34. Прозрение и преКВАсная невеста. Стрела длиннее ножа
8 апреля 2023 г., 17:34
В покоях Роинге было тихо, только служанки порой на цыпочках ходили. Чародейка лежала в постели, с головы до ног покрытая целебными примочками: от ответного удара, который прилетел ей с белогорской стороны, у неё случилось обострение жабьей болезни, да столь мощное, какого не видывали с самого начала этого недуга. Оказалось, он не совсем прошёл, а только отступил. Сидела жабья зараза у Роинге в самых печёнках.
Кожа на её теле местами покрылась пятнами грязно-зеленоватого цвета, а также пупырышками. Несколько самых больших пупырышек вскочили на лице и... ну, в общем, на задних «щеках» чародейки, кои она использовала для сидения. Сидеть стало неудобно.
Как она узнала о том, что её сестра жива? С отступлением недуга к ней вернулась и её колдовская сила, и чувствительность восприятия. Она вдруг начала со временем ощущать, что пуповина кровной связи, которая соединяла их с Изенфред, не только не исчезла, но и продолжала дышать прежней силой, как будто и не было того удара кинжалом на водопаде. Будучи уверенной в том, что она убила сестру, Роинге перестала думать о связи, пуповина выпала из поля её восприятия, чародейку как бы поразила некая избирательная слепота. Её собственный ум сыграл с ней эту шутку: она думала, что Изенфред мертва, потому и не смотрела в ту сторону, не устремляла помыслы туда, где, как ей казалось, ничего нет и быть не может. А потом случилась жабья болезнь, и способности на время оказались ей недоступны, а с ними и восприятие притупилось. Ну, и мыслительные способности, что греха таить, тоже.
Роинге была так потрясена своим открытием, что несколько дней не могла в него поверить, а потом решилась всё же испытать пуповину, послав по ней пробный прощупывающий луч... И установила, что на том конце находилось родное ей по крови существо, живое и здоровое. Его местоположение она тоже смогла разгадать: родственница пребывала в землях, лежавших к востоку от Воронецкого княжества.
Но с этой родственницей произошли серьёзные перемены. По лучу к Роинге вдруг пришёл такой жар, что она вся вспотела, и одежда прилипла к коже. Существо на том конце пуповины стало необычайно сильным, эта сила наваливалась и давила весом огромной горы, и чародейка вся растеклась в кресле, будто вдавленная в него незримой мощью. Рёбра словно стальными обручами сковало, и Роинге начала задыхаться. Только отключив луч, она смогла наконец избавиться от давления и вздохнуть свободно. Непросто ей далось это соприкосновение...
Потом ей потребовалось ещё некоторое время, чтобы уложить это у себя в голове, осмыслить и принять. Выходило, что тот удар кинжалом оказался тщетным... Но ведь она своими глазами видела труп! Она сама жадно и неотступно созерцала заледеневшее тело, сидела рядом с ним и вглядывалась, изучая каждую чёрточку.
Но когда в дело вступали колдовские силы, глазам не всегда следовало верить. Уж кому, как не ей самой это знать! А какая-то волшба присутствовала там, взять хотя бы это странное горение... Труп будто растаял на костре. Роинге точно знала, как сгорают тела живых существ из плоти и крови, а это зрелище совсем не совпадало с тем, что ей приходилось видеть не раз. В свою бытность начинающей жрицей ей доводилось совершать похоронные обряды и присутствовать при погребальных кострах. Тела не таяли, они обугливались, и от них оставалась горстка праха и кусочки обгоревших костей, которые потом собирались в урну и держались у родичей усопшего или помещались в придорожные колумбарии. (Кладбища в Нави не принято было устраивать во избежание заражения трупными ядами земли и подземных вод).
Роинге видела странно сгоревший труп, чувствовала присутствие некой волшбы, но два и два в её голове почему-то не сложились. Она столкнулась с силой князя Ворона впервые и не поняла, что на костре пылало вовсе не тело, а изготовленная колдовским способом кукла. Ей даже в голову такое не пришло, она никогда с подобным прежде не встречалась. Очень многое в этом мире ей было в диковинку, приходилось учиться на ходу, каждый миг узнавать что-то новое... Обычно на работу своих мозгов чародейка не жаловалась, но тут они явно дали сбой, сплоховали.
Сейчас она уже начинала понимать, что сама себя так настроила. Она так жаждала разделаться с помехой в виде «неудобной» сестрицы, так мечтала увидеть её мёртвой, что сама себя обманула! Увидела нечто похожее на труп... И радостно поверила, выдав желаемое за действительное. Тогда как действительность не звоночками предупреждающими звенела, а била в колокола! Дескать, смотри, Роинге, смотри внимательно! Тут что-то нечисто! Что-то в этом подозрительное и странное, не спеши верить своим глазам! Ищи, копай!
Но она слишком сильно хотела, чтобы всё было гладко и беспрепятственно. Осложнение в виде неугомонной и несговорчивой сестры как будто устранилось, и она поверила в то, что было удобнее и предпочтительнее, не став докапываться до неутешительной истины. Она сама себя окутала успокоительной иллюзией. Как же она ошиблась! Какую непростительную, роковую оплошность допустила, как глупо поспешила!
Теперь она знала о князе Вороне, но не могла до него добраться. Чухома оказался прав, они столкнулись с матёрым чародеем, волшба которого была им не по зубам. Князь Ворон, отец-основатель Воронецкого княжества, не мог оставаться в стороне от судеб своей земли, он явно приложил ко всему этому руку! Теперь Роинге в этом не сомневалась, но никакого практического преимущества это знание ей не давало. Да, сейчас она понимала, кто всё это устроил, но как с ним бороться? Вот в чём загвоздка!
Но хотя бы одно ей удалось сделать как следует, а именно — заразить Воронецкую землю чернотой. Добросовестно, качественно заразить, на века! Впоследствии её путали с хмарью, но это было не совсем верно, поскольку эти тонкости со временем затерялись в ходе истории. Ловко Неназываемый подставил свою божественную сестру, Волкоматерь Марушу! Всё перевернул с ног на голову, смешал с чёрной грязью, и стало невозможно отделить истину от лжи: владыка обмана знал своё дело. На самом деле хмарь представляла собой совсем иную силу, а эту чёрную заразу Роинге с единомышленницами называли «прахом с когтей Светоносного Отца». Довольно мерзкое созвучие с грязью из-под ногтей, но этим она, по сути, и являлась. Она походила на чёрную плесень, но могла смешиваться с жидкими средами — например, со слизью из лёгких, с водой, с соками растений... Очистить, обеззаразить Воронецкую землю не представлялось возможным — по крайней мере, на ближайшие столетия. Тут Роинге поработала на славу. А ещё она создала чертог, названный позже Озером потерянных душ, и наполнила его содержимым. Вот за эти два дела ей было не стыдно перед своим повелителем, этим она гордилась. На фоне столь великих дел жабья болезнь и прочие неприятности казались досадными, но несущественными мелочами.
Нелегко было чародейке принять и признать свою оплошность с сестрой, но факт оставался фактом — Изенфред жива, и это не могло не беспокоить. Это значило, что она сможет продолжать вредить делу Роинге, что в сочетании с обретённой ею жаркой силой представлялось весьма опасным. Огненную природу этой силы Роинге прочувствовала на собственной вспотевшей шкуре, хотя пока и не понимала всех подробностей.
