Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Чем ближе подходила осень, тем напряжённее трудилась Огнемира в кузне, создавая свой клинок — единственный в своём роде, рассчитанный только на её руку. Дорог был каждый день, каждый час. Однако и хозяйственных дел никто не отменял, никуда от них нельзя было деваться: молодой семье был нужен свой хлеб, и в последних числах третьего летнего месяца они посеяли озимые. Погода, хвала Ветрострую, благоприятствовала.             Начало осени почти не отличалось от лета: ласковые, погожие деньки радовали теплом и духовитым яблочным колдовством. Только солнышко вставало попозже, а смеркалось пораньше — вот и вся разница. Ох и много яблок уродилось в саду у матушки Травицы! Часть осеннего урожая уложили в погреб на хранение, а остальное сушили на зиму. Пироги с яблоками пекли каждый день и в доме у Стоиславы, и у Огнемиры. Изобильный сад мог прокормить обе семьи, но это пока вторая не разрослась.             В один из погожих раннеосенних вечеров, когда Косана ставила на стол очередной яблочный пирог, поджидая супругу домой с работы, порог дома переступила княгиня Драгослава.             — Здравствуй, хозяюшка, — с улыбкой поприветствовала она княжну. — Дух-то какой в доме стоит! И вас урожаем яблок завалило?             — Завалило, государыня, — кланяясь ей, засмеялась Косана. — Матушка Травица опять не знает, куда их девать!             — У нас тоже яблони ломятся от плодов, — сказала княгиня. И добавила с ласковым светом в глубине глаз: — Это потому что Радонюшка в сад пришла хозяйкой! Никогда прежде сад такой удивительной кудесницы не видел... Столько света в ней, столько любви! К каждому дереву, к каждому кусту подойдёт, со всеми поговорит, всех приласкает, волшбой окутает. В нынешний год нас всем завалило! И вишен, и смородины, и малины... Про груши с яблоками и говорить нечего. Это Радоня моя постаралась, не иначе! Преобразила она сад, новую жизнь в него вдохнула. И ведь вот что удивительно: вроде и хорошие садовницы у меня, прилежные и умелые, славно трудятся, сад из года в год обихаживают, в порядке держат, а всё равно такого изобилия не бывало, как сейчас. Нет, это точно Радонюшкина рука сказывается, её светлой силе мы таким счастьем обязаны!             — Это, наверно, оттого что сердце этой хозяюшки любовью озарено, — улыбнулась Косана.             — И то верно, — молвила Драгослава. — Да и дитятко она под сердцем носит, вот оттого волшба её и особенная такая. Я что пришла-то? Во-первых, в будущую среду свадьба у нас с Радоней, зову вас на праздник. Тебя, милая Косана, наравне со всеми гулять не принуждаю, хоть на часок загляни — рада буду. Семейство Стоиславы я тоже позвала. Всех вас буду рада видеть.             — Непременно придём, государыня, — пообещала Косана.             Её чрево налилось под передником весомой округлостью, но носить ей его предстояло до первых дней зимы.             — Есть и во-вторых? — осторожно спросила она, когда княгиня закончила говорить о свадьбе.             — Надобно мне поговорить с твоей супругой, — ответила Драгослава. — Поэтому, коли позволишь, я дождусь её возвращения с работы.             — Конечно, государыня, она уже скоро должна прийти! — поклонилась Косана.             Она попотчевала венценосную гостью прекрасным белогорским квасом — тем самым, который когда-то так очаровал её саму во время пребывания в приграничной крепости. Теперь и она умела такой делать, а всё благодаря своей мудрой и искусной наставнице, матушке Травице.             Вскоре Огнемира вернулась. Сняв шапку, она поклонилась княгине, а та её по-дружески обняла, и они все сели к столу — разумеется, после того как Огнемира ополоснулась и переоделась. Вдобавок к пирогу Косана подала щи со свежей капустой нового урожая и мясом дикого гуся, добытого её супругой.             — На свадьбе твоей мы непременно будем, государыня, — пообещала Огнемира. — Так уж совпало, что примерно в те же дни у нас Своята с Вербушкой узами Лалады соединяются... Так что с твоего бракосочетания мы сразу на наш праздник перейдём. Ежели сможешь выбраться, будем рады тебя видеть.             — Постараюсь выкроить время, — со смешком ответила княгиня. — Хотя бы загляну и поздравлю молодых.             Княгиня похвалила яблочный пирог — пышный, румяный, душистый. Хоть, по словам матушки Травицы, и не совсем ещё вошла Косана в пору зрелости, но тесто и у неё хорошее получалось — мягкое, как пуховая перина, сытное и наполненное белогорской добротностью. Да и разве могло оно получиться иным, коли пшеница выросла на белогорской земле? А запечённые в тесте яблоки, подслащённые мёдом и чуть приправленные мятой, окутывали сердце духом нежности, точно объятия любящей матушки.             После ужина княгиня с Огнемирой вышли на гульбище. Уже почти совсем село солнце, только догорали розовой зарёй снежные шапки гор вдали, а в вечернем воздухе всё же чувствовалось осеннее дыхание. Днём — тепло и солнечно, а сумерки приносили с собой первую, тонкую и грустноватую свежесть. Хоть и притворялась на первых порах осень летом, но истинная её суть всё равно проглядывала. До пронзительной и промозглой зябкости было ещё далеко, но и ей неизбежно предстояло воцариться.             — Разведка доносит, что князь Орелец готовит поход на нас, сестрица, — проговорила Драгослава. — И не один, а со своим союзником, властителем Стжежимиром, который правит народом ляшевитов. Язык их схож с молвью, но есть и различия. Можно сказать, двоюродного они родства с воронецким народом. В середине листопада они хотят выступать, но может, и раньше соберутся. Вне всяких сомнений, на это дело Орельца подбила Роинге, больше некому.             Безоблачная и искромётная весёлость, на которую государыня была щедра за ужином в присутствии Косаны и Веснянки, сейчас сменилась в её глазах стальной суровостью. Эта суровость, точно в зеркале, отразилась на лице Огнемиры.             — Знаю, о чём хочешь спросить, государыня, — тихо, серьёзно и по-деловому молвила она. — Клинок уже почти готов. Совсем немного осталось. Все пластины соединены и надеты на сердцевину, но надо мечу ещё немного вылежаться, чтоб волшба созрела.             — Что же за способ ты нашла для столь быстрого её созревания? — полюбопытствовала княгиня. — Ведь обычно белогорские клинки куются годами.             — Пластины зреют не в кожухах из смолы и глины, а в оболочках из волшбы, — ответила Огнемира. — И находятся в движении. Либо сами вращаются, либо оболочка из волшбы дышит, сжимаясь и расширяясь. Полагаю, не всякая волшба так созревать может, а только моя.             — Хорошо, — кивнула Драгослава. — Дай мне знать, когда меч будет готов, я бы хотела на него взглянуть.             — Непременно, государыня, — поклонилась Огнемира. — Ты самой первой об этом узнаешь.             Лето миновало, а дел было всё ещё много. В самом конце последнего летнего месяца матушка Травица нарезала с садовых деревьев и кустов веточек-черенков; ещё не опали с них листья, но почки на будущий год в пазухах уже заложились. Поставив черенки в воду из Тиши и густо окутав их садовой волшбой, Травица стала ждать образования корней. Каждый день она к ним подходила и добавляла волшбы, ласково разговаривала и звала:             — А ну-ка, корешки, появляйтесь! Растите, мои хорошие, чтоб саженцам было чем за землицу держаться.             Совсем скоро срезы черенков густо ощетинились пучками молодых корней, кора и зачаточные почки вызрели, одревеснели, ускоренные волшбой многократно. Такие саженцы уже можно было устраивать на постоянное место — в землю. Но у матушки Травицы уже подходил срок родов, того и гляди схватки начнутся; у Косаны животик тоже хорошо выпирал, а потому без помощниц они обойтись не могли. Позвали Румянку с Держатой: молодёжи полезно было в таком важном и большом деле поучаствовать. Вечером, когда Огнемира пришла из кузни, они принялись за дело: дочь Огуни копала посадочные ямы, Румянка опускала туда маленькие, юные и нежные саженцы, Косана окутывала их волшбой, Держата поливала водой из Тиши, а матушка Травица, сидя на небольшой переносной скамеечке, руководила работой. По мере заполнения участка саженцами она переходила на новое место, и лавочку переставлял кто-нибудь из младших следом за ней.             Конечно, за один вечер они не управились, да и стемнело уже. В сумерках садовая волшба сияла золотыми узорами, и саженцы светились, оплетённые ею; какое-то время труженицам хватало и такого освещения, пока Травица не сказала:             — Ну всё, завтра продолжим. А сейчас уж на отдых пора.             Много саженцев она заготовила, саду предстояло стать большим и изобильным. Малинник протянулся вдоль всей восточной стороны участка двумя рядами; этой осенью ограничились высадкой самих кустов, а поставить опоры для подвязки можно было и весной — всё равно саженцы пока малы. Яблонь летнего срока созревания посадили пять, осенних — шесть, а груш не так много — четыре. Вишню посадили щедро — пятнадцать деревьев, на смородину тоже не поскупились — двадцать пять кустиков разместили по посадочным ямкам. Не забыли и о крыжовнике, его поместилось десять кустов. Для всего места хватило: участок был просторным.             Площадь для будущих грядок отвели с тем расчётом, чтобы их не затеняли деревья и кусты. Всем солнышко нужно, без него — никуда! В тени и капуста толком кочаны не завяжет, и морковка мелкой будет; только зелень неплохо себя чувствовала на частично затенённых местах, да некоторые неприхотливые цветы.             Садовые дорожки тоже ещё только предстояло выложить камнем, но не сейчас, а на будущий год. С этим пообещала помочь Держата: такие работы она уже хорошо умела выполнять. Они обсуждали, из чего лучше сделать бортики для будущих грядок — из дерева, глиняного кирпича или камня, когда матушка Травица застонала и схватилась за живот:             — Кажись, началось... Хорошо хоть, всё успели!             Да уж, успели тютелька в тютельку. Держата с Огнемирой подхватили Травицу с обеих сторон под руки и вместе с нею шагнули в проход, а Румянка проскочила впереди всех, крича:             — Матушка Стоислава! Матушка Травица рожает! Повитух звать?             — Ой, да не суетитесь вы, — ворчала Травица, неторопливо шагая к бане. — Схватка-то всего одна и была, да и та слабенькая. Когда ещё разрожусь-то!             Она велела затопить в бане печку и устроить на двух сдвинутых вместе лавках родильное ложе. Лавки следовало устлать хорошим слоем сухой чистой соломы и покрыть её сверху старыми, но чистыми тряпицами — вышедшими из носки рубашками, полотенцами. В одном из сундуков имелся целый склад такого тряпья — разумеется, постиранного перед укладкой на хранение.             — Под голову подушку мне, — деловито и спокойно распоряжалась Травица. — Водицы для обмывания согреть надо... И водицы из Тиши принести, тоже пригодится.             Косане она велела присутствовать, чтоб та знала, к чему вскорости готовиться, но наблюдательное место для неё выбрала с тем расчётом, чтобы всех подробностей всё-таки не было видно, лишь общая картина.             — Вон тот чурбачок возьми и у изголовья моего сядь, — сказала Травица. — И не трясись, ничего страшного в этом нет. Повитухи дело своё знают.             Стоислава со Своятой всё-таки подсуетились и уже позвали двух повитух: одна жила через два двора от их дома, вторая — на другом краю села. Это были женщины опытные, сами не раз рожавшие и владевшие способностью облегчать боль.             — Довьяла, соседушка, здравия тебе, — поприветствовала Травица ту из них, что пришла первой. — Рановато тебя покликали, я толком рожать и не начала ещё. Кваску пока испей...             — Благодарствую за угощение, соседушка, — ответила та степенно. — Хорошее нынче жито уродилось! Мы в городе целый воз излишков продали.             — Что и говорить, соседушка, закрома полны! Хвала Лаладе за всё! — отозвалась Травица.             Косане, которой тоже предстояло пройти через всё это в скором времени, удивительны были эти спокойствие и неторопливость: будто не рожать Травица собралась, а с соседками за кружкой кваса поболтать. Пока топилась печка и грелась вода, они и впрямь вели размеренную беседу о хозяйственных делах, об урожае и погоде, рассуждали о том, снежная ли зима грядёт... Вскоре подошла вторая женщина, Измира. У неё тоже были новости: всем её дочкам нарядные сапоги в городе заказали, да мастерица работу затягивала, видать, заказов у неё невпроворот.             — Ой, а мы к зиме тулуп мой расставить отдали, — поделилась Довьяла. — Как младшую-то я родила, так раздобрела маленько — сходиться тулупчик туговато стал. А по бокам клинья вставят — и самое оно будет.             — Ты, мать, не маленько раздобрела, а хорошо, — заметила вторая повитуха. — А тулупчик-то у тебя крытый? Это ж, поди, наново перекрывать придётся... Иль сукно такое же подобрать, а то видно будет, что расставляли...             — Отрез родного сукна остался в запасе, когда тулуп шили, так что незаметно будет — как тут и было. — И Довьяла с удовольствием причмокнула, отхлебнув кваса.             — А, ну тогда хорошо, — отозвалась собеседница.             Косана слушала всё это и поражалась: какой урожай, какие сапоги, какие тулупы?! Тут, вообще-то, матушка Травица рожает, а бабоньки знай себе языками чешут. Но самое удивительное — роженица от них не отставала по части болтовни.             — А мы сад Косанушке с Огнемирой заложили, — рассказала она односельчанкам. — Едва-едва последний кустик посадили — и схватка меня пристигла... Всё одолевала меня дума-заботушка: успеем, не успеем до родов-то? А оно вон как точнёхонько подгадало!             — Сад — хорошее дело, — сказала Довьяла. — Будет чем детушкам полакомиться... Я погляжу — и дитятко у них на подходе? — И женщина глянула на Косану, сидевшую с круглыми глазами на своём берёзовом чурбаке.             — Ага, — охотно отозвалась Травица. — В начале зимы пополнение ждём.             Через некоторое время Довьяла как бы невзначай спросила:             — Ну что, продвигается там у тебя что-нибудь?             Матушка Травица прислушалась к своим ощущениям:             — Да что-то пока вяло, соседушки. Вы ещё по кружечке кваса выпить успеете.             Тяжёлый, запотевший кувшин стоял рядом, и повитухи не стеснялись угощаться, подливая себе в кружки. Неспешно текла будничная болтовня: сколько мёда кузнеченские бортницы собрали этим летом, сколько земляники уродилось в лесу; у одной соседки выросло пять дюжин тыкв, так она теперь не знает, куда их девать, всем раздаёт; у другой соседки корова пропала, нашли её дети в пяти вёрстах от села; много ли кошачьей молодёжи на гульбу перед свадьбой Свояты соберётся, хорошо ли они поохотятся; правда ли, что юная избранница Румянки — наследница большого богатства?             — Скажу я вам, соседушки, так: не пойму я этих северянок! — призналась Травица. — Набиваются в один дом по три десятка душ, дети у них на подножном корме — что сами поймали, тем и сыты... У главы семейства золотом да самоцветами сундуки набиты, а младшим деткам хоть бы одна монетка из этого добра досталась! Даже на дом себе извольте сами зарабатывать!             Повитухи цокали языками и качали головами, удивляясь нравам северных соотечественниц.             — Но избранница у Румянки — просто золото! — перешла от порицания к похвалам Травица. — Руки мастеровые, трудится с утра до вечера, дома людям строит! И по хозяйству помочь, и рыбки наловить, и огород полить — на всё горазда, ко всему гожа! Сокровище, а не дочка!             Измира как бы между прочим заметила:             — Матушка, да у тебя воды, никак, отошли?             Тут и Травица увидела:             — Ой, и правда! Заболтались мы с вами, соседушки... Рожать бы надо!             У Косаны вертелся в голове один вопрос: «А для чего вы здесь, собственно, собрались?!» Между лёгкой, журчащей ручейком болтовнёй матушка Травица время от времени слегка морщилась, а порой её речь прерывалась коротким молчанием и вздохами. Женщины обсуждали, как семье Стоиславы посчастливилось породниться с самой государыней.             — Уж такая эта Радоня скрытная! — рассказывала Травица. — Молчала, как рыба об лёд, хоть бы словечком намекнула! Так ведь нет, надо сперва все знаки до одного проверить... А сама слёзы в подушку точит! Сама извелась и государыню измучила. Ну ничего, зато потом такой прекрасный обморок на помолвке у Огнемиры получился — все ахнули!             Слово за словечко — так беседа и текла-журчала, пока всех соседей не перебрали: кто с кем поженился, кто в Тихую Рощу ушёл, кто сколько тыкв вырастил, кто раньше всех жито убрал...             — Так, головка показалась, — как бы между делом отметила Довьяла.             У Косаны в глазах выскочили два огромных «КАК?». Тыквы, обмороки, тулупы, сундуки золота, пропавшие коровы... И вдруг раз — и головка! Ей с её места на чурбаке не видно было, что там творилось на самом деле, поэтому она пыталась по внешним признакам понять, как шли роды, но матушка Травица даже не вскрикнула ни разу — так, морщилась иногда да порой пыхтела немножко. А там уже — ничего себе! — головка... Повитухи, казалось, совсем ничего не делали, только лясы точили да квас в себя лили кружками, а дело шло полным ходом! Что же это получается — это они так боль снимали?             — А вы много мёда-вишняка поставили? — желала знать Измира. — Эти треклятые птицы нынче так нас одолевали! Дети с утра до вечера их от вишен гоняли! И ведь нахальные такие! Только их отгонишь — а они опять! Лезут и лезут, поганцы! И дрозды, и скворцы. Утробы их ненасытные!             — Уфф... Хвала Лаладе, всего достаточно, — ответила Травица, пыхтя и отдуваясь. — И вишняка, и смородинового... Нам хватило с избытком. Но птиц тоже гоняли младшенькие...             — А вот и дитятко! — радостно объявила Довьяла, поднимая скользкое существо с приплюснутым личиком и припухлыми глазками-щёлочками. — Режь пуповину, соседушка...             Пуповина была отрезана и перевязана, и дитя уложили на грудь матушки Травицы. Косана сидела на своём чурбаке с широко распахнутыми глазами и разинутым ртом, обхватив руками свой живот; роды она представляла себе немного не так... А точнее, совсем не так! Где же крики, страдания, реки крови, ужас в глазах и мучительные, выматывающие потуги? Вместо всего этого — тулуп, сапоги, тыквы, корова, нравы северянок, урожай и погода... А потом бац — и головка! Сад, птицы, вишни, ля-ля, берёзки-тополя — и дитятко! Собрались, кваску попили, по-соседски поболтали. А роды — так, мимоходом, между кружками кваса.             — Иди, зови Стоиславу, — кратко кивнула Косане Измира. — Пусть решают родительницы, кто из них дитятко к груди приложит.             На деревянных, негнущихся ногах Косана поковыляла в дом. Уже близилось утро, но никто так и не пошёл спать, все с волнением ждали. Когда княжна переступила порог, старшая оружейница сразу шагнула к ней:             — Ну, что там?             — Там, в общем... Про тыквы разговаривали... И про тулупы, — пробормотала княжна, делая замысловатые движения руками и глядя куда-то в одну точку перед собой.             — А дитё-то, дитё? — допытывалась Стоислава.             — Пять дюжин, — проговорила Косана с застывшими глазами. И уточнила: — Тыкв.             Видя, что от потрясённой княжны ничего толкового не добиться, Стоислава устремилась в баню сама, а Косану усадили, напоили и умыли водицей из Тиши. Понемногу она опомнилась, а вскоре в дом вошли счастливые родительницы. Стоислава одной рукой прижимала к себе свёрток, из которого, как Косане почудилось, виднелась розовая щекастая тыковка, а второй обнимала и поддерживала матушку Травицу. Та шагала хоть и медленно, но твёрдо и на своих ногах — усталая, зато с сияющими глазами. Много времени она, правда, на ногах не провела — только до опочивальни дошла и сразу на отдых устроилась. Они со Стоиславой решили, что кормить будет Травица: три дочери-кошки в семье уж есть, а белогорских дев — пока две, а значит, для равенства надо третью. Имя младшенькой тоже выбрали — Младена.             Свадьбы Свояты с Вербушкой и Драгославы с Радоней прошли с разницей в один день: сначала широко и весело прогремело бракосочетание белогорской правительницы, а с него семья Стоиславы плавно переместилась на собственное торжество — более скромное, но не менее радостное. Предсвадебная гульба кошек, как всегда, сопровождалась охотой и обильными возлияниями; Огнемира, которую княгиня пригласила и на это холостяцкое веселье, плечом к плечу с ней без промаха била птицу из лука, а крупную дичь они добывали в зверином облике — рыжевато-белая кошка и огненно-золотая волчица. Хотя Огнемира и была уже семейная, но строгого правила об участии в гульбе исключительно холостячек на самом деле не существовало. Принимать участие мог кто угодно.             Закончилась охота, зажглись на берегу реки костры, поплыл в осеннем мраке дразнящий дух жареного мяса. Теперь можно было и расслабиться, дать роздыху гудящим мышцам, возвеселить душу превосходным хмельным мёдом. Огнемира с княгиней сидели у костра рядом и пили из одной братины, и не хотелось сейчас думать о грядущей войне, об опасностях, о битве... И всё же угроза нависала над будущим тёмной тучей, и оттого они так остро наслаждались сейчас, так безоглядно окунались с головой в эту беззаботную гульбу, словно хотели хлебнуть веселья вдосталь перед суровым временем.             — Сестрица Огнемира, — молвила княгиня, принимая из рук дружинницы вновь наполненную братину. — Помнишь о нашем давнем разговоре, когда я спрашивала тебя, не хочешь ли ты присягнуть мне?             — Помню, государыня, — ответила Огнемира. — Я тогда тебе ответила, что только моя присяга, данная ранее Властительнице Хротэрме, не позволяет мне принести ту же клятву тебе.             Княгиня кивнула, вскинула на Огнемиру сияющий отблесками пламени взгляд.             — Я предлагаю тебе иного рода клятву, любезная сестрица, — сказала она. — Не можешь дать мне присягу как государыне — давай смешаем нашу кровь и станем названными сёстрами. Это не менее, если не более священные узы, чем отношения между государыней и подданной. Признаюсь тебе откровенно: ты запала мне в душу. Твоё самоотверженное трудолюбие, твоя непоколебимая преданность светлой стороне, весь твой путь — всё это близко моему сердцу и откликается в нём... И я буду счастлива, если смогу называть тебя сестрицей, вкладывая в это слово глубокий смысл. Да, я уже зову тебя так порой, но ежели мы породнимся, это слово приобретёт новое, более высокое звучание. Согласна ли ты, Огнемирушка? Если да, прими мою руку.             И княгиня, в одной руке держа братину, вторую протянула Огнемире раскрытой ладонью вверх. Что та могла ответить? Наверно, она могла бы сказать, что её сердце уже давно покорено ясноглазым светлым обаянием белогорской правительницы, что она могла только мечтать о том, чтобы звать Драгославу своим другом и сестрой, что готова была и голову в битве сложить с именем государыни на устах... Всё это клокотало в её сердце, вскипало солёной влагой на глазах, раскидывалось могучими крыльями за спиной, но вместо всех слов Огнемира просто сжала протянутую руку княгини. Глаза той также наполнились мерцающей влагой, а рука стиснулась в крепком до боли пожатии.             После этого Драгослава надолго приникла к братине, и её горло двигалось, отправляя внутрь глоток за глотком; отняв наконец губы от сосуда и утерев их рукавом, она вручила мёд Огнемире, и та сочла бы неподобающим выпить меньше. Каждая из них влила в себя единым духом не менее кружки мёда (около 1,2 л — прим. авт.).             