздо быстрее, и я успею закончить меч к осени.             — К какой осени? К нынешней? — вскинула брови старшая оружейница.             Огнемира просияла клыкастой улыбкой.             — Да, мастерица Стоислава, к нынешней.             Женщина-кошка приподняла плечи и развела руками с таким видом, будто бы хотела сказать: «Я не знаю, откуда всё это берётся у неё в голове!» Но это была только сердцевина, сам клинок Огнемире предстояло собрать не из тридцати шести пластин-заготовок, как чаще всего делалось, а из ста восьми.             — Слушай, там твоя жена беспокоится, — вспомнила Стоислава. — Прибежала голубушка чуть свет — едва не плачет. Мол, тебя нет, не у нас ли ты. Сходи хоть, успокой её...             Косану Огнемира нашла в доме Стоиславы. Едва она успела переступить порог, как супруга повисла на её шее и уткнулась мокрым лицом в грудь.             — Горлинка, да что ты, что ты! — успокаивала Огнемира. — Где ж я ещё могу быть, кроме кузни? Мысль мне одна пришла в голову, вот и пришлось взяться за дело.             — Но почему среди ночи? — подняла супруга жалобное, заплаканное лицо с бровями домиком.             — Да мысль больно настойчивая была. — Огнемира со смущённым смешком уткнулась лбом в лоб жены, нежно поцеловала в носик. — Зудит и зудит, зараза этакая, вьётся, жужжит, как оса! «Иди, — пищит, — работай! Вот прямо сейчас!» А я ей: «Так ночь же на дворе!» А она мне: «Ничего не знаю! Работай!» Ну, делать нечего, пошла я в кузню... — И добавила тихо и серьёзно: — Это очень важно, голубка. Сама знаешь, над чем я тружусь.             Косана всхлипнула, утёрла пальцем слёзы. Конечно, она всё понимала и не меньше Огнемиры хотела, чтобы Роинге была побеждена. Она уж догадалась, что супруга на работе: проход вывел её к воротам кузни, но внутрь она войти не смогла, поскольку мастерская была в качестве меры предосторожности окружена охранной волшбой, чтоб никто, кроме самих работниц, туда попасть не мог. Почему же княжна плакала? Она и сама не знала. Наверно, из-за дитятка под сердцем слезливой стала.             — Ну всё, всё, ягодка моя, успокойся, — покрывая её лицо быстрыми поцелуями, ласково шептала Огнемира. — Ступай домой, да готовьте там с Вёснушкой обед... Ох и голодная же я приду!             Косана шмыгнула носом и кивнула.             — Вёснушка с Малоней там уже хлопочут, — улыбнулась она.             — Ну и славно. — Огнемира нежно прильнула к её губам, чмокнула в скулы и носик. — Всё, побежала я работать. Матушка! — воскликнула она со смехом, обращаясь к Травице, которая стояла, грозно подбоченившись. — Не смотри с таким осуждением! Очень уж важная работа у меня.             — Выдумала тоже — ночами вкалывать, — проворчала та. — Спать ночами надо!             Огнемира чмокнула её в щёку.             — Не могла я иначе, матушка. Не сердись.             Узнали Огнемира с Косаной после новоселья, что жить своим домом — это совсем не то же, что с родительской семьёй. Тут уж матушка пирожков не напечёт, самим хлопотать надо. На первых порах съестных припасов им подбрасывали родительницы: пару мешков муки дали, мешок пшена для каши, масла растительного и сливочного с Румянкой присылали, овощами с огорода щедро делились. Садовых плодов у матушки Травицы всегда бывал избыток, а кому ж ещё отдать, как не детушкам? У них сада своего пока нет, только осенью ему быть заложенным... Молодая корова-первотёлка, которую отдали в домашнее хозяйство Огнемиры и Косаны, ещё не раздоилась как следует, поэтому и молока им от родительской щедрости перепадало. Паслась Искорка (так звали корову) на воле вместе с общим кузнеченским стадом, под присмотром и охраной молодых кошек-пастушек. Погода стояла хорошая, и стадо ночевало на пастбище, доили коров тоже прямо там. Веснянка отвлекала Искорку угощением, гладила и ласково разговаривала, чтоб та стояла смирно, а Косана цедила из вымени молоко в подойник. Коза с козлятами тоже паслись в стаде, а водоплавающую птицу держали в загоне с выкопанным прудиком, на ночь загоняя в птичник.             