Она попыталась осуществить то, чем угрожала девчонке, а именно — остановить сердце сестры на расстоянии. Представив перед своим мысленным взором этот бьющийся мускульный мешочек, Роинге обхватила его когтистой рукой и сжала. Ага! Затрепыхалось сердечко, но вот сжатию поддавалось очень туго... Его будто металлическая сетка окутывала, жёсткая и очень неприятная, болезненно цепляющая занозами ладонь чародейки. Эти крошечные шипы вонзались под кожу и не давали сжимать руку сильнее. Здесь тоже кто-то явно поработал волшбой, и поработал очень толково.
А потом луч убийственной силы оборвался. Не сам, конечно — его отрубили на том конце очень точным и умелым ударом. Противник оказался весьма искусен. Закралась шальная мысль: неужели сама Изенфред чему-то такому научилась? Нет, вряд ли... У неё, видимо, появились друзья и сообщники, весьма сведущие в колдовских делах.
Роинге немного отдохнула и попыталась снова. На сей раз последствия оказались гораздо неприятнее: перед тем как луч снова оборвался, противник на той стороне использовал его для ответного удара.
Чародейка пришла в себя на полу в весьма замысловатой позе: руки перепутались с ногами, голова поменялась местами с... задними щеками. Или это ей мерещилось? Да, некий беспорядок в телесных ощущениях был следствием удара. Не без усилий свои ноги Роинге обнаружила согнутыми в коленях и упирающимися в пол, зад торчал кверху, а щека покоилась на согнутой в локте руке. Вторая рука валялась где-то поблизости и пока не признавала полномочий мозга. Она была как вышедшая из-под центральной власти окраинная область, объявившая о своей независимости, и Роинге пришлось послать туда мысленные войска для восстановления порядка и усмирения бунта. После некоторой борьбы рука подчинилась, и чародейка подтянула её к себе, тяжёлую и онемевшую до мурашек.
Зад, устремлённый к звёздам, удалось убедить в том, что он не подзорная труба для наблюдений за небесными телами, и ему надлежит вернуться в прежнее, устремлённое к земле положение. Может быть, это был первый раз, когда он увидел звёзды... Непросто ему было возвращаться в скучную плоскость кресел и лавок, ведь он познал разницу! Ему открылась другая жизнь, другие области бытия... Но владелица жестоко подавила его возвышенные мечты, выпрямившись и устремившись к звёздам более подходящей частью тела — головой.
Ногам не сразу удалось поднять голову над полом и приблизить к звёздам на высоту роста своей владелицы. Некоторое время они считали, что быть согнутыми коленями назад — это их естественное положение, но голова быстро подсказала им правильное направление сгиба. Сделав несколько шатких, неуклюжих шагов, Роинге ухватилась за подлокотник деревянного кресла и бросила себя на сиденье. Сердце колотилось так, будто она пробежала полмира.
Добрую половину ночи чародейка собиралась с силами, чтобы нанести действительно сокрушительный удар. Как бы искусен ни был противник на той стороне, она должна победить! Изенфред нужно уничтожить по-настоящему, она — угроза, и пока она жива, задача Роинге в опасности.
Чародейка подключилась к оставшимся в рабочем состоянии капищам, чтобы набраться от них силы: полетели через Воронецкую землю незримые лучи, а по тем лучам к ней потекла столь необходимая ей энергия. Энергия тёмная, источником которой были самые низменные чувства и поступки людей: злоба, ненависть, вражда, склоки и распри. Не брезговала чародейка и горем, болью и страданиями. Скопив таким образом достаточный сгусток силы для удара, Роинге решительно отправила его к сестре...
А в следующий миг её размазало по полу тонким слоем.
Не было уже рук и ног, глаз и туловища, перестала существовать разница между задом и головой — всё смешалось в одну равномерно распределённую по полу жижу. Один глаз всё же смотрел на звёзды, кое-где торчали уцелевшие пальцы, но ничего определённого и разумного всё остальное вещество не представляло. Потом из лужи пузырьком выскочила жабья пупырышка, за ней вспрыгнул ещё десяток...
Оставшееся от Роинге невразумительное нечто отскребли от пола служанки, которые пришли утром помогать ей одеваться. Её перенесли на постель, позвали Чухому, а тот приложил к покрытым пупырышками местам примочки со снадобьями.
Существом из плоти и крови с вполне целыми руками, ногами и головой чародейка себя почувствовала только к обеду. Глянув на свои руки, покрытые жабьей кожей, она заголосила, и на её вопли сбежались служанки, а Чухома принялся успокаивать:
— Ничего, ничего, матушка-владычица... Всё пройдёт!
И только к вечеру Роинге кое-как собрала мозг на совещание, в ходе которого было установлено следующее: сила, «размазавшая» её по полу, являлась её собственной — той самой, которую она послала против Изенфред. Каким образом вся она вернулась к ней самой, жрица пока понять не могла, но на том конце как будто огромное зеркало стояло, от которого луч и отразился. И прилетел назад. Как она только жива осталась! Чудом каким-то, не иначе. Но самое главное — чудом не пострадало Великое Дитя, за жизнь которого она опасалась больше всего, хотя и окружила своё чрево множеством слоёв колдовской защиты. Больше она не могла рисковать, подставляя под эти удары не только себя, но и будущее тело для Светоносного Отца. Нужно было дотянуться до Изенфред каким-нибудь иным, косвенным способом. И желательно — чужими руками.
А вот треклятая жабья болезнь, как выяснилось, не вполне покинула её, а только ушла вглубь на время, и удар вызвал обострение, причем весьма отвратительное на вид. Лёжа в постели, Роинге попеременно то икала, то квакала, то бормотала проклятия в адрес сестры. Холодным пресмыкающимся ей в голову вдруг вползла ужасная мысль: а если этот колдовской «недуг» как-нибудь скажется на ребёнке? Вдруг тело для повелителя окажется из-за этого... с изъянами?! Какое-нибудь пупырчатое или зелёное? Или с перепонками между пальцами? Об этом Роинге до сих пор не задумывалась, а сейчас эта мысль грянула громом среди ясного неба, и чародейка окаменела. Этого ещё не хватало!
Охваченная приступом мучительного беспокойства, она устремила колдовской пронизывающий взор внутрь себя, чтобы обследовать плод. Обычно она делала это каждый день, пристально следя за развитием будущей телесной оболочки своего господина; ежедневно она удостоверялась, что всё идёт прекрасно, без малейших отклонений, и успокаивалась. Тёплых родительских чувств к растущему комочку плоти внутри себя она не испытывала, не ощущала себя матерью в простом, земном и обывательском смысле этого слова; она считала себя лишь слугой и исполнительницей воли Светоносного Отца, выполняла важнейшую задачу, непростую и ответственную, служила Великой Цели — всё, что угодно, но не была матерью. Пронизывающий взор снова обследовал плод, на сей раз сделав это более придирчиво, чем обычно... И не нашёл никаких подозрительных признаков. Уже заметно было, что дитя развивается по навьему виду, а не по людскому: строение ушек и лица отличалось. У Роинге немного отлегло от сердца. Уж эту-то Великую Задачу никак нельзя было провалить!
