Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Орелец в этот поход собрал приличное войско — семьдесят тысяч воинов. В их число входили и полки подчинённых ему удельных князей. На подмогу ему Стжежимир привёл тридцать тысяч. Своему новому родичу князь Воронецкий пообещал в случае успеха несметные белогорские богатства, в том числе и знаменитое белогорское оружие, которое они могли захватить в качестве военной добычи. Разбив женщин-кошек в приграничной битве, их соединённые войска двинутся внутрь Белогорской земли и станут одерживать новые победы. Возможностей поживиться и разбогатеть при этом представится немало. К примеру, взяв город и угрожая населению кровавой резнёй, грабежами и пожарами, можно потребовать от его жителей добровольно сдать золото и драгоценности, прочие ценные вещи. Не соберут — опустошить город. Стжежимир слыл большим стяжателем и корыстолюбцем, нажива его весьма прельщала, пограбить богатые и изобильные Белые горы вместе со сватом он был не прочь; Орелец же, питая и разжигая в своём сердце мстительный огонь, собирался потребовать от белогорской правительницы выдать ему своего оскорбителя и уничтожителя капищ. А не выдадут — до стольного города дойдёт и княжеский дворец дотла сожжёт. В успехе своего предприятия Орелец не сомневался, ведь ему оказывала мощную колдовскую поддержку его бесценная Роинге. Она снабдила соединённые войска смердящим зельем, а также отбивающим нюх средством для защиты их собственных носов; в высокой действенности этих средств Орелец уже не раз убедился в ходе усмирения сопротивления в собственных землях, чем заслужил в народе прозвище Смердец. Но на такие мелочи он не обращал внимания, главное — успех, а успех ему сопутствовал. А теперь ещё добавилась и новинка — наводящие на противника ужас колдовские обереги. На целый полк было достаточно десятка таких подвесок. Разумеется, Роинге желала Орельцу победы, а поэтому всячески заботилась о том, чтобы повысить боеспособность его войск. До сих пор попытки людей воевать с женщинами-кошками заканчивались провалом, но с использованием колдовских средств их шансы на победу увеличивались.             Роинге и сама следовала за войском. Непосредственно участвовать в битве она, конечно, не собиралась, но её колдовская поддержка могла понадобиться в любой миг, а ещё она усердно отравляла землю и воздух чёрной «грязью из-под ногтей», чтобы дочерям Лалады тяжелее дышалось на поле битвы. Первое и решающее сражение должно было состояться близ границы, и чародейка собиралась как можно сильнее осложнить защитницам Белых гор задачу. Люди к черноте быстро привыкали и не замечали её, а вот дочери Лалады были к этой гадости гораздо чувствительнее.             Если первая битва закончится разгромом женщин-кошек, дальше всё пойдёт как по маслу. А там, глядишь, и сестрицу выманить удастся: не станет же Изенфред отсиживаться, она же воин! Непременно ввяжется в бой, это уж как пить дать.             В Белых горах тоже готовились к битве. Для защиты от смрада в огромных количествах заготавливался отвар яснень-травы, которым собирались пропитывать повязки на лицо, а Драгослава отрабатывала боевые вылеты на вранолёте. Косана успела дать ей несколько уроков до своей беременности, а потом княгиня упражнялась сама — благо руководство по использованию на летательном устройстве имелось прекрасное, князь Ворон об этом тщательно позаботился. Драгослава практиковалась в поражении наземных целей стрелами и короткими копьями и достигла в этом немалого успеха. Она стреляла по установленным на земле плоским деревянным фигурам, изображавшим воинов, и поражала девять мишеней из десяти. Причём мишени стояли на колёсах и были подвижными, их тягали туда-сюда на верёвках сидящие в укрытиях дружинницы, таким образом условно изображая передвижения воинов по полю битвы.             