Даже такое молодое, начинающее хозяйство требовало времени и хлопот. Все трудились не покладая рук с рассвета до заката; Огнемира кроме работы в кузне охотилась и рыбачила, и делать ей это приходилось чаще, чем кошкам семейства Стоиславы. У тех было много домашней скотины и птицы, а молодой семье резать в пищу было пока особо некого, своей живности маловато. Стреляла из лука Огнемира великолепно, поэтому добыть дикую птицу для неё не представляло большого труда, а на крупную дичь она охотилась в зверином облике. В дни охоты она часто наедалась сырого мяса прямо на месте, но ведь и семью кормить нужно было, поэтому несла она добычу и домой. Добытое мясо могло какое-то время храниться в леднике, а излишки Косана пускала на солонину, делать которую её научила матушка Травица. Рыбу она тоже солила.             Рано утром Огнемире нужно было натаскать воды из колодца на дневные домашние нужды. Ведь не беременной же супруге с вёдрами ходить, не Веснянке и не тётушке Малоне с её поясницей и коленями... Хоть та и бодрилась, заявляя, что жизнь в Белых горах её полностью исцелила, Огнемира всё же старалась освобождать её от поднимания тяжестей. Как и в доме Стоиславы, у них в пристройке стояла огромная ёмкость для воды, которую она ежеутренне наполняла. Огорода пока не было, поливать ничего не требовалось, но уже с будущей весны предстояло добавиться и садовым хлопотам.             Поначалу Косана пыталась следовать обычаю матушки Травицы стряпать кучу разносолов, но Огнемира ей сказала:             — Солнышко моё, не утруждайся, береги себя и дитятко. Я ведь неприхотливая, мне хватит одного пирога на обед и горшка щей или каши на ужин. Готовь попроще. Я, ежели что, и на охоте наемся, а ты не надрывайся, милая. Для меня нет ничего важнее, чем ты и наше дитятко. Чтоб вы обе были у меня здоровы, поняла?             И всё-таки одна прихоть у Огнемиры нашлась, а именно — потребность в более сытных завтраках, чем миска простокваши. Видимо, таковы были её особенности, с которыми ничего не поделаешь, как ни старайся привыкнуть и переучить себя на новый лад. Не переучивался живот, кушать просил всё равно. Огнемира всегда с трудом терпела до обеда, нутро полыхало голодным пожаром, а голод порой мешал, отвлекал от работы. Любящая и заботливая Косана с готовностью принялась удовлетворять эту потребность супруги; с вечера она ставила тесто, а утром быстро пекла оладьи... прямо на Огнемире. Вернее, она ставила сковородку на раскалённую ладонь дочери Огуни, и оладушки пеклись за считанные мгновения — успевай только переворачивать. Так Огнемира и завтракала, поглощая пышущие жаром оладушки прямо со сковородки у себя на ладони и прихлёбывая всё ту же простоквашу, а порой ещё и с мёдом вприкуску. И Косане было весело, и Веснянка с восторгом принимала участие в утреннем кормлении Огнемиры. Она сидела рядом и отправляла ей в рот то ложку простокваши, то подцепляла деревянной лопаточкой тягучий золотой мёд и мазала на оладью, готовую прыгнуть в ненасытную клыкастую пасть. Оладушка-другая-третья доставалась и ей, а Косана не любила слишком горячую еду, поэтому откладывала себе несколько оладий в мисочку, чтобы съесть потом.             — Как хорошо, Огнемирушка! — посмеивалась она. — С тобой и печку топить не надо!             На жаре Огуни оладушки пеклись просто мгновенно, получаясь удивительно пышными и красивыми, да и огонь разводить не нужно было. Кругом одни удобства и выгода, да и девчонки веселились и забавлялись. Такой способ приготовления завтрака Огнемира придумала, вспомнив свой разговор с матушкой Травицей: «Ежели тебе сковородку на руки поставить, будет блин печься?» — в шутку сказала та когда-то.             