А что же отец этого ребёнка? Князя Роинге использовала как самца-производителя, не более того. Никаких особенных чувств она к нему не испытывала, спала с ним не для своего удовольствия, а для дела, чтобы забеременеть. Временами он её даже раздражал. Он был в её руках послушным орудием для достижения Великой Цели — разве можно питать чувства к орудиям? Она смотрела на него свысока и с лёгким презрением, как на низшее существо, которое было обязано боготворить свою госпожу и повиноваться ей безоговорочно — вот и всё, что от него требовалось. А испытывал ли он какие-либо чувства к будущему ребёнку, Роинге вообще не волновало. Дело своё он сделал, дал семя для оплодотворения, а дальше — как ему угодно. Если хочет, пусть радуется, умиляется и тому подобное. Плод не был его ребёнком в обычном человеческом смысле, это была телесная оболочка для повелителя. Но всё объяснять и посвящать князя в тонкости Великой Цели Роинге не собиралась, ни к чему ему это.
Кстати, Орелец всё ещё занимался поисками негодяя, ударившего его по лицу — рыскал по всей округе с дружиной, но пока безуспешно. Когда с чародейкой случились эти неприятности, его не было дома.
— Нужно... ква! достать её... Достать любой ценой! — проскрипела Роинге.
Ярость клокотала в ней, но тело было ещё слабым, и она смогла только приподнять голову от подушки и снова впечататься в неё затылком.
— Кого, матушка-владычица? — недоуменно вытаращил глаза совершенно бесполезный Чухома.
— Мою сестру, — проскрежетала зубами чародейка.
— Так ведь, матушка... Она ж — того! Померла вроде, — пробормотал волхв.
— Ква-а-а... К нашему великому несчастью — нет! — И Роинге сморщилась от гадливости, приподняв примочку, под которой всё так же мерзко бугрились пупырышки.
Вернувшийся через несколько дней Орелец, узнав о несчастье, бросился первым делом в покои своей советницы. Та уже немного оправилась после удара, встала с постели и расхаживала, время от времени возвращаясь к развёрнутой на столе книге, переворачивала страницу и читала. Почему она не делала этого сидя? Вероятно, что-то мешало ей. Её лицо и руки были покрыты повязками, под которыми пряталась жабья кожа.
— Драгоценная моя! — вскричал князь. — Какое несчастье! Проклятый недуг всё никак не оставит тебя!
— Брось бесполезные причитания, — поморщилась чародейка, по-прежнему избегая кресла. — Лучше действуй как правитель, стране которого угрожает опасность!
— Какая опасность? От кого?! — сразу вскинулся в настороженной стойке Орелец.
— От Белых гор! — прошипела Роинге, растянув рот клыкастым оскалом. — Я узнала своими колдовскими способами, что уничтожитель капищ и твой оскорбитель прячется там! И Белые горы его покрывают! Ты понимаешь, что таким образом они ведут войну против Воронецкой земли? Они посягают на новую веру, которую ты распространяешь в своих владениях! Что будет их следующим шагом, нетрудно догадаться. Белые горы нападут на нас!
— Что?! — взревел князь и принялся гневно расхаживать по покоям. — Этот мерзавец нанёс мне оскорбление, которое смывается только кровью! Он — мой смертельный враг! И любое государство, которое даст ему убежище, тоже становится моим врагом! — Орелец призадумался и несколько замедлил свои шаги, а его пальцы теребили бороду. — Однако Белые горы — сильный противник, люди кошкам всегда проигрывали... Как же быть, драгоценная моя?
— Не забывай о зелье, которое принесло тебе столько побед, — напомнила Роинге. — Я не думаю, что у кошек другое обоняние... Подействует зелье и на них. А вдобавок к нему я дам твоему войску ещё одно колдовское средство, которое станет подавлять боевой дух противника и устрашать его. Да, у кошек большие преимущества перед людьми, но ты пойдёшь в бой, оснащённый могучими средствами, которые сведут на нет эту разницу.
— Какое же это средство? — заинтересованно встрепенулся князь.
Роинге достала из шкатулочки золотой кружок, напоминающий монетку с дыркой, подкинула на ладони, зажала между двумя пальцами и прищурилась сквозь отверстие.
— Эти подвески наденут твои воеводы, которые поведут войско в бой, — сказала она. — Волшба, заключённая в них, станет воздействовать на кошек устрашающе, они будут видеть в качестве своего противника не людей, а ужасных чудовищ. Что вкупе с пахучим зельем окажет ошеломительное действие! Войско кошек будет повержено, не успев толком вступить в битву.
— Недурно, недурно, — осторожно приближаясь к золотому кругляшу и не решаясь дотронуться, пробормотал князь. — И насколько же страшны те чудовища? Ведь кошки — народ не из трусливых.
— О, одного их вида довольно, чтобы обездвижить ужасом самого бесстрашного воина! — хмыкнула Роинге. — Можешь испытать на ком-нибудь. Волшбу приводит в действие бряцанье оружия. Действует она только на супротивное войско, а не на своих.
— А ну-ка! — воодушевлённо воскликнул Орелец. — И впрямь надо испробовать, что за чудо-средство такое!
Чтобы испытать новинку в деле, князь приказал устроить во дворе учебный бой. Три десятка бойцов выстроились против такого же количества условно вражеских воинов. Орелец велел выдать одному отряду пять колдовских подвесок, а второму ничего не выдавать, но его приказ почему-то неправильно поняли, и подвески получили представители обоих противников. Едва мечи зазвенели, ударяясь друг о друга, воины вдруг начали кричать, но то был не боевой клич, а вопли ужаса. Вместо схватки они кинулись врассыпную, ошалело носились по двору, натыкаясь друг на друга, и в итоге попрятались кто куда.
— Так, по-моему, неразбериха какая-то вышла, — нахмурился князь. — Я же сказал — выдать колдовские обереги только одному из супротивников, а не обоим!
Первый опыт вышел неудачным, но со второго раза всё получилось так, как и было задумано. Один отряд легко одержал победу над вторым, явно находившимся в состоянии невообразимого ужаса. Те даже не сражались толком и сразу обратились в бегство.
— Что ж, прекрасно! — хлопнув в ладоши, объявил князь завершение ратного испытания. — Средство рабочее, беру на вооружение! Благодарю тебя, драгоценная моя! — И он поцеловал Роинге в плечо, потому что её руки и лицо скрывались под повязками.
Но зелья зельями, подвески подвесками, а к войне всё же нужно было подготовиться основательно, по всем правилам. Все приготовления могли занять немало времени, и начало похода против Белых гор князь назначил на середину месяца листопада.
А вскоре Орельцу нанёс визит правитель соседнего государства, лежавшего на юго-западе от Воронецкой земли. Властитель Стжежимир приехал со своим сыном Джержиславом не просто так, а с целью сватовства к прекрасной Косане. Орелец приказал устроить пир в честь столь важных гостей.
— Видишь ли, мой любезный венценосный брат, — сказал властитель, дородный усатый мужчина в расшитом золотом красно-коричневом кафтане, восседая за столом с полным кубком мёда в руке, — у моего Славека... скажем так, особенные потребности. Ему не всякая невеста подойдёт, а только такая, как твоя Косана.