Княгиня не отказала себе в своеобразном удовольствии покружить над приближающимися по Воронецкой земле вражескими войсками. Её, конечно, заметили с земли, пытались достать из луков, да где там! А вот потрепать противнику нервы ещё на подступах к Белым горам ей удалось неплохо. Выпустив по ним весь заряд стрел и копий, княгиня улетела, а враг понёс первые потери, не успев вступить в битву: белогорские наконечники пробивали насквозь любую броню, и на каждую угодившую в цель стрелу или копьё приходился убитый или тяжело раненый боец. Войско Орельца недосчиталось убитыми и ранеными около сотни пеших воинов и полутора сотен конников, а у Стжежимира стало меньше на три сотни витязей. Из семисот выпущенных княгиней боеприпасов цель нашли пять с половиной сотен.             Орелец устремился к Роинге, которая ехала позади войска в повозке повышенного удобства, окружённая многочисленной охраной.             — Что это такое, драгоценная моя?! — спрашивал он обеспокоенно, склоняясь с седла к окошку в дверце колымаги. — Что за чудовище на нас напало? Я не слыхал, чтобы в Белых горах водились подобные гады, умеющие плеваться стрелами! Там только женщины-кошки водятся... или водились до сегодняшнего дня!             — Это не живое существо, это рукотворное летающее приспособление, — ожесточённо скалясь, ответила чародейка. — К тому же, оно явно колдовское.             — А если таких приспособлений у них там много?! — вскричал Орелец. — Даже дюжины таких пташек хватит, чтобы с воздуха истребить всё войско!             — Княже, не трусь! Мы к Белым горам ещё не подошли, а ты уже сопли распустил! — рыкнула Роинге. — Для чего твоим воинам даны щиты? Пусть не зевают, закрываются!             — Дорогая моя, прошу тебя, найди какой-нибудь способ борьбы с этой летающей тварью! — взмолился Орелец. — Иначе она нас всех перебьёт!             — Я подумаю, — процедила та.             На самом деле она уже пыталась воздействовать на серебристую птицу смертоносным лучом, но без успеха. Летательное приспособление как будто окружал незримый пузырь защитной волшбы, луч от него просто отскакивал, не причинив малейшего вреда. Роинге перебирала в памяти все колдовские боевые приёмы, потом достала из дорожного ларца свои книги и принялась листать.             Нападение диковинной птицы произвело на войско устрашающее и гнетущее впечатление. Полетала над ними эта птаха совсем недолго, а полтысячи воинов как не бывало! В войске начались упаднические настроения:             — Эдак поход кончится, не успев начаться...             — Переклюёт нас эта птаха, как коршун цыплят!             По войску прошёл приказ: при появлении опасности с неба — не зевать, закрываться щитами.             — Ты обещал лёгкую победу, мой любезный сват, — с кислой усмешкой посетовал Стжежимир. — Мы ещё до Белых гор не добрались, а уже несём потери! Сдаётся мне, дальше нам придётся ещё круче!             — Ничего, моя советница-кудесница что-нибудь придумает, — заверил Орелец. — Я уверен, они нас просто пытаются запугать, снизить наш боевой дух. Не будем поддаваться страху!             В одну из следующих ночей птица снова прилетела. Она ещё и была способна менять цвет своего оперения с серебристого на чёрный, поэтому в тёмном осеннем небе разглядеть её не представлялось возможным. Ночной налёт принёс новые потери: у Орельца — меньше на двести воинов, у Стжежимира — на триста. Опять полтысячи как корова языком слизнула! Роинге попыталась усилить смертоносный луч, подключившись к капищам, и в небе на миг мелькнула какая-то вспышка. Чародейка обрадовалась: неужели получилось?             Сбить птицу ей не удалось, княгиня тоже осталась невредима, но Роинге всё-таки смогла испортить вранолёту прицел. Больше красный крестик не двигался вместе с взглядом лётчицы, но всё остальное уцелело.             Вернувшись в крепость Еловая Гора, княгиня посадила вранолёт на внутреннем дворе и выбралась наружу. К ней уже спешила Глазата.             — Что, государыня, много ли врагов побила?             — Да снова сотен пять будет, — ответила Драгослава, поглаживая вранолёт по крылу. — Вот только проклятая чародейка по нашей пташке своей волшбой шарахнула, и теперь прицел испорчен.             — Вот же тварь! — рыкнула начальница крепости, ударив кулаком по ладони.             Это она выругалась в адрес Роинге, а не вранолёта. Если сперва она относилась к творению колдовского искусства князя Ворона с опаской, то потом всё-таки изменила своё мнение, убедившись в приносимой им пользе. За два боевых вылета враг недосчитался тысячи воинов — это вам не баран начхал!             К вранолёту подошла Огнемира.             — Государыня, дозволь и мне попробовать пёрышки врагу пощипать, — попросила она. — Ничего, что прицел испортился, будем наугад стрелять, но не стрелами, а моей волшбой. Она хороша тем, что сама цель находит, даже если выброшена неточно.             — Хорошо, завтра вместе полетим, сестрица, — кивнула Драгослава, крепко сжав её плечо. — А пока надо немного отдохнуть.             Огнемира пока не спешила схлестнуться с сестрой: ещё не настал удобный миг, чародейка находилась под охраной многотысячного войска. Когда войско будет занято битвой, воинам станет не до Роинге — вот тогда-то и можно будет сойтись в решающем поединке. Тогда и настанет время для Меча Трёх Богинь — так Огнемира назвала своё детище.             Княгине не пришлось оповещать её о близком начале битвы, она сама чувствовала приближение Роинге. Меч тоже чувствовал своего врага и переливался сполохами ярче обычного. Заглянув в обеденное время из кузни домой, Огнемира прижала Косану к себе и сказала тихо, проникновенно:             — Мне пора, ягодка. Враг уже совсем близко, я должна быть у границы и встречать его там.             Косана сперва окаменела, потом её глаза наполнились слезами, и она вжалась в Огнемиру всем телом, обняла, вцепилась — не оторвать.             — Враг будет побеждён, солнышко, — сказала Огнемира, сжав её крепкими объятиями. — Иначе и быть не может.             — Родненькая... Я прошу тебя, только уцелей, — шептала Косана. — Только вернись к нам... Ко мне, к Вёснушке, к нашему дитятку...             — Я вернусь, горлинка моя. — Огнемира вжалась в её губы крепко, неистово.             Подбежала Веснянка, и её Огнемира тоже сгребла в объятия, покрывая поцелуями мокрые от слёз щёки девочки. А со спины к ней прижалась всхлипывающая Малоня.             — Держитесь тут, ягодки мои, будьте умницами, — хрипло, глуховато и отрывисто говорила Огнемира. — Всё будет хорошо, я вернусь. К матушке Травице прощаться не пойду: долгие проводы — лишние слёзы. Сами ей всё расскажете. Держитесь все вместе, не раскисайте. А я вернусь! Не смейте даже думать по-другому.             К обеду она так и не притронулась — шагнула в проход, оставляя позади накрытый стол и заплаканных жену с дочкой и тётушкой. Эта картинка сейчас стояла у неё перед глазами и надрывала сердце, но Огнемира жёстко стискивала челюсти, лёжа в отапливаемой каморке в крепости Еловая Гора. Государыня совершила два налёта на движущееся к Белым горам вражеское войско, ей требовалась передышка.             Враг находился в седмице пути от белогорского рубежа. Вранолёт не умел перемещаться сквозь проходы, но летал на высокой скорости — в разы быстрее, чем ползущие по осенним дорогам полки Орельца и Стжежимира. Ему не мешала плохая погода и темнота, внутри у него всегда было тепло, сухо и чисто, даже чёрная пакость в него не проникала. Утром, немного перекусив и взяв в собой Огнемиру, княгиня снова пустилась в путь по воздуху в глубину Воронецкой земли — к вражескому войску.             Перед вылетом Огнемира до отказа наполнила оружейные отсеки волшбой, придавая ей текучее состояние. Орудия вранолёта выпускали её небольшими сгустками, похожими на светлячков в чертоге князя Ворона; на пелене волшбы лобового окна появилась надпись:             «Оружейные ёмкости наполнены. Боевой заряд: пять тысяч выстрелов. Внимание: отказ прицела».             — Да знаем мы, птичка, про отказ прицела, — вздохнула княгиня. — А пять тысяч выстрелов — это отлично! Если твоя волшба, Огнемира, и впрямь сама на цель наводится, это значит, что мы можем уменьшить численность врага на пять тысяч воинов! И это без всякого сражения. Да это просто великолепно!             