С клинком дело пошло на лад. Одну за другой отковывала Огнемира пластины, добавляя к силе Огуни и Лалады ещё и силу Волкоматери. Сияли заготовки ярче солнца, и каждую из них для созревания помещали во вращающийся кокон из волшбы в стальной подставке. Подкручивать коконы достаточно было раз в сутки, и целый день они вертелись сами по себе. В день Огнемира изготавливала по четыре-пять пластин и ставила к уже вращающимся на полку.             Но как определить готовность волшбы? Старый способ созревания в кожухах был давно отлажен и выверен до мелочей, а как здесь понять, что заготовки можно вынимать и переходить к следующей ступени работы — объединению пластин? Оказалось, что с каждым днём пластины становились всё тяжелее, и чтобы как следует раскрутить кокон, требовалось всё больше усилий. Однажды деревянная полка не выдержала их общего веса и сломалась, но коконы чудесным образом не повредились и даже не перестали вращаться внутри стальных обручей. Пришлось срочно делать лёгкую деревянную пристройку к кузне и ставить заготовки прямо на пол, потому что если уж новая и крепкая, совсем не гнилая доска из белогорского дуба толщиной в два с половиной вершка (около 11 см — прим. авт.) не выдержала, какая же полка выдержит такую неимоверную тяжесть?! А что касалось готовности волшбы, то определялась она просто: если кокон вставал намертво и не позволял себя раскрутить даже общими усилиями нескольких оружейниц и самой Огнемиры в придачу, значит — созрела заготовка. А если он хотя бы немного крутился, то волшбе ещё было куда зреть. Опытным путём стало ясно, что полной тяжести пластина достигала за семь дней.             — Что же будет, когда собирать пластины настанет пора? — чесала Стоислава бритый затылок. — Уже сейчас мы их с трудом ворочаем, а дальше что? Готовый клинок и целому полку удалых ратниц не поднять, даже если они все вместе поднатужатся! Ну и оружие ты затеяла, Огнемирушка... На чью же столь могучую руку клинок рассчитан? На великаншу ростом с гору?             — На мою руку, мастерица Стоислава, — с задумчивой улыбкой отвечала Огнемира. — Это будет моя битва. Мне и меч подымать.             — Так ведь как, как, доченька?! — недоумевала Стоислава, которая на своём веку не видывала ничего подобного.             — А так, матушка. — И Огнемира, собрав в руки пучок из пяти заготовок сразу, легко поднимала его над головой, точно цветы луговые.             Попробовала Стоислава поднять хотя бы одну — побагровела от натуги, но оторвала от пола всего на вершок и тут же поставила на место.             — Уф... Ну и тягость, — крякнула она, утирая пот со лба. — Сильна ты, дитятко... Дочь Огуни, что тут ещё скажешь!             По мере утяжеления заготовок приходилось менять подставки: тонкие стальные «ноги» не выдерживали, гнулись. Обручи с коконами пересаживали на толстые и широкие стальные бруски.             Созревшие пластины Огнемира соединяла по четыре особой склеивающей волшбой, а потом проковкой придавала им нужную длину и толщину. Новая объединённая заготовка была в четыре раза тяжелее первичной, вращаться такой кокон не могла заставить никакая сила. Но и тут дочь Огуни нашла выход: она заставила оболочку из волшбы «дышать», то есть — расширяться и сжиматься вокруг заготовки. Для этого она оплетала обручи волшбой полностью, а потом ладонями сжимала и растягивала получившийся внутри шар. Кокон продолжал такое движение в течение суток, потом его надо было снова разгонять. На готовность указывало полное отвердение шара — он больше не поддавался сжатию.             