Славек, долговязый и худой молодой человек с оттопыренными ушами и длинным веснушчатым лицом, пшеничными бровями и светлыми поросячьими ресницами, на пиру держался вяло, скучал. Ему уже перевалило за тридцать — возраст по тем временам вполне зрелый, многие его ровесники были уже отцами целого выводка детишек, а у Славека, несмотря на наметившуюся на макушке плешь, у самого проступало в выражении лица нечто детское. Ел он мало и почти ничего не пил, казался сонным и безучастным. Глянув на него, Орелец покачал головой.
— Да, особенные потребности налицо, — пробормотал он.
— Что-что? — не расслышал Стжежимир из-за громкой застольной музыки.
— Я говорю — красавец у тебя сынок, брат мой! — сказал Орелец громче, делано улыбаясь. — Даже не знаю, сгодится ли такому молодцу в жёны дочурка моя... Она ж у меня тоже... того. С особенностями.
— Так я как раз насчёт того и поговорить хотел. — Стжежимир, отправив в рот кусок жирного мяса, вытер пальцами повислые усы с проседью. — Слышали мы, что дочка твоя — именно такая, какая моему мальчику нужна. Он, знаешь ли... жаб в пруду разводит. Очень их любит, в руки берёт, гладит и даже целует! Уж кого мы ему только не сватали... Нет, говорит, нужна мне вот этакая. Чтоб на моих любимиц была похожа. И другой ему, видите ли, не надо! Уж отчаялись мы с матерью когда-нибудь женить его, а тут... слухи о твоей дочке. Ну, мы и подумали — судьба ей с нашим Славеком быть! Созданы они друг для друга!
Настало время плясок. Показалась княжна — празднично одетая, вот только передвигающаяся на четвереньках и прыжками. Орелец, откашлявшись, встал со своего места и громко объявил:
— А сейчас моя дочка спляшет... Ну, как умеет.
— Ещё ква-ква-ква-а-ак умеет! — скрипуче ответила княжна.
И как начала скакать между гостями! Те от неё шарахались, а Славек за столом ожил, зашевелился, взволнованно заёрзал, не сводя с Косаны зачарованных глаз. Осушив одним духом полный кубок хмельного мёда, он потеребил жиденькие светлые усики и решительно поднялся с места. Смело приблизившись к княжне, он чинно поклонился.
— Позволь проплясать с тобой, прекрасная девица! — И, кашлянув, поправил себя скрипучим голосом: — Преква-а-асная!
В стеклянных и пустых, обычно невыразительных глазах княжны зажглись искорки интереса. Она на миг остановилась, а потом продолжила свои прыжки, поглядывая на Славека с явным приглашением присоединиться к ней. Тот опять покрутил усики и пустился прыгать следом за ней.
Когда пляски закончились, Орелец опять встал со своего места и объявил:
— А сейчас моя дочка споёт песню, которую она сложила сама.
Грянула музыка, и княжна, широко разинув рот, завела ту самую «преКВАсную» песню:
Ква-ква-ква, ква-ква-ква, ква-квакушеньки!
Хороши пироги да ватрушеньки!
Есть люблю их я утром, в обед, да и вечером!
Ну а больше в покоях мне делать и нечего!
Квак пойду на болотце пре-квасное, милое,
Там я сброшу одёжу людскую постылую!
Омочу я в водице пре-квасные ноженьки!
Прыг да скок, прыг да скок по болотной дороженьке!
Там жених меня ждёт рас-пре-квасный да толстенький!
Ну и что ж, что кафтанчик зелёный да простенький!
Мы намечем икры под тенистою веточкой,
И запрыгают скоро пре-ква-а-а-асные деточки!
Когда музыка смолкла, воцарилась оглушительная тишина. У гостей на лицах были написаны неловкость и растерянность, Орелец нахмурился, а Славек вскочил из-за стола и восторженно захлопал в ладоши.
— Как преква-а-асно! — проскрипел он. — Что ты ещё умеешь, удивительная княжна?
Рот княжны растянулся в улыбке, она ковырнула пальцем пол и игриво квакнула:
— Спа-а-ать умею!
— О! Чудесно! — воскликнул Славек. — А ещё?
— Обедать! — последовал не менее игривый ответ.
— О! Все мыслимые и немыслимые совершенства сошлись в тебе, удивительная княжна! — вскричал Славек, пожирая княжескую дочку обожающим взором.
Пир продолжился. Два правителя вышли в сад, дабы съеденное и выпитое немного утряслось внутри.
— Кхе, кхем, — откашлялся Стжежимир, поглаживая усы. — Не кажется ли тебе, мой любезный брат, что наши дети пришлись друг другу по душе?
В это время мимо них по садовой дорожке с кваканьем проскакала Косана, а вдогонку за ней промчался со счастливым смехом Славек. Отцы проводили их задумчивыми взглядами.
— Ещё вчера я не верил, что когда-нибудь смогу найти своей дочке жениха, — молвил Орелец.
— У меня была такая же беда, брат! — поддержал Стжежимир. — Шутка ли: мальчику уже тридцать два года, а он не только до сих пор не женат, но и всё ещё девственник!
Им пришлось отшатнуться, чтобы пропустить Славека, который с сумасбродным хохотом убегал от скачущей за ним Косаны.
— Догонялки — моя любимая игра! — кричал он, размахивая руками.
Парочка бежала уже в другую сторону и в пылу погони чуть не сшибла с ног обоих родителей.
— Да, кажется, они нашли друг друга, — сказал Орелец.
— Полагаю, свадьба — дело решённое? — подкрутив ус с довольным видом, молвил отец Славека-жаболюба.
— Думаю, брат мой, другого такого счастья нашим детям не встретить! — согласился Орелец. — Уж очень они оба... особенные.
Отцы ударили по рукам. Орелец пригласил Стжежимира с сыном остаться погостить до самой свадьбы, которую назначили на начало осени. Заключили два правителя и военный союз против Белых гор; Орелец рассказал будущему родичу о колдовской помощи от Роинге и заверил его, что это будет лёгкая победа. Стжежимир пообещал привести своё войско на подмогу.
Сама же Роинге поприсутствовала на этом пиру совсем недолго и принимала пищу стоя. Стжежимира это удивило, а Орелец пояснил, что его советница — из другого мира, а у них там свои обычаи.
А пока Орелец готовился к свадьбе дочки и к войне с Белыми горами, Роинге вынашивала замыслы, как избавиться от Гледы. Местонахождение её она установить не могла, но знала, где находится её стая. Своим колдовским взглядом она видела Квашеню, который, без сомнения, последовал за княгиней и теперь обитал в лесу вместе с новыми оборотнями. Роинге предполагала, что Гледа станет время от времени навещать свою стаю — вот тут-то княгиню и поджидала смертельная опасность.
Роинге поручила одному из своих воспитанников добраться до стаи и втереться к ним в доверие. Она велела ему рассказать оборотням жалостливую историю о том, как он якобы не смог прижиться под властью чародейки и сбежал от неё к собратьям, поскольку свободная жизнь ему милее. В отличие от Квашени, этот воспитанник был её верным последователем, преданным ей до слюнявой восторженности; его мозги, душа и сердце насквозь пропитались её вероучением, он стал самым яростным и кровожадным убийцей на ночных прогулках.