Они настигли вражеское войско уже к обеду. Лил дождь, дорога раскисла, а воины, заметив подлёт серебристой птицы, принялись закрываться щитами. От стрел щиты, может, и спасали бы их, но сгустки волшбы, выплюнутые орудиями вранолёта со смертоносной силой, пробивали все преграды. Сгусток, проделав в щите дырку, пробивал броню воина, пронзал его тело насквозь, вылетал сзади... и ему ещё хватило бы убойной мощности, чтобы поразить следующего воина, которому случилось находиться позади. Но обстрел вёлся сверху, сгустки сыпались, как косой дождь, часто убивая под воинами коней. Птица стремительно налетала, выпускала сотню-другую выстрелов, потом удалялась, но ненадолго — лишь чтобы подлететь к войску с другой стороны и уже там «пощипать пёрышки».             — Роинге, сделай что-нибудь! — кричал Орелец, закрываясь щитом.             Его закрывали собой ещё и пара дюжин воинов со щитами. Несколько из них были ранены и рухнули наземь, истекая кровью, а князь остался цел.             Чародейка скрежетала зубами, но ничего толком не могла предпринять. Она чувствовала близость сестры, та находилась в птице, но попытка убить её лучом равнялась самоубийству. Роинге уже поняла, что у той стоит зеркальная защита, от которой отражалась и возвращалась назад любая смертоносная сила. И пока Изенфред была в птице, птица оставалась неуязвимой. Бессильная злоба клокотала в Роинге, не находя выхода.             — Я не могу сейчас ничего сделать, — рявкнула она. — Если я попытаюсь, я погибну сама! Мне нужно больше силы!             Чтобы пробить эту защиту, нужен был огромный заряд силы, которым чародейка сейчас не располагала. Чтобы накопить это количество, она запустила перекачивание со всех капищ на себя, но на завершение этой задачи требовалось несколько дней. Несколько дней непрерывной перекачки, а ещё придётся отправить запрос Светоносному Отцу на дополнительную подпитку от него. Объяснять ему всё, просить прощения за то, что капища не питают его, потому что энергия понадобилась самой Роинге... Он мог ещё и рассердиться. Но Роинге надеялась, что вынашивание ею телесной оболочки для повелителя смягчит его гнев, и тот окажет ей помощь, ведь это всё-таки в его собственных интересах. Ему нужно попасть в этот мир, а значит, ему придётся ей помогать.             А пока... Пока серебристая птица плевалась сгустками смертоносной волшбы и косила ряды воинов Орельца и Стжежимира, как траву. И ничего с этим нельзя было поделать. Подвески с устрашающей волшбой работали, но их воздействие птицы не достигало, та была слишком высоко.             Однако весь заряд волшбы Драгослава с Огнемирой выпустить не смогли: во вранолёте стало очень жарко, а на пелене лобового окна появилась надпись:             «Внимание: перегрев орудий. Стрельба недоступна до полного охлаждения».             Им пришлось отлететь на приличное расстояние, посадить вранолёт и ждать, пока тот остынет.             — Ну и горячая же ты, сестрёнка! — со смешком сказала княгиня. — Даже вранолёт от твоей волшбы раскалился!             Они успели сделать две с половиной тысячи выстрелов и нанести врагу заметный урон. Цель нашли все сгустки волшбы, Орелец лишился тысячи двухсот воинов, Стжежимир — тысячи трёхсот. Между князьями-союзниками начались нелады.             — Ну, и когда же твоя советница что-нибудь придумает?! Доколе нас будут убивать, как бессловесную и безответную скотину?! — негодовал Стжежимир.             — Успокойся, сват, ей необходимо время, чтобы собрать силы, — пытался оправдать бездействие чародейки Орелец.             Всего они понесли потери в количестве трёх с половиной тысяч воинов. И это они ещё даже в первую битву не успели вступить!             А между тем вранолёт остыл, и княгиня хотела поднять его в воздух, но на пелене лобового окна появилась надпись:             «Неблагоприятные лётные условия. Во избежание поражения небесным разрядом советую оставаться в укрытии».             