Двадцать семь четверных пластин предполагалось дальше соединять по три, чтобы получить девять заготовок, потом ещё раз по три. Оставшиеся в конце три пластины соединялись в последний раз, чтобы быть вытянутыми на достаточную длину и расплющенными на достаточную ширину. Единая пластина сгибалась пополам и одевала собой сердцевину, после чего этой заготовке можно было придавать форму меча, закаливать, шлифовать и точить, насаживать рукоятку и изготавливать ножны. Вставал вопрос: как же такой тяжёлый клинок Огнемира повесит себе на пояс? Никакие ремни его не выдержат! Оставалось только одно: выковать цепь, но не простую, а способную соединяться волшбой со своей носительницей и питаться её силой: только так можно было достигнуть достаточной прочности. Цепь, ножны и рукоятку Огнемира доверила изготовить труженицам кузни, тогда как клинком занималась только сама. Сёстры по кузнечному делу просто не умели работать с той волшбой, которую она создавала.             Но оружейницы ей не завидовали, они понимали: Огнемира — особое существо, дочь Огуни. В кузне её любили все, начиная со Стоиславы и заканчивая самыми юными ученицами, потому что она держалась просто и скромно, не зазнавалась, не считала себя лучше остальных, ко всем относилась с теплотой и сердечностью. Вполне понятно, что и ей отвечали тем же.             Поэтому тёплым вечером в конце второго летнего месяца, когда Огнемира вдруг застонала, схватилась за грудь и сползла на пол около своей наковальни, к ней бросились сразу с десяток оружейниц:             — Огнемира! Что с тобой, сестрёнка? Может, водицы из Тиши?             Огнемира, смертельно бледная, с помутневшими глазами, прохрипела:             — Помогите... добраться до Тихой Рощи... К матушке Благомиле...             Стоислава и Своята тут же подскочили к ней, закинули её руки к себе на плечи.             — Сейчас, родненькая... Идём!             Шаг в проход — и их обступил медово-хвойный вечерний покой Тихой Рощи. Огнемира, хрипя, опустилась на траву, а к ним уже спешили девы Лалады:             — Что случилось?             — Матушку Благомилу сюда немедленно! — взволнованно обратилась к ним Стоислава.             Верховная Дева не заставила себя ждать. Она мгновенно очутилась рядом с Огнемирой, и её глаза, потемнев, распахнулись, будто увидели нечто ужасное и отвратительное. Прежде никто и никогда не видел её скалящейся, но тут всем довелось узреть необычайно жёсткое и воинственное выражение на её светлом и прекрасном лице. На кончиках её пальцев с сухим треском заплясали искорки волшбы, она набрала воздуха в грудь и с мощным выдохом сделала резкий рубящий взмах ребром ладони. Пространство звякнуло, будто какая-то незримая струна лопнула, а Огнемира перестала хрипеть и задышала свободно. На её щёки постепенно возвращался румянец.             — Матушка Благомила, что с ней? — волновалась Стоислава.             — Пусть побудет здесь ещё немного, нападение может повториться, — глуховато молвила Верховная Дева.             Она тяжело дышала, как будто только что провела напряжённую схватку с незримым противником.             — Чьё нападение?! — сверкнула глазами оружейница.             — Роинге, — выдохнула Огнемира, садясь. — Почуяла она таки меня...             — Но разве тебе защиту не ставили? — недоумевала Стоислава.             — Защита её и спасла от мгновенной гибели, — ответила Благомила, чьи обыкновенно мягкие и тёплые глаза сейчас приобрели суровый стальной блеск. — Щит на себя основной удар принял, но и сам не выдержал. Увы, надёжно и до конца закрыть Огнемиру от её сестры-чародейки невозможно ввиду кровной связи между ними... Эта связь неразрывна, по ней чародейка всегда может найти Огнемиру. Сейчас надо восстановить щит и наложить дополнительные слои защиты на её сердце. Оно и есть главная цель Роинге. Она попыталась убить Огнемиру, вызвав его остановку на расстоянии. Пойдемте-ка в приёмную хоромину, там будет удобнее.             Они прошли в домик, окружённый пышным цветником — тот самый, где Благомила ставила Огнемире защиту в первый раз, а также сообщила молодой паре радостное известие о чудесном зачатии.             — Приляг на лавку, — сказала она.             Огнемира улеглась, и Верховная Дева начала ворожить пальцами, ткать золотой узор волшбы. Стоислава со Своятой оставались рядом и напряжённо следили за её работой. Вскоре Благомиле пришлось прерваться.             — Так, пошла новая нападка, — объявила она с этим оружейным блеском светлых очей.             Она не стала дожидаться, когда Огнемира захрипит от боли в сердце — рубанула рукой, а потом отправила в пространство золотой сгусток света.             — Вот так тебе, получи, голубушка, — процедила она жёстко. И объяснила ничего не понимающим Стоиславе и Свояте: — Это я ей по той же самой нити, которую она для нападения проложила, ответный удар отправила. Может, угомонится хоть на какое-то время.             Это помогло, Роинге притихла, что дало Верховной Деве возможность завершить восстановление щита и наложить шестнадцать дополнительных слоёв волшбы на сердце Огнемиры.             — Хорошо бы тебе, любезная дочь Огуни, ночку здесь провести, — проговорила Благомила. — Надо посмотреть, повторятся ли нападения и хватит ли такой защиты.             — Я с радостью останусь, Верховная матушка, да только сперва моих девчонок и тётушку предупредить надо, — задумчиво поглаживая затылок, ответила Огнемира. — Они же там с ума сходить от тревоги будут, если я домой не приду!             — Своята, сбегай к Огнемире домой, — распорядилась Стоислава. — Скажи им, как дело обстоит, да смотри — осторожно говори, не напугай!             — Будет сделано, матушка, — кивнула молодая оружейница.             А тем временем к ужину была давно готова каша с мясом и луком, и Косана с Веснянкой накрывали стол чистой скатертью. Дверь была открыта, и дыхание тёплого летнего вечера струилось в дом. И вдруг — тук-тук по дверному косяку! Косана вскинула глаза и увидела Свояту, которая переступила порог. Что-то настораживающее было и в её лице, и во взгляде, и в том, как она медленно и вкрадчиво приближалась, будто бы боясь резким движением напугать или встревожить. Да и почему вместо Огнемиры пришла старшая дочь Стоиславы? Сердце лизнул ледяной язычок тревоги.             — Здравствуй, Своятушка, — чуть дрогнувшим голосом поприветствовала гостью княжна.             — Здравствуй, сестрёнка, — ответила та мягко, подошла поближе и осторожно, ласково взяла Косану за руку. — Огнемира сегодня, скорее всего, ночевать домой не придёт... Не пугайся, сестрица, всё хорошо! — Её вторая рука скользнула вокруг стана княжны, нежно обняла. — Она жива-здорова, просто в Тихой Роще у матушки Благомилы сейчас гостит.             Язычок тревоги превратился в ледяной ветер, который налетел на бедное задрожавшее осиновым листом сердечко. Косана, чувствуя, как отливает от щёк кровь и слабеют колени, пролепетала:             — Что случилось? Что с Огнемирушкой?             — Говорю тебе, сестрёнка, жива она и здорова, — мягко, успокоительно мурлыкала Своята. — Просто защиту надо было укрепить. Есть надобность, чтобы Огнемира ночь в Тихой Роще провела — так матушка Благомила сказала.             — Защиту укрепить? — пробормотала Косана, медленно опускаясь на лавку, потому что ноги ослабели окончательно. Вещее сердце загрохотало в груди страшной догадкой, и она еле слышно пролепетала: — Роинге?.. Она Огнемиру... она её...             — Сестрёнка, милая, да цела и невредима Огнемира! — воскликнула Своята, присаживаясь на корточки перед Косаной и сжимая её руки в своих. — Всё с нею благополучно, не бойся!             — Помоги мне подняться, я пойду к ней, — глухо прошептала Косана, вцепившись в плечо молодой оружейницы.             — Да зачем тебе туда идти, хорошая моя? — принялась отговаривать та. — Лучше ужинайте да спать ложитесь, ни о чём не тревожьтесь. Матушка Благомила худого не допустит. А Огнемира утром придёт.             