— Когда убьёшь её, обязательно принеси мне её голову! — наказала ему Роинге. — Я должна держать её в своих руках, исследовать и убедиться, что это Гледа!
Да уж, хватило с неё и оплошности с Изенфред. Больше не следовало наступать на эти грабли.
— Когда будешь рассказывать им о себе, можешь ругать меня самыми последними словами, — добавила она. — Я разрешаю тебе это для убедительности. Они должны поверить тебе. Тверди им, что ты меня ненавидишь, что тебе было невыносимо со мной.
— Как же я смогу ругать тебя, госпожа, если ты — самая прекрасная на свете? — проскулил этот слюнявый раб.
— Да пойми ты, это задание такое! — рыкнула Роинге. — Ты должен доказать им, что ты мой враг, иначе они не поверят тебе и прогонят. А то ещё и убьют. Понял? Ты должен быть убедительным, иначе всё пропало! Я возложила на тебя ответственную задачу, и ты должен её исполнить!
Воспитанник поклялся всё сделать в точности и заранее попросил прощения за ругательства, которыми ему придётся поносить её.
— Успокойся, я не буду сердиться на тебя, потому что сама велела тебе ругать меня, — заверила она.
Когда-то был Однуха княжеским дворцовым охранником. Большим умом никогда не отличался, но службу свою знал. А потом взяла его Роинге в оборот, многому научила, внушила, что оборотни — высшие существа, а люди — их пища, что они должны служить Великой Цели и ждать прихода Настоящего Господина этого мира. Настоящему Господину требовались людские жертвы, вот и проливали они кровь на ночных прогулках с чародейкой. Однуха выслуживался перед госпожой и убивал усерднее всех, чтобы добиться её похвалы. Госпожа отмечала его как самого верного своего последователя, и сейчас он гордился, что именно ему она поручила ответственную задачу — убить княгиню Гледу, которая мешала Великой Цели и не желала прихода Настоящего Господина. А это значило, что хоть княгиня и оборотень, но не сестра им по воззрениям, не единомышленница. Гледа стала врагом, и Однуха должен был убить её.
Однуха в семь дней добрался до леса, где обитала стая; куда держать путь, ему подробно рассказала Роинге. Передвигаться ему приходилось ночами и в сумерках, а днём прятаться от солнца. Кормился он в дороге охотой на лесную дичь, также убил и сожрал парочку припозднившихся путников. Ему понравился нож одного из них, он снял его с убитого и повесил себе на шею.
Близость сородичей он почуял за несколько вёрст до места обитания стаи. Они его, видимо, тоже почуяли и насторожились. Он спокойно позволил им себя окружить и замедлил свой бег, а когда между стволами показались жёлтые огоньки глаз, остановился.
«Братья, я с миром! — обратился он к ним мыслеречью. — Я сбежал от проклятой Роинге... Невмоготу мне стало с ней оставаться. Сумасшедшая баба! Тварь кровожадная, повёрнутая на своих убийствах!»
Вперёд выступил огромный волк с сутулой спиной и большой головой, похожей на медвежью.
«Однуха! Ты, что ли?»
«О, Квашеня, братушка! — Однуха подошёл к нему и обнюхал, показывая тем самым свои миролюбивые и дружественные намерения. — Рад тебя видеть! Когда ты сбежал, я долго думал... А потом всё-таки твоему примеру последовал. Примете в стаю?»
Квашеня долго молчал, думал, всматривался в Однуху, обходя его кругом.
«Значит, говоришь, невмоготу тебе с Роинге стало? — повторил он. — А я тебя другим помню, братец... Ты же был её самым верным учеником, больше всех перед ней выслужиться старался».
«Так я пыль ей в глаза пускал, братушка, — с жаром заверил Однуха. — Прикидывался, чтоб она мне поверила и не так внимательно следила за мной... От самых верных-то подвоха меньше всего ожидаешь, правда?»
Однуху обступили и другие оборотни. Никого, кроме Квашени, он здесь не знал, а они не спешили принимать его с распростёртыми объятиями.
«Это чей нож на тебе? Твой?» — спросил Квашеня.
«Нет, по дороге подобрал, потерял кто-то», — не сказал правду, но и не совсем соврал Однуха.
«А на нём кровь людская, братец», — проронил Квашеня с леденящим спокойствием, что при его могучей полумедвежьей наружности выглядело пугающе.
«Может, убивец или разбойник какой обронил, откуда мне знать?» — попытался выкрутиться Однуха.
«Сдаётся мне, ты сам хозяина сего ножа и порешил, — сказал Квашеня. — За тобой след кровавый тянется».
«Какой ещё след? — прижал уши и хвост Однуха. — Братцы, да вы что?! Я свой!»
«Своих много, да друзей мало, — загадочно молвил Квашеня. — Иди-ка ты, Однуха, отсюда. И держись от нас подальше».
Оборотни угрожающе приподнимали верхнюю губу, некоторые негромко, предупреждающе порыкивали. Однухе оставалось убраться несолоно хлебавши. Неужели задача, возложенная на него госпожой, провалена? Побрёл он куда глаза глядят, а сам напряжённо думал, как же всё-таки выполнить поручение. Хотя, откровенно говоря, размышления не были его сильной стороной, а вот по части исполнения он проявлял себя гораздо толковее.
Не успел он отчаяться, как удача смилостивилась и проявила к нему благосклонность: вёрст через тридцать-сорок встретил он другую стаю. Эти собратья тоже отнеслись к нему сперва настороженно, с опаской; оборотень со шрамом на морде — судя по всему, предводитель — его допрашивал, а Однуха отвечал чётко и быстро, не спотыкаясь и не мямля. Он понимал, что смелые и уверенные ответы гораздо скорее примутся как правдивые, нежели запинающиеся и робкие.
«Кто таков будешь?»
«Однухой звать».
«Откуда пришёл?»
«Служил когда-то у Роинге, но сбежал от неё... Бешеная она!»
«Слыхали, слыхали про сию чародейку. Это она тебя обратила?»
«Не она. Она сперва княгиню Гледу волчицей сделала, а та уже — меня. Когда она в первый раз перекинулась, кучу народу поранить успела. Я в их числе попался».
Имя Гледы заставило вожака прищуриться недобро и холодно.
«Ладно, ступай с нами, — сказал он. — У нас сейчас охота. Позже ещё поговорим, а пока присоединяйся».
Гюрига (так звали вожака) был быстрым, поджарым и ловким. Полумедведь Квашеня казался по сравнению с ним неповоротливым увальнем. Стройное и лёгкое телосложение, впрочем, вовсе не означало слабость; изящество вожака было сухим и мускульным, а под короткой шерстью на лапах у него бугрились толстые ветви кровеносных жил. Морда у него была скуластая и заострённая, уши — большие и стоячие, чуткие, над пронзительными холодными глазами росли кустики светлой серебристой шерсти. Что-то хлёсткое, злое сквозило в каждом его движении, в его взгляде и даже дыхании, но он не суетился, не спешил излишне, действовал целеустремлённо и верно. Каждый его бросок и удар заканчивались успехом. Он знал своё дело. В прошлом, до обращения, он был охотником, а теперь стал зверем сам. Он знал лес и быстро в нём освоился в волчьем облике.