Разбушевалась гроза, что было весьма редким явлением для этого времени года. Сверкали молнии, грохотали раскаты грома, а ветер гнул и трепал деревья, срывая с них остатки пожелтевшей листвы.             — Да, что-то рассвирепел батюшка Ветроструй, — заметила Драгослава. — Разгулялся, хотя давно уж не лето, чтоб грозами греметь... Что ж, подождём, а то как бы и впрямь нашу пташку молнией не шарахнуло.             Пока они ждали, княгине понадобилось сбегать в кустики, а Огнемира последовала её примеру. Конечно, холодно, дождь хлещет, ветер с ног сдувает, но ничего не поделаешь — нужда не терпит. Увы, рассеянный князь-кудесник забыл, а может, не посчитал необходимым оборудовать столь сложное и тщательно продуманное летательное устройство одной простой вещью — нужником...             Не успели они доделать свои дела, как во вранолёт ударила-таки молния! Целый сноп искр рассыпался вокруг летательного приспособления, а из-под хвоста у него пошёл дымок.             — Ох, вот ведь гроза треклятая! — вскричала княгиня, когда они с Огнемирой подбежали к вранолёту. — Ну, батюшка Ветроструй, ну, удружил... Так не ко времени!             Внутри всё было как будто цело, только пахло гарью, а на лобовом окне мигала надпись:             «Управление недоступно. Перегрузка».             Княгиня рявкнула с досады, саданув кулаком по своему колену.             — Да чтоб эту грозу... громом разразило!             Как они ни пытались, ничего сделать было нельзя. Вранолёт перестал действовать совсем, даже дверцы не закрывались, и невозможно было свернуть летательное устройство в двенадцатигранник.             — Эх, жалко-то как! — сокрушалась княгиня. — Такая пташка хорошая была, полезная! Могла бы нам ещё послужить и много врага перебить! Да видно, не судьба... Разгневалась природа-матушка, да вот только не на тех! На противника нашего гневаться надо было, батюшка Ветроструй, его молниями бить, а не нас!             — Ничего, сестрица, — утешительно опустив руку на её плечо, молвила Огнемира. — Сколько послужил нам вранолёт — за то ему и благодарность. А врагов мы и так одолеем, в том не сомневайся.             — Что ж, неужто так и бросить его придётся? — гладя вранолёт по серебристому боку, горестно воскликнула Драгослава. — Так жалко пташку... Ах, как жалко! Так полюбилась она мне!             Увы, ничего иного им не оставалось. Серебристая птица утратила всякую подвижность, её стало невозможно свернуть и унести с собой. Потеряв надежду на восстановление управления, княгиня с Огнемирой перенеслись через проход в крепость. Там грозы не было, но небо хмурилось, дул порывистый ветер и трепал плащи дружинниц.             — Государыня! Что это вы без пташки возвращаетесь? — спросила Глазата, подбегая к ним.             Княгиня поведала о случившемся несчастье. Она успела даже привязаться к этому чуду колдовской мысли князя Ворона, и расставаться с ним из-за причуд погоды, которой вздумалось разразиться грозой в середине осени, ей было до слёз жаль.             — Ну, ничего, ничего, — сказала начальница крепости. — Главное — вы сами целы остались. Не иначе, отвела наша богиня от вас беду! Ежели б вы были там, когда молния ударила... Ох, и думать о таком не хочу.             — Твоя правда, Глазата, — вздохнула Драгослава. — Бедная птаха на себя удар приняла, а мы чудом живы остались. — И, ожесточённо сверкнув кошачьим оскалом, добавила: — Ну ничего, всё-таки успели мы вражеское войско немножко проредить да страху на них нагнать!             