Опираясь на её плечо, Косана всё-таки встала.             — Нет, я пойду. С твоей помощью или без.             — Я тоже, я тоже пойду! — подскочила к ним Веснянка, у которой от тревоги глаза распахнулись чуть ли не на пол-лица. — Я тоже к матушке Огнемире хочу!             — А мне, что ли, дома оставаться? Я тоже с вами! — присоединилась и Малоня.             Своята покачала головой, выпрямилась.             — Вот что с вами делать, а? Ладно уж, идёмте. Своими глазами на Огнемиру поглядите и убедитесь, что живёхонька и здоровёхонька она.             Шаг в проход — и они все вместе очутились перед домиком. Цветник густо и сладко благоухал, вечерние лучи косо озаряли спящие сосны, и незыблемый покой этого чудесного места ласково обнял истерзанное тревогой сердце Косаны. Огнемира сидела на лавке, а при появлении супруги поднялась и шагнула к ней.             — Ягодка! Ты зачем прибежала? Веснянка, и ты тут? Вы что, все пожаловали? А ну-ка, домой, домой живенько! Своята, ты зачем их привела?             — Да разве ж их удержишь, — развела руками та. — Сами к тебе рвались.             Косана от волнения чуть не забыла поклониться Верховной Деве, которая тоже находилась здесь.             — Да пребудет с тобой свет Лалады, матушка Благомила, — пробормотала она.             — Дитя моё, не волнуйся, — мягко ответила та. — С твоей супругой ничего худого не случилось, как видишь.             Косана, прильнув к груди Огнемиры, со слезами пробормотала:             — Это Роинге, да? Она тебя... нашла?             Огнемира вздохнула, окутала её нежными объятиями и прижала к себе.             — Ничего-то от тебя не скроешь, горлинка... Да, объявилась сестрица. Но ты не бойся, солнышко, защита меня сберегла, а матушка Благомила сестрёнке моей отпор дала. Дырку в щите, правда, латать пришлось... Но ничего, он теперь гораздо крепче стал. Верховная матушка постаралась.             — Матушка Благомила, а для чего Огнемире на ночь здесь оставаться надобно? — спросила Косана, переводя полные солёной влаги глаза с супруги на Верховную Деву и обратно. — Роинге может снова напасть?             — Ты весьма догадлива, дорогое дитя, — молвила та. — Да, такая вероятность есть, но все нападки будут отражены, не сомневайся. Я улучшила защиту твоей супруги, и нам надо проверить, достаточно ли она крепка. Поэтому я не могу отпустить Огнемиру домой, пока мы не убедимся, что защиты хватает. Если понадобится, добавим ещё.             — Можно, я с Огнемирушкой останусь? — взмолилась Косана. — Только не гони меня, Верховная матушка, я дома не выдержу... Дома мне ещё хуже будет!             — Матушка Огнемира! Я боюсь! — захныкала Веснянка.             Та подхватила её, прижала к себе и расцеловала, второй рукой обняла за плечи жену.             — Ягодки мои, солнышки... Не бойтесь ничего, светлая сила Лалады беды не допустит. Ступайте-ка вы всё-таки лучше домой. Волноваться не о чем. Если что, матушка Благомила моей сестрице таких звездюлей отвесит, что мало не покажется! — И Огнемира добавила с усмешкой, почтительно поклонившись в сторону Верховной Девы: — Колдовских звездюлей, конечно. Собственно, сестрице уже досталось, оттого она и притихла.             — Огнемирушка, я лучше с тобой... Не отправляй ты меня домой, не пойду я! — заплакала Косана. — Я там, тебя не видя, изведусь вся... Ещё хуже будет!             — Солнышко, а баиньки кто будет, м-м? — Огнемира нежно поцеловала её в кончик носа, пощекотала губами ресницы. — Тебе с дитятком отдыхать надобно!             — Да какой мне отдых! — всхлипнула Косана, уткнувшись ей в плечо. — Ты думаешь, я спать смогу?.. Да я глаз не сомкну, пока ты домой не придёшь!             Огнемира вздохнула и прижалась губами к её лбу, потом взглянула на Верховную Деву.             — Что с ними делать, матушка Благомила? Ума не приложу...             — Хорошо, пусть остаются в Тихой Роще, — согласилась та. — Но не здесь, а в гостевых покоях, там будет удобнее.             Косана цеплялась за Огнемиру и не желала отпускать её ни на миг, но ласковые и рассудительные уговоры Благомилы всё же понемногу сделали своё дело, и они перешли в домик по соседству с этим. Там были все удобства для проживания: спальные места, а также печка и баня с источником воды из Тиши. Тюфяки и подушки на постелях были набиты душистыми травами, которые благоухали светло, ласково и успокоительно.             — Располагайтесь, — сказала Благомила. — Отсюда до Огнемиры — рукой подать, а я буду рядом с ней. Мы ни за что не допустим нового покушения Роинге. Если потребуется, мы противопоставим её тёмной волшбе всю светлую силу Лалады и Тихой Рощи.             Девы Лалады принесли для гостей простой ужин: хлеб, тихорощенский мёд и молоко, а также тёплый успокоительный отвар из целебных трав. Огнемира посидела с ними, пока Веснянка не уснула. Склонившись над Косаной и поцеловав её в глаза, нос и губы, она шепнула:             — Спите, ягодки, и ничего не бойтесь. Всё будет хорошо. Я буду тут, неподалёку.             С этими словами она выскользнула из гостевого домика, на пороге обернувшись через плечо с улыбкой.             Вскоре и Косану сморила дрёма. Сквозь сон ей слышались далёкие прекрасные песнопения, тихие и грустновато-ласковые, светлые, окутывающие душу лёгким, как паутинка, узором. Песни эти расползались по всей Тихой Роще мерцающими золотистыми завитками волшбы, пропитывая воздух священной благодатью и светом. Тихая Роща была не только местом упокоения женщин-кошек, но и главным оплотом духовного благополучия всех Белых гор. Она прочно стояла сияющей крепостью, наполненной светлыми воительницами, но сражались те не мечами, а иным, более тонким, но не менее могучим оружием — светом Лалады. Эту благословенную землю можно было назвать величайшим из мест силы.             Ничто не потревожило отдых Косаны с Веснянкой и Малоней, Тихая Роща окружила их своей несокрушимой защитой. До рассвета не стихали песнопения, одни служительницы сменяли на посту других и продолжали непрерывную службу, поддерживали бдение, и их хрустальные голоса плыли негромко в тихорощенском пространстве, струились серебристыми ручейками между соснами. Сладко спалось гостьям под эту светлую ненавязчивую колыбельную, а когда первые лучи солнца проникли сквозь оконца, в сердцах у них уже царила безмятежность и непоколебимая вера в добрый исход.             Едва подняв голову от подушки и наскоро приведя себя в порядок, Косана поспешила к домику с цветником. Радужными самоцветами падали в тишину задумчивые голоса птиц, а с крылечка уже спускалась Огнемира — по-прежнему живая и здоровая, улыбающаяся.             — Родненькая моя... — Косана прильнула к ней, вжалась всем телом, закрыла глаза и уткнулась лицом в кафтан, вдыхая её знакомый и любимый запах.             — Матушка Огнемира!             А это по дорожке спешила Веснянка, спросонок растрёпанная и босая. Огнемира подхватила её на руки, покружила и расцеловала.             — Всё хорошо, мои ягодки, — сказала она, обнимая обеих. — Сестрица за эту ночь совершила ещё одну попытку нападения, но матушка Благомила её успешно отбила. А ещё она поставила мне зеркальную защиту. То есть, Роинге теперь будет получать свой удар назад, ежели снова сунется ко мне.             — А сердечко? — Косана с нежным беспокойством положила ладонь на грудь супруги, где под рубашкой сиял сгусток огня.             — Оно теперь одето в такую броню, что никаким тёмным силам его не достать, — улыбнулась Огнемира.             — Пришлось добавить ещё тридцать два слоя волшбы на сердце и столько же — к общему щиту, — добавила Благомила, спускаясь с крылечка и мерцая светлыми тихорощенскими очами в утренних лучах. — Не волнуйся, дитя моё, такой защиты теперь уж точно хватит.