Охота была удачной, все хорошо поели. В качестве убежища от дневного света стая использовала заброшенный рудник, покинутый полвека тому назад, не меньше. Оборотням Яви ещё только предстояло создать разветвлённую сеть своих подземных ходов, но сама мысль прорыть эти переходы была, вероятно, навеяна вот такими рудниками. Часто они были слишком глубокими и сырыми, а порой и затопленными подземной водой, поэтому свои ходы оборотни создавали на небольшой глубине.
В убежище Гюрига перекинулся в человека и набросил на себя одежду. Штаны у него сохранились ещё со старых времён до обращения, а обувь и накидку на туловище он сделал из оленьих шкур. Его людской облик тоже отличался сухим мышечным телосложением; он был не очень широк в плечах, обладал длинными и жилистыми руками и ногами, кадыкастой шеей и удлинённым узким черепом, а его впалые скуластые щёки заросли тёмно-русой бородой почти до самых глаз — светлых, с холодными лютыми огоньками. Волосы спускались до плеч, но от лба отступали двумя глубокими залысинами.
Гюрига любил играть на свирели, хотя нельзя было сказать, что получалось у него хорошо и красиво. Он выдувал из неё нечто тоскливое и дикое, до мурашек пронзительное. Быстро перебирая пальцами по дырочкам, он извлекал стремительные, острые трели, которые, казалось, куда-то суматошно рвались, охваченные безумием. Долго слушать эту своеобразную музыку, не начав морщиться, было невозможно, но члены стаи ни слова ему не говорили. Может, привыкли уже?
— Что, не по нраву тебе моя игра? — хмыкнул вожак, глядя на гостя испытующе, с вызовом.
— Отчего же, — дружелюбно и дипломатично ответил Однуха, который тоже перекинулся в человека и сидел голышом. — Красиво играешь, брат, душевно. Только не всякий твою игру поймёт. Кто на ухо туг и к красоте глух, до того не дойдёт.
Похвала, видимо, пришлась по душе вожаку, а больше всего та её часть, в которой говорилось о некой особенной избранности его музыки. Это польстило его самолюбию, и он ухмыльнулся. Выпустив ещё несколько вдохновенных, лихорадочных трелей, он опустил свирель и уставился на гостя своими лютыми глазами.
— Значит, Гледа тебя обратила? — проговорил он негромко, с хрипатыми горловыми нотками. И, дёрнув верхней губой, спросил резко и прямо: — Что, отплатить ей хочешь?
Однуха чуть не вздрогнул, но овладел собой. Догадка была до мурашек близка к истине, так что требовалось держать ухо востро с вожаком. Глаза-то у него вон какие... Сверлящие, морозные, как бы всё время насмехающиеся, острые, как клинки. Однако нутром Однуха чуял какую-то ниточку, за которую тут можно было уцепиться, разыграть этот ход. Хоть и не был он великим мыслителем, но чуйка и у него порой срабатывала.
— Хотел бы, — негромко, как бы небрежно проронил он. И спросил в свою очередь: — А что, ты на неё тоже зуб имеешь?
Гюрига оскалился, беззвучно перебирая пальцами по дырочкам свирели.
— Не дала она мне, — проговорил он. — Спесивая баба... Ну, она ж княгиня! А мы для неё — холопы. Ты худого не подумай, браток, я ведь сперва по-хорошему хотел, в жёны её позвал. А она меня отшила. До того как волком стал, баб у меня было две. Одна больно хлипкая здоровьем оказалась... Учил я её уму-разуму порой... кулаком. Дал ей как-то раз в бок, по селезёнке. Скрючилась, слегла, да так больше и не встала. На следующий день схоронил. Хилая, что с неё взять... Здоровая-то баба только охнет — ничего ей, стерве, не будет. А вторая от меня к любовнику сбежала. Я их обоих выследил и порешил. Потом бобылём жил, охотой промышлял. Сватался к паре девок, да от ворот поворот мне дали. А как мужику без бабы-то? Понравилась мне княгиня, хороша, хоть и медведем маленько порченная... Вот только силы и власти над собой не признаёт, не по нраву ей, видите ли... Видишь шрам? — Гюрига скользнул пальцами по лицу. — Это она, гадюка, меня разукрасила. Так и не дала. За это я у неё потом половину стаи увёл. А те холопы пускай с ней остаются. Рабская у них сущность! Не то что у меня... Я главенствовать люблю. Баба — она силу в мужике должна чуять. И ужом перед ним стелиться. А княгиня сама как мужик хочет быть. Видал я тут её давеча... Портки, стерва, надела, оружием обвешалась... Ну точно, мужика из себя корчит! Воительница нашлась...
— А когда ты её видал? — насторожился Однуха.
— Да должно быть, седмицы две назад. Охотилась она в наших краях, птицу из лука била. — Гюрига сплюнул. — Но стреляет эта сука недурно, что правда, то правда. А отплатить ей — дело хорошее. Тут я за тебя, браток. Я бы и сам не прочь ей как-нибудь ещё насолить, гадюке этакой! А то ишь, возомнила себя выше меня... И чтоб одёжу нашу мужскую своей бабьей задницей поганить не смела!
Посланник Роинге про себя ликовал. Без промаха он угадал, когда на слова Гюриги «отплатить хочешь» откликнулся утвердительно. Каждый ведь по себе судит; каково нутро — таковы и мысли, вот и высказал Гюрига догадку в соответствии со своей мстительной и женоненавистнической сущностью. Тут Однуха, несмотря на свои весьма скромные мыслительные способности, проявил себя неплохим знатоком жизненных явлений.
— Так может, мы с тобой — того?.. Объединим наши усилия и накажем суку раз и навсегда? — придвинувшись поближе к вожаку, доверительно шепнул он, обрадованный, что нашёл союзника.
— Хм, — пророкотал горлом Гюрига, теребя бороду с кровожадными искорками в глазах. — Раз и навсегда? Мыслишка хорошая, мне нравится. Вот только надо покумекать, как дельце это обстряпать складно да с умом.
— Твои предложения, брат? — Приняв во внимание любовь вожака к главенству, Однуха отдал первенство в его руки.
Видимо, Гюриге лучше думалось под музыку, потому что он опять принялся терзать слух стаи сумасшедшими завываниями свирели — теперь ещё и с горделивой заявкой на избранность своего искусства.
— В той стае у меня братуха двоюродный, — проговорил он наконец. — Когда мы разделялись, он на распутье встал: ко мне примкнуть или с Гледой остаться? Всё-таки с ней остался, но когда мы потом встречались, намекал, что, мол, теперь жалеет и не прочь ко мне переметнуться. Я кочевряжился — мол, не приму его теперь, раз он сразу не решился ко мне, брату своему, перейти и под бабой остался. Но ежели ему намекнуть, что я согласен его взять, он на брюхе приползёт, это как пить дать! Вот и дадим ему вступительное испытание... Пусть он, когда Гледа в свою стаю наведается, сразу даст нам знак хмарью. И тогда мы всей нашей стаей на них нападём. Остальных для виду слегка потреплем, а Гледу насмерть порешим.