Княгиня велела подать им омытый водой из Тиши нож. Тот был торжественно, с поклоном ей вручён дружинницей, и Драгослава, устремив на Огнемиру сверкающий взор, воскликнула:             — Соединим же нашу кровь, сестрица!             С этими словами она провела лезвием по своей ладони. Кровь закапала в братину, а княгиня даже глазом не моргнула. Затем она протянула окровавленный нож Огнемире:             — Сделай и ты то же самое.             Та твёрдой и решительной рукой последовала примеру Драгославы, и в мёд закапала алая жидкость из её жил. Два разреза прильнули друг к другу, как раскрытые губы, в кровавом «поцелуе», а над соединёнными в пожатии руками княгиня с Огнемирой слились друг с другом и устами.             — Отныне мы названные сестрицы до конца нашей жизни, — провозгласила Драгослава. — Никому и ничему сих уз не разрушить!             Братину с мёдом, в котором была растворена их кровь, они осушили в несколько подходов, а памятный нож княгиня завернула в платок и поклялась хранить в драгоценном ларце как есть, не смывая ни капли алой жидкости, которая прежде текла в их жилах раздельно, а на клинке смешалась. Пили они в тот вечер без устали, а когда хмель таки сразил их, уснули названные сестрицы в княжеском шатре на одном ложе.             Утром княгиня пробудилась первая и умылась холодной водой, а затем влила в себя чарку отвара яснень-травы: тот также обладал свойством прояснять голову и изгонять хмель. Следом за ней из шатра вышла Огнемира. Княгиня плеснула ей из ковшика воды в пригоршню, и та ополоснула лицо и голову. Порезы у обеих уже затянулись, но ещё виднелись на ладонях розовые полоски.             — Не жалеешь, сестрица? — спросила княгиня, протягивая руку.             Обряд, который они вчера провели, стоял, пожалуй, по степени важности в одном ряду со свадьбой, и сердце Огнемиры переполнялось таким же светом и счастьем, какие она испытывала во время своего соединения с возлюбленной брачными узами.             — Как я могу жалеть, сестрица? — проговорила она с ласковым сиянием в глазах, сжимая руку княгини. — Для меня это величайшая честь.             Драгослава сверкнула клыкастой улыбкой, притянула Огнемиру к себе, обняла и трижды расцеловала в щёки. Та поступила так же. По земле стлался туман, заря свадебного дня была по-осеннему зябкой, но огонь в сердцах горел жаркий, неугасимый и неподдельный.             — К жене-то хоть отпустишь? — с улыбкой спросила Огнемира. — Косанка там, поди, тревожится... Не по себе ей, когда я не дома ночую.             — Ступай уж, — усмехнулась княгиня. — Но на свадьбе жду тебя среди самых первых гостей!             — Непременно, государыня, — пообещала Огнемира.             Пропахшая дымом костров и окутанная облачком осенней зябкости, переступила она порог своего дома. Косана сразу прильнула к ней, и Огнемира окутала её объятиями.             — Моя ж ты ягодка, — шепнула она.             Конечно, супруга знала, где и с кем Огнемира провела эту ночь, но ей было неуютно спать одной. Грустные влажные искорки в её глазах дочь Огуни прогнала поцелуями. Но не только отсутствие возлюбленной было причиной её печального взгляда, её беспокоила извечная и никогда не устаревающая беда под названием «нечего надеть».             — Не знаю, в чём и пойти на свадьбу государыни, — вздохнула Косана. — Мой нарядный кафтан на мне не сходится...             Огнемира со смешком поцеловала её в живот, погладила.             — Может, у матушки Травицы что-нибудь подходящее найдётся? — предположила она. — Она-то всё равно не идёт, куда ей с малым дитятком...             — Только это, видно, и остаётся. — И Косана уткнулась в грудь Огнемиры, подозрительно хлюпая носом.             Пришлось успокаивать её потоком нежных слов и поцелуев.             Впрочем, матушка Травица, как и Косана, всё-таки ненадолго заглянула на свадьбу. Разве могла она пропустить столь важный и счастливый день в жизни Радони? Один из её нарядных кафтанов пришёлся впору Косане; не будь та беременной, он был бы ей, конечно, изрядно великоват.             На сам обряд венчания светом Лалады княгиня позвала только самых близких; в их числе было и семейство Стоиславы, и Огнемира с Косаной. На весёлый, широкий и разгульный пир Косана и матушка Травица не остались по понятным причинам. От души поздравив новобрачных, они вернулись домой, а там сердитая Румянка, которая тоже в застолье не участвовала в силу юного возраста, не хотела отпускать Держату на гульбу Свояты.             — Ты опять упьёшься! Я не люблю тебя такой! — дулась она. — И вообще, ты уже не холостячка, ты помолвленная!             — Ягодка, горлинка! Что значит «опять»? — воскликнула Держата. — Ты так говоришь, будто я пьянчужка горькая, вообще не просыхаю... Обидно даже! А между прочим, ты меня в первый и единственный раз видела упившейся... э-э... дай Лалада памяти... на гульбе у Огнемиры. Разве я хоть каплю хмельного в рот брала с тех пор?             — А вот и неправда твоя, не единственный! — спорила Румянка. — На помолвке у неё, когда мы с тобой в первый раз встретились, ты тоже набралась так, что даже не могла попасть ногой в проход! Да что там в проход, ты на ногах вообще не стояла!             — Солнышко моё, так ведь на то и праздники, чтобы веселиться! — ласково убеждала Держата. — Разве часто они бывают? А в будни я на хмельное и не смотрю, я работаю целыми днями! Ты же сама это знаешь, моя родная, так что не возводи на меня напраслину! Я обещаю тебе, моя голубка, я не буду много пить, коли тебя это огорчает. Только пару чарок — и всё. — И Держата примирительно заключила Румянку в объятия, пытаясь поцеловать, но та сердито отворачивалась.             Решающее слово сказала матушка Травица:             — Ладно уж, иди на свою гульбу. Но чтоб к избраннице вернулась трезвая — ни в одном глазу! А то уши надеру!             