Что правда, то правда! Ежели рассуждать умозрительно, три с половиной тысячи из стотысячного войска — может, и не такие большие потери, но если учитывать, что случились эти потери в каких-то три дня, за всего лишь три налёта серебристой птицы, то не так уж это и мало. Важно не само число убитых и раненых, а та устрашающая скорость, тот гибельный напор и жуткая неотвратимость, с которыми птица выкашивала ряды войска. А самое главное — почти полная беззащитность воинов перед этой новой непобедимой угрозой. Всё это произвело на ратников тяжкое впечатление, да и у князей-полководцев прыти и боевого задора поубавилось, задумались они: что же ждало их впереди? Какие новые неожиданности, какие внезапные и опасные трудности? Орелец по привычке продолжал цепляться за свою веру в помощь Роинге, твердил, что трудность, с которой она столкнулась — временная, что она непременно придумает что-нибудь в высшей степени действенное и победоносное, а вот у Стжежимира на этот счёт были не столь радужные взгляды. Он уже, честно говоря, начал жалеть, что ввязался в это предприятие, повёлся на обещания лёгкой победы и быстрой богатой наживы... Нажива — это, конечно, хорошо, вот только какой ценой, исчисляемой в жизнях его воинов, она ему достанется?             — Что-то, любезный сватушка, мне вся эта затея нравится с каждым днём меньше и меньше, — сказал он на очередном привале. — Как бы вместо сундуков с богатствами не пришлось нам наше собственное горе домой из этого похода на своём горбу везти!             — Сват, не отчаивайся прежде времени! — ерепенился, бодрился Орелец. — Может, поначалу и будут трудности, но мы их с помощью моей советницы обязательно одолеем! Никогда она меня не подводила, всегда её помощь приносила мне победу! И сейчас не подведёт!             — Так почему же она с этой летающей тварью ничего сделать не смогла? А, сватушка? — с невесёлой усмешкой прищурился Стжежимир.             Что Орелец мог ответить, как мог оправдать несостоятельность, которую проявила Роинге при столкновении с новой неизвестной опасностью? Горькая правда была в том, что они, похоже, не всё учли, когда задумывали этот поход. А задачка-то оказалась не так проста, как им думалось.             А теперь ещё и срочно требовалось восстановить боевой дух воинов, изрядно подорванный налётом смертоносной птицы. Когда Орельцу донесли, что между ратниками идут разговоры о том, чтобы поворачивать назад, он взмолился Роинге:             — Драгоценная моя! Прошу тебя, ободри моих людей, всели в их сердца храбрость! Используй свой дар убеждения, коим ты владеешь в совершенстве!             Не столько то был и впрямь дар, сколько воздействие хитрых снадобий... На очередном из привалов Роинге устроила обряд поклонения Маруше (лишь по названию, на самом деле почитаемое божество было совсем иным, но кто из людей об этом знал?). В обозе кроме съестных припасов везли переносное капище — деревянного идола с волчьей головой, камень-жертвенник и курильницы для благовоний; по приказу чародейки всё это было установлено, в близлежащей деревне нашли тринадцать девушек, и Роинге собственноручно умертвила их всех, перерезав им горло жертвенным ножом. Собранную кровь она выпила, а также дала испить Орельцу и его военачальникам, а Стжежимир побрезговал и отказался.             — Напрасно, любезный мой друг, напрасно, — издала чародейка леденящее душу змеиное шипение. — Отказываясь от помощи свыше, ты роешь могилу и себе, и своим воинам. Не завидую я твоей судьбе!             В курильницах Роинге зажгла своё зелье, одурманивающее умы. Волшбой она подняла ветер, чтобы тот разнёс дым по всему войску, и вскоре не осталось ни одного воина, который не вдохнул этой отравы. Орелец, стоявший ближе всех к капищу как самый верный и ревностный последователь, надышался до того, что глаза у него сошлись в кучку к переносице.             — Мои храбрые воины! — вскочив в седло, взревел он в горячечном исступлении. — Не испугаемся мы ни стрелы, ни копья, ни клинка вражеского! Верная моя дружина и братья! Никогда не дрожали вы перед лицом смертельной опасности, так почему сейчас дрогнули? Птицы испугались? Ничего, одолеем и всех птиц, сколько бы их у врага нашего ни было! Помните о том, что Белые горы — наш враг, они ненавидят нашу веру и хотят ниспровергнуть её! Это их проклятый лазутчик уничтожает наши капища! Белые горы не желают жить с нами в мире и уважать наше право на собственную дорогу! Они хотят указывать нам, как нам следует жить, нагло вмешиваются в наши дела! Разве это допустимо, ребятушки? Что же будет, коли мы не ответим на их наглость?! Сегодня они капища губят, а завтра и войной на нас пойдут! Так опередим же их, сами ударим! И навеки отучим их соваться к нам и мешать нам идти по тому пути, который мы сами избрали!             