— Прекрасно придумано, брат! — с уважением покивал головой Однуха. — А часто Гледа у себя в стае бывает?
— У неё сейчас дела какие-то, в отлучке она длительной, но порой заглядывает проведать, как дела у её прихвостней, — хмыкнул Гюрига. — Как только снова появится, брательник мой нам отмашку даст.
Хмарь также можно было использовать для подачи знаков на расстоянии, когда требовалась особая неотложность. Одним из её наиболее примечательных свойств являлась молниеносность перемещения. Если, к примеру, оборотень отправлял сгусток из одной точки в другую, тот мог преодолеть за один миг расстояние до ста вёрст. Хмарь подчинялась мысленным приказам, и оборотень также мог придать её сгустку, расположенному на значительном удалении от себя, любые очертания. Вожак встретился со своим двоюродным братом во сне, и тот без колебаний согласился стать осведомителем в обмен на принятие в стаю Гюриги. Они условились на том, что брат даст знак вторым способом, придав сгустку хмари около Гюриги очертания человеческого черепа.
Пока они ждали знака, Однуха жил в стае Гюриги, охотился, ел и спал вместе с ними. Те к нему относились с почтением: если у него с вожаком совместные дела, значит, он — важная шишка. Однуха не скупился на лестные слова о музыке вожака, был главным её ценителем и поклонником, на этой почве они и сблизились. Также их объединяла общая цель — месть Гледе. Конечно, на самом деле безумная свирель Гюриги терзала посланнику Роинге слух точно так же, как и остальным, но он использовал лесть, чтобы поддерживать выгодную ему дружбу с вожаком. Заразившись его примером, кое-кто из стаи тоже «распробовал» эту ужасную музыку, и у Гюриги стало больше поклонников. Видно, тут сработало стадное чувство: раз новому другу вожака нравятся эти жуткие звуки, значит, что-то в них есть. Может, это и вправду особенное искусство «для избранных»! А кому же не хочется стать избранным, выделиться из серой толпы глухих к красоте невежд? Кто же откажется показать, что он — вовсе не бревно неотёсанное, а тонкий ценитель высокого искусства?
Так и повелось у них: после охоты и сытной трапезы стая собиралась в своём убежище, вожак давал выступления, а поклонники восхищались его игрой, причём чем ужаснее он играл, тем громче звучали восторги. Однуха восторгался и превозносил вожака больше всех, подливая масла в огонь его самолюбования. Разумеется, за это Гюрига сделал его своим лучшим другом и правой рукой.
Посреди одного такого выступления рядом с вожаком и возник наконец сгусток хмари, похожий на череп. Сам Гюрига, увлечённый вдохновенной игрой, не сразу его заметил, и Однухе пришлось осторожно и вежливо постучать ему по плечу пальцем. Тот сперва замер недовольно — дескать, кто посмел прервать его мастерское исполнение? — а потом, увидев знак, тут же переменился в лице. Его глаза полыхнули лютым, кровожадным огнём.
— Вперёд, братцы! — взревел он. — Покажем этим бабьим подкаблучникам, кто такие настоящие мужчины!
Стая сорвалась в бешеный бег. Расстояние, отделявшее их от Гледы, они преодолели менее, чем за час, и обрушились на собратьев с удалью и яростью — рвали зубами, били лапами, бесчинствовали и лютовали. Квашеня, велев своей беременной жене спасаться бегством, прикрывал её отход, расшвыривал нападающих оборотней направо и налево. Страшен он был в бою! Поднимаясь на задние лапы и разевая клыкастую пасть, он напоминал вставшего на дыбы медведя. Передние конечности у него были развиты неимоверно, сутуловатая спина представляла собой груду стальных мышц; удар этой лапищи — и противник летел кувырком, ломая хребтом тоненькие молодые деревца. Кто-то вцепился ему в плечо зубами, но Квашеня ударом хмари стряхнул с себя врага и сам выхватил пастью кусок мяса из его бока.
Гледа же с началом нападения шустро скрылась за стволами деревьев на короткое время, а потом появилась снова, но какая-то вялая и растерянная. Она была в людском облике и своей чёрной одежде, вооружённая мечом, но вынуть клинок из ножен не успела — Однуха прыгнул на неё, сшиб и прижал к земле.
«Гюрига! — позвал он мыслеречью вожака. — Я держу суку, пришей её моим ножом!»
Тот подскочил в людском облике, выхватил из чехла нож, висевший у Однухи на шее, замахнулся и вогнал Гледе в грудь по самую рукоятку. Не приходилось сомневаться, что сердце он пробил без промаха и с одного удара. Торжествующе выпрямившись, он окинул взглядом клинок и слизнул с него кровь.
— Ну что, сучка? — прорычал он. — Не хотела давать по-хорошему — отведала стального х*я! Вот только пришлось дырку в другом месте у тебя проделать!
Однуха, находившийся в промежуточном облике между человеком и зверем, с подобострастной готовностью загоготал над его издевательской и грязной шуткой, а в следующий миг его смех оборвался, а на лицо шмякнулся сгусток крови. Гюрига рухнул на землю с торчащей из глазницы стрелой, пронзившей его череп насквозь. При всей невероятной живучести оборотней, разрушающие мозг ранения убивали и их.
Однуха приник к земле, отполз по-пластунски и спрятался в ближайших кустах, чтобы не пасть жертвой следующей стрелы, но больше никто не стрелял. Стая Гледы тем временем перешла в наступление и погнала врага прочь. Воспользовавшись тем, что полянка опустела, Однуха осторожно выбрался из своего укрытия, подполз к лежащей на земле Гледе, вынул из руки убитого Гюриги свой нож и принялся отрезать голову княгини. Роинге нужны были доказательства её гибели.
Больше его в этих местах ничто не держало: поручение госпожи он исполнил. Думать о том, чья коварная стрела убила Гюригу, было некогда, следовало поскорее уносить отсюда ноги, что Однуха и сделал, держа отрезанную голову зубами за волосы. Назад он бежал гораздо быстрее, даже не делая остановок для добычи пропитания.
К дворцу Орельца он примчался не по-летнему зябкой и дождливой ночью, весь мокрый, грязный, отощавший и вымотанный до предела. Уронив отрезанную голову наземь, он издал протяжный вой, после чего зашатался и рухнул от усталости.
Вскоре показалась фигура, закутанная в плащ с поднятым наголовьем. Когтистая рука потрепала Однуху за ухом, и голос госпожи сказал:
— Молодец, друг мой! Благодарю за славную службу. Устал, бедняга? Можешь отдыхать. Тебе дадут поесть.
Вышедшие следом за ней воспитанники утащили Однуху, а Роинге, спрятав отрезанную голову под плащом, понесла её в свои покои. На столе стояло блюдо с яблоками первого летнего урожая; скинув плоды на пол, чародейка положила на их место голову и принялась внимательно изучать.