Это можно было истолковать и как «не возвращайся, пока не протрезвеешь», но кто в такие подробности вникал? Обрадованная разрешением, Держата расцеловала Румянку в щёки и в обиженно надутые губки, ласково шепнула: «Всё будет хорошо, горлинка», — и умчалась на холостяцкую гулянку.             Пообещать-то она пообещала, но разве можно было остаться трезвой, когда все вокруг не стеснялись приложиться к братине с хмельным мёдом? В охоте Держата тоже участвовала, добыла горного барана и сама жарила его на вертеле над костром. В ходе весёлой попойки она распоясалась и распахнула кафтан: решив в честь праздника напомнить о лете, вдруг пригрело солнышко, и ей стало жарко. Что ж, напрасно она это сделала... И угораздило же какую-то уже изрядно поддатую кошку споткнуться с полной братиной мёда! Облила она Держату, можно сказать, с головы до ног.             — Ох, сестрица, прости, — пробормотала она. И добавила с дурацким смешком: — Ну, у тебя же не последняя рубашка, я надеюсь?             — Может, и не последняя, но это моя любимая рубашка! Её мне моя избранница шила-вышивала! — вскричала Держата. — Смотреть надо под ноги!             Чуть не завязалась драка, но их разняли и растащили в разные стороны. Настроение у Держаты было испорчено, она расстроилась из-за рубашки, сшитой искусными ручками любимой Румянки, и веселиться уже совсем не хотелось. Хоть уходи с гульбы! Но как вернуться в таком виде? Плюнув, Держата приникла ртом к братине, но уже совершенно без всякой радости.             ...Проснулась она оттого, что её кто-то тормошил.             — Держата, вставай... Домой пора.             Это была сама виновница торжества. Уже стемнело, стало зябко, начинался промозглый и нудный осенний дождик, а голова у Держаты гудела колоколом, земля качалась под ней. Проспаться толком она не успела.             — Ох, мне Румянка дома и задаст! — простонала она, приникая к ковшику и жадно глотая холодную воду. — Я же обещала, что не буду много пить! И рубашку мне мёдом облила какая-то рукожопая дурында с двумя левыми ногами!             — Погоди-ка! У кого-то отвар яснень-травы был! — подняв палец, вспомнила Своята.             Горшок с отваром уже собирались уносить, но Своята поймала его держательницу за шиворот:             — Обожди-ка, тут ещё одна страждущая есть!             Отвара оказалось всего несколько глотков на донышке, но Держате и от этого количества вскоре полегчало. А вот что с рубашкой делать? В прошлый раз Румянка как-то отстирала эти пятна, но Держата позабыла, чем именно.             — Ну, что поделаешь, придётся так идти, — развела руками Своята. — Не убьёт же она тебя за рубашку! Это же пустяки.             — Для тебя, может, и пустяки! — горестно воскликнула Держата. — А мне эта рубашка дорога!             — Да ладно тебе, авось, не поссоритесь, — ободряюще сказала Своята, похлопывая её по плечу. — Пошли. Всё равно деваться некуда.             Протрезветь с горем пополам удалось, но вот в облитой мёдом рубашке представать перед Румянкой было стыдно. Своята с усмешкой пообещала:             — Ладно, сестрица, замолвлю за тебя словечко.             Когда они переступили порог дома, Держата пряталась за спиной молодой оружейницы, что с её изящным телосложением было нетрудно. Румянка сразу поднялась с лавки и грозно подбоченилась — прямо вылитая матушка Травица.             — Румянушка, солнышко, ты только не сердись, — вкрадчиво, ласково начала Своята. — Возвращаю тебе твою избранницу целой, невредимой и трезвой...             — Горлинка, я трезвая! — подала голос из-за её спины Держата.             Своята подтвердила, показав большим пальцем себе за плечо:             — Слышала? Трезвая она.             Румянка пыталась заглянуть ей за спину, но Держата увиливала. Так они и плясали вокруг посмеивающейся Свояты.             — А ну-ка, покажись! — требовала Румянка. — Ты чего прячешься? Что ты там такого натворила, что в глаза мне посмотреть боишься?!             Ей наконец удалось в обход старшей сестры поймать Держату за рукав, и тайное стало явным. Своята и тут вступилась:             — Румянушка, она это не нарочно! Она не сама, это её одна косорукая и хмельная нескладёха облила. Шла мимо, споткнулась... Ну и вот. Ты не сердись, золотце, это же пустяки! Всё отстирается, никуда не денется.             Румянка сердито засопела, потом вцепилась Держате пальцами в пушистое ухо и потащила за собой.             — Румянушка, голубка, пусти, больно же, — скулила та.             — Топай, топай давай! — сурово ответила Румянка. — Переодевать тебя надо, что ещё с тобой делать-то...             Сейчас она как никогда походила на свою родительницу, разве что до матушкиной статной фигуры ей было пока далековато — пироги кушать и кушать. Достав из сундука чистую рубашку, она выдала её Держате, а испачканную замочила в молочной сыворотке.             — Румянушка, прости... Прости, ладушка, — виновато мурлыкала Держата. — Я это правда не сама, облили меня! Я эту рубашку очень люблю, её ведь ты мне подарила... Ну скажи, что ты не сердишься, моя ненаглядная! Я же места себе не найду, мучиться буду, пока не простишь!             Румянка испустила тяжкий и долгий вздох, потом хорошенько потрепала Держату за уши, притянула к себе и чмокнула в нос.             — Ладно... Так уж и быть, прощаю.             Держата просияла, подхватила избранницу в объятия и покружила. Никого счастливее её на всём белом свете сейчас, наверно, не нашлось бы.             На свадьбе Свояты, которая развернулась весёлым праздником на следующий день, она вела себя сдержанно и на хмельное не налегала. Плясали они с Румянкой вместе, не разнимая рук и не сводя друг с друга глаз.             Отмахали золотыми крыльями бабьего лета все свадьбы (в том числе и Славека с его преКВАсной возлюбленной), осень всё явственнее и настойчивее показывала свой холодный и слезливый нрав, всё больше желтизны проступало в кронах деревьев, а ночи стали очень зябкими. Одним дождливым вечером, закончив работу в кузне, Огнемира ненадолго заглянула домой, чтобы помыться и переодеться.             — Ужинайте сегодня без меня, мои родные, — сказала она. — Мне надобно к княгине сходить по делу.             Косана приставать с расспросами не стала: захочет Огнемира — сама скажет. Однако сердечко ёкнуло, заныло: значит, что-то важное и серьёзное. Впрочем, тревоги княжна не показала, подала супруге чистую рубашку, нарядный кафтан и сапоги. Целуя Огнемиру в щёку, она оцарапала губы о щетину.             — Погоди, родненькая, я отвар мыльнянки быстро приготовлю, — сказала она.             — Мне ж с княгиней не целоваться, — усмехнулась та. Впрочем, потрогав щёки, переменила мнение: — Хотя ладно, давай. Если уж приводить себя в порядок, то как следует.             Летом по просьбе Косаны она пробовала отпустить поросль на щеках, но прежней густоты уже не было, шерсть росла слабо и неравномерно, несуразными клочьями — где густо, где пусто. Недоразумение это было, а не бакенбарды, и Огнемира, убедившись, что решение их сбривать было всё-таки правильным, вернула щекам гладкость.             Косана отварила в кипящей воде растёртый в мелкую крошку корень мыльнянки, потом процедила, добавила толчёное льняное семя и поварила ещё немного, чтобы выделилась слизь. Эту кашицу Огнемира обычно прямо в горячем виде наносила на щёки, давала коже и щетине распариться, после чего выскребала бритвой. Лезвие с белогорской волшбой и без вспомогательных средств избавляло от растительности безупречно, но примочка из кашицы смягчала кожу и ухаживала за ней, делала щёки приятными на ощупь и упругими.             Перед медным зеркальцем Огнемира придала им безукоризненную гладкость, умылась. Губки жены были самым чувствительным орудием проверки, и она подставила лицо для поцелуя. Косана чмокнула её сначала в одну щёку, улыбнулась, то же самое проделала со второй, а потом Огнемира накрыла поцелуем её ягодно-мягкий и нежный ротик.             — Ну всё, ягодка, мне пора, — сказала она. — Сколько пробуду у княгини, не знаю. Если задержусь допоздна, не жди, ложись баиньки.             Набросив на плечи плащ и подняв наголовье, она вышла под дождь. Вернувшись в кузню и забрав там длинный и узкий свёрток, она шагнула в проход, который привёл её к крыльцу княжеского дворца. Под навесом от дождя прятались стражницы.             — Сестрицы, я к государыне, — сказала Огнемира.             Она откинула наголовье, показала лицо и назвала имя. Во дворце действовало распоряжение княгини пускать дочь Огуни в любое время дня и ночи, беспрепятственно и без задержек, поэтому перед ней тут же распахнули двери.             Совещательная палата ярко озарялась светочами, вставленными в настенные подставки в виде разинутых кошачьих пастей. Драгослава беседовала за большим столом со своими Старшими Сёстрами — ближними дружинницами и сподвижницами. Некоторые из них были старше княгини, так как служили ещё её родительнице, которая ныне покоилась в Тихой Роще. Титул Старшей Сестры передавался по наследству от матери к дочери, по обычаю дочь занимала место матушки после ухода той на покой в тихорощенскую сосну, но иногда Старшие Сёстры могли отходить от дел в преклонных летах, если чувствовали усталость от службы и желали отдыха перед последним упокоением. Тогда они могли передать своё место наследнице ещё при своей мирской жизни.             О дочери Огуни знали, безусловно, все Старшие Сёстры, но близко с ней были знакомы не все. Огнемира сняла шапку и поклонилась, держа под мышкой свой свёрток, а Драгослава при её появлении поднялась на ноги. Её взор заблестел: она догадывалась, что названная сестрица принесла с собой. По её примеру поднялись и Старшие Сёстры — кошки представительного вида, в богатых одеждах и высоких шапках, опоясанные мечами. Поверх кафтанов они носили длинные опашни, отделанные собольим и куньим мехом и с лицевой стороны покрытые дорогими привозными тканями, которые шелковисто блестели и переливались серебряными или золотыми узорами.             — Ты принесла то, о чём я думаю? — спросила княгиня.             — Да, государыня, — ответила Огнемира, чуть наклонив заблестевшую в свете факелов голову.             — Так показывай же! — в нетерпении воскликнула Драгослава.             Огнемира размотала холстину, и в её руке заблестел меч в чёрных ножнах, украшенных довольно скромным серебряным узором. Навершие и крестовина его рукояти тоже серебристо блестели, а черенок был оплетён чёрной кожей. Огнемира вынула меч из ножен, и клинок оказался глубокого иссиня-чёрного оттенка, но при этом зеркально блестел, а его поверхность оплетал тонкий и убористый, сложный светящийся узор, который постоянно дышал и переливался, перетекая из белого в золотой, из золотого в красный. Необычно это оружие было именно своим тёмно-вороным цветом и вот этим завораживающим рисунком, который никогда не угасал и перекатывался по клинку беспрестанным живым мерцанием.             Драгослава пожирала меч напряжённым, жадным взором, взгляды Старших Сестёр тоже были прикованы к нему. Будучи извлечённым из ножен, он распространял по палате волны незримой силы, которые обнимали, точно струи ветра, приподымали все волоски на теле и обдавали тучами мурашек.             — Воистину, никогда ещё в Белых горах не создавали ничего подобного, — проговорила княгиня негромко, потрясённо. — Да и во всём свете, пожалуй. — И, приблизившись, протянула руку: — Могу ли я подержать его?             — Прости, государыня, не по руке он тебе, — чуть приметно приподняла в улыбке уголки губ Огнемира.             — Как это? — нахмурилась Драгослава.             — Тебе его попросту не поднять, — сказала Огнемира. — Его даже вот этот могучий дубовый стол не выдержит.             Княгиня вскинула бровь.             — В самом деле? А ну-ка, положи. — И она указала на стол.             — Государыня, стол-то вон какой добрый, красивый да резной, — усмехнулась дочь Огуни. — Не жалко тебе его? Сломается ведь.             — Клади, коли государыня повелела! — властно сказал кто-то из Старших Сестёр.             — Ну тогда, любезные госпожи, отступите немного в стороны, чтоб никого из вас ненароком не задело и не ушибло, когда стол ломаться станет. — И с этими словами Огнемира опустила меч на большой, основательный и тяжёлый, в высшей степени прочный стол, украшенный изящной резьбой.             Пару мгновений меч лежал, а потом раздался треск и скрип, и стол рухнул. Его кряжистые, сделанные из толстых дубовых брусьев перекрёстные ножки подломились, а столешница раскололась продольно надвое. Еле успевшие отскочить Старшие Сёстры взирали потрясённо на это чудо, а глаза княгини сияли смесью изумления и восхищения.             — Вот так меч! — вскричала она. — Вот так чудо-клинок!             Огнемира подобрала меч и стояла с ним в руке, с чуть приметной улыбкой обводя взглядом присутствующих.             — Вот потому и не дала его тебе в руки, государыня, уж прости, — усмехнулась она. — Его только мне поднять под силу.             — Это ж какая силушка должна быть, чтобы этакую тяжесть подымать?! — пробормотала одна из Сестёр.             — Сила Огуни, сестрица, сила Огуни, — засмеялась княгиня, обернувшись к говорившей. И спросила с озорным блеском в глазах: — Ну что, мои родные, хотите первыми испытательницами этого меча стать? Кто-нибудь выйдет против Огнемиры?             Ответом ей было растерянное молчание. Драгослава раскатисто рассмеялась:             — Что, оробели, воительницы мои храбрые? То-то же...             — Государыня, я бы не хотела никого покалечить, — дабы смягчить неловкое положение княжеских приближённых, сказала Огнемира. — Сей клинок создан, чтобы бить без пощады врага, и врага очень могучего.             — Знаю, сестрица, — посерьезнев, кивнула княгиня и опустила руку на её плечо. — Враг силён, а потому и оружие против него должно обладать небывалой силой. Каковую силушку мы все сейчас и наблюдаем. Великие надежды на сей клинок мы возлагаем, Огнемирушка. — Она полюбовалась мечом в руке у дочери Огуни, поднесла к нему ладонь и воскликнула с восторгом и удивлением: — Вот ведь силища! Мне за него даже не взяться, он мою руку отталкивает! А красив-то как... Не видала я ещё ни разу чёрных клинков! Это ты нарочно ему такой вид придала?             — Нет, ничем нарочно я меч не покрывала, он сам таким стал, когда созрел, — ответила Огнемира.             Она наконец убрала клинок в ножны и повесила на цепь, перекинутую через плечо. Княгиня осведомилась, ужинала ли Огнемира; та хотела отказаться, но Драгослава настояла, и в трапезную были поданы яства: печёная осетрина, жаркое из кабана в горшочках, блины с чёрной белужьей икрой и мёд-вишняк, а на сладкое — медовые пряники с душистыми травами и начинкой из клюквы. Для княжеской трапезы это был скромный набор блюд, но объяснялся он тем, что государыня со Старшими Сёстрами уже отужинала, а угощение было нарочно подано для потчевания Огнемиры. Впрочем, княжеские приближённые и от второго ужина не отказались.             После трапезы княгиня позвала Огнемиру в Оружейную палату, где хранилось целое собрание прекрасного белогорского оружия: мечи, кинжалы, боевые топоры, луки со стрелами, а также кольчуги и шлемы, наручи и прочие латы.             — Клинок у тебя есть, сестрица, — сказала Драгослава. — Пусть же и броня защитная будет.             После примерки нескольких стальных рубашек выбрана была та, что лучше и удобнее всего сидела и имела ряды пластин-чешуек на груди, боках и животе, а также спине. Под кольчугу для улучшения защиты надевалась многослойная плотная куртка-поддоспешник, которой княгиня Огнемиру также снабдила. Подобрали и пару наручей, защищавших руки до локтя, а также тыльную сторону кистей. Шлем с бармицей (кольчужная сетка, обрамляющая шлем и защищающая шею и плечи — прим. авт.) пришлось отыскать несколько большего размера, чтобы под ним помещалась свёрнутая косица.             — Благодарю, государыня, — с поклоном молвила Огнемира. — Благодарю за твою щедрость и заботу.             — Сестрица, — поправила княгиня с улыбкой. — Для тебя я сестрица.             И они крепко обнялись. Уже давно зажили порезы на их ладонях, но в сердцах они всё так же горели и сливались в пожатии-поцелуе, и две названные сестры соединили когда-то надрезанные руки, а над пожатием слились и губами. Эти узы были крепче любой военной присяги и верноподданнической клятвы.             Во всей этой сияющей белогорской броне Огнемира не стала являться домой, чтобы своим воинственным видом не тревожить и не пугать Косану. Союзные войска Орельца и его свата Стжежимира уже двигались к Белым горам, мирных дней осталось совсем немного. Может, и чувствовала что-то жена, понимала, что скоро зазвенит оружейная сталь на поле боя, но не хотелось так остро и страшно напоминать ей об этом, поэтому Огнемира оставила свои доспехи и меч в кузне. Тёплое, ласковое и уютное, такое родное пространство дома должно было оставаться мирным, не следовало даже отблеску оружия озарять его стены.             Веснянка уже сонно сопела в своей постели, и Огнемира тихонько поцеловала её и поправила ей одеяло. Косана не ложилась, ждала возвращения супруги, и в её глазах дождливой завесой раскинулся осенний мрак тревоги.             — Готов меч, да? — тихо спросила она, прильнув к груди Огнемиры.             — Всё ты понимаешь и чуешь, умница моя, — вздохнула та, прижимая её к себе и целуя в висок. — Да, солнышко, готов. Я показала его княгине и Старшим Сёстрам.             — Значит, битва близко? — еле слышно донёсся голос Косаны.             — Да, горлинка. — Ощутив дрожь жены, Огнемира обняла её крепче и шепнула: — Ничего не бойся, родная. Враг будет побеждён, клянусь тебе.