Что ж, на первый взгляд, степень разложения примерно соответствовала времени пребывания Однухи в пути. Всё как будто настоящее: кожа, волосы, зубы... Чародейка осмотрела срез шеи, на котором виднелся сломанный шейный позвонок: видимо, Однуха отделял голову в большой спешке и приложил грубую силу. Что там ещё внутри? Гортань, пищевод — всё на месте, всё как у всех. Далее Роинге рассекла мягкие ткани ножом для фруктов, обнажая кости — те тоже выглядели вполне естественно. Достав заранее заготовленную для этого исследования пилу, чародейка вскрыла черепную коробку и осмотрела мозг. Здесь она тоже ничего необычного не обнаружила — мозги как мозги, с извилинами и сосудами.
Вместе с головой на блюде Роинге покинула свои покои через окно, чтобы не проходить с этой жутковатой ношей по дворцу. В лесу за городом у неё заранее была припасена большая куча дров, хорошо укрытая на случай дождя еловым лапником и соломой. Ливень к этому времени уже прекратился, и ничто не помешало чародейке устроить погребальный костёр.
Огонь запылал, обнимая изуродованную голову своими голодными языками и отбрасывая на лицо Роинге рыжий отсвет. Она жадно и неотступно наблюдала за горением, подспудно ожидая увидеть, что голова начнёт плавиться и таять, как тот странный труп, однако ничего подобного не происходило. Волосы сгорели первыми, потом дочерна обуглились мягкие ткани... И запах стоял вполне соответствующий — когда-то молодой жрице доводилось его нюхать на похоронах.
Наученная горьким опытом, на сей раз она спешить не стала и дождалась, пока всё не прогорит полностью. Некоторые части костей сгорели не до конца, но это уже не имело большого значения. Главное — голова горела так, как должна была. Собрав немногие обугленные костные остатки, Роинге закопала их неподалёку, а блюдо выбросила в реку. Она брезговала использовать его для пищи, после того как на нём было проведено вскрытие разлагающейся мёртвой головы.
*
На полянку понемногу возвращались потрёпанные оборотни. Все были живы, а ранам предстояло совсем скоро затянуться. Вернулась из леса и жена Квашени, невысокая и изящная, окутанная струящимся плащом русых волос. О том дне, когда она стала оборотнем, напоминали шрамы на её длинной красивой шее, а в её больших глазах, казалось, сосредоточилась вся синева летних небес. Квашеня, перекинувшись в человека, первым делом обнял её и погладил по животу, потом подошёл к обезглавленному телу и стал разглядывать его. Горя на его заросшем густой тёмной бородой лице не было, только любопытство. Его укушенное в схватке плечо было окровавлено, но он не обращал на рану внимания. А с другой стороны к телу приближались ноги в чёрных сапогах — точно таких же, как на трупе, один в один. — Ну, государыня, этот твой князь Ворон и мудрец! — проговорил Квашеня, озадаченно качая головой и почёсывая в косматом затылке. — Это ж надо было такое сделать! Совсем ведь как живая! — И смущённо поправил себя: — Ну... То есть, я хотел сказать — как настоящая. Назвать это тело живым было бы, конечно, слишком большим преувеличением, а вот его двойник, к которому обращался Квашеня, вполне соответствовал этому понятию. Также двойника отличало от тела наличие головы. — Владыка совершенствует своё мастерство, — усмехнулась целая и невредимая Гледа, в опущенной руке которой был лук, а за плечом висел колчан со стрелами. — Предыдущая кукла, которую он сделал, не очень естественно вела себя на погребальном костре, а в этот образец он внёс некоторые улучшения. Будем надеяться, Роинге полностью удовлетворит качество его изготовления. К Квашене прильнула Деянка, и он обнял её за плечи. Они втроём смотрели на Гюригу, лежавшего со стрелой в глазу, а вокруг них собирались остальные оборотни. — Закопайте обоих, — распорядилась Гледа. — В разных ямах или в одной? — уточнил Квашеня. И объяснил свои соображения: — Хоть это и не настоящее твоё тело, государыня, а всё равно как-то зазорно ему лежать в одной могиле с этим мерзавцем. — Ну, ежели это для вас так важно, в разных похороните, — усмехнулась Гледа. — Государыня! — раздался чей-то голос. — А с этим предателем что делать прикажешь? На полянку притащили порядком потрёпанного Дранко — двоюродного брата Гюриги. Его без особенной бережности швырнули наземь, и он с хриплыми стонами скорчился, зажимая рукой кровоточащую рваную рану на боку — след от пасти Квашени. — Как выздоровеет — пусть идёт к своим, — ответила Гледа. — В нашей стае ему места нет. Оборотни своими мощными лапами выкопали две ямы. В одну бережно опустили обезглавленную куклу, а во вторую без особого почтения столкнули Гюригу. Гледа подошла к краю его могилы и бросила на тело окровавленный нож. — Хороним тебя вместе с твоим стальным членом, — сказала она. И добавила с холодной усмешкой: — Чтоб в загробном мире не жаловался, что тебя не целиком закопали. Меня ты не угостил, как ни старался, а вот я тебя попотчевала. — Твой-то, государыня, подлиннее будет, — прибавил Квашеня, сравнивая стрелу с ножом. Раздались сдержанные смешки. Княгиня собратьев за это веселье не упрекнула: на погребении мерзавца почему бы и не порадоваться? Ведь в мире стало одним подонком меньше. — Это ты верно подметил, — кивнула Гледа. И коротко бросила: — Зарывайте. В ямы полетели комья земли, а княгиня, сжав богатырскую ручищу Квашени, сказала торжественно и сердечно: — Благодарю тебя, дружище мой верный. Благодарю, что предупредил об опасности. Теперь мне придётся затаиться... — Что, капища больше не станешь уничтожать, государыня? — спросил тот. — С капищами пока перерыв, а места силы буду продолжать перекрывать, — сказала Гледа. — О них Роинге вряд ли доложат, они ведь далеко от капищ. Князь Ворон для них обещал дать другие семена, которые с задержкой прорастают. Когда на это место придут новое капище строить, только тогда вьюнок и появится. А если не придут, семечко тихо себя вести станет — никто ничего и не заметит. Поцеловав жену в висок, Квашеня сделал княгине знак отойти в сторонку. Когда они удалились на достаточное расстояние, он проговорил: — Опасаюсь я, государыня, как бы Дранко к Роинге докладывать не побежал, что ты живая. Предатель он и есть предатель... От него чего угодно можно ожидать. Если ручки свои об эту мразь марать не хочешь, прикажи — мы сами его кончим. Княгиня подумала, потом опустила руку на его могучее плечо. — Нет, Квашеня. Если мы это сделаем, чем мы будем лучше Роинге и её воспитанников? Мы будем такими же убийцами, как они. Сделаем вот что... Вы за ним приглядите пока, а я у князя Ворона какое-нибудь колдовское снадобье попрошу, чтобы дара речи его лишить. — Да пускай уж его в какую-нибудь жабу превратит, да и всё, — жёстко сказал Квашеня. — Чего его, перебежчика, жалеть... — Посмотрим, — усмехнулась Гледа. И добавила строже: — Глядите за ним в оба! Чтоб не сбежал. — Никуда не денется, государыня, — твёрдо пообещал Квашеня. Два земляных холмика засыпали прошлогодней листвой и закидали ветками, а в это время Однуха нёсся со всех лап к своей госпоже, чтобы доставить ей «доказательство» смерти княгини.