Выкрикивая эти слова хриплым, каркающим голосом, князь скакал на коне между воинами, а в его вскинутой вверх руке призывно и воинственно сверкал обнажённый меч. Его глаза дико вращались и выпучивались, что здравомыслящему человеку показалось бы жутким, но сейчас среди слушателей княжеской воодушевляющей речи не было ни одного трезвого, всех одурманило зелье. Поэтому сумасшедшие рожи, которые Орелец корчил, разъезжая по лагерю, воспринимались воинами как воплощение мужества и неукротимой воинской доблести. Князь был для них сияющим вождём, за которым они могли бы без раздумий и в пропасть сигануть, ежели бы тот приказал.             — Вперёд, на Белые горы! — ревело обезумевшее войско. — Не дадим в обиду родную землю! Разобьём врага!             Забылась и серебристая птица, и три с половиной тысячи воинов, которых войско лишилось в три дня... Всеми овладел невероятный душевный подъём, море стало по колено, все были готовы растереть Белые горы в порошок! Даже Стжежимир приободрился и повеселел: зелье снова оживило и подстегнуло в нём его главный порок — любовь к наживе, а опасения унеслись за дымку хмельного морока, висевшего над княжеской ставкой.             Оставив окосевшего князя неистовствовать и произносить пламенные речи, Роинге отправилась в свой шатёр. Чтобы накопление сил шло быстро и без помех, ей требовалось больше отдыхать, что в такой беспокойной обстановке было затруднительно, да и вынашивание телесной оболочки для повелителя день ото дня становилось всё сложнее. Комочек плоти подрастал, возрастали и его потребности. Во время каждой остановки Роинге посылала двух своих воспитанников (остальных она оставила дома, «на хозяйстве») за человеческими жертвами — благо погода настала осенняя, пасмурная, и солнце почти не беспокоило их глаза, так что они могли успешно передвигаться и днём. Человечину чародейке приносили в мешках, пряча от посторонних глаз: ни к чему было непосвящённым видеть это.             Боевой дух удалось поднять до небес, а птица больше не возвращалась, и войско двинулось к Белым горам решительнее, чем когда-либо. Орелец объехал все полки и повторял свои речи снова и снова, чтобы услышали все без исключения, и теперь между воинами шли совсем другие разговоры:             — Разобьём этих треклятых женщин-кошек!             — Не позволим им вмешиваться в наши дела!             — Пусть знают своё место!             — К лешему ихнюю Лаладу! Срал я на неё и подтирался ею!             Орельцу доносили содержание этих бесед, и он удовлетворённо кивал.             А в Белых горах готовились разворачивать войско для битвы. Не раз пролетев над вражескими полками, Драгослава успела прекрасно увидеть, какими силами неприятель располагал и чего от него можно было ожидать, поэтому со своими Старшими Сёстрами обсудила примерный план грядущей битвы. На столе был раскинут большой холст для чертежей, на нём княгиня нарисовала построение полков и направление ударов. Она прислушивалась к советам бывалых Сестёр, служивших ещё её матушке, а также привлекла к обсуждению и Огнемиру, которая в воинском искусстве недурно разбиралась в силу своего предыдущего рода занятий. Та сочла нужным обратить внимание государыни на следующее:             — Обоз — это ни много ни мало основа любого войска! Без обоза войско лишается съестных припасов и множества необходимых вещей. Будет неплохо, если ещё до первого сражения мы нападём на них и отобьём у них если не весь обоз, то хотя бы значительную его часть. Тогда к главной битве они придут ослабленными.             — Сестрица Огнемира дело говорит, — сказала княгиня, обводя взглядом своих советниц. — Пожалуй, стоит так и поступить.             Налёт этот был дерзким и внезапным. Смердящим зельем и устрашающими оберегами снабдили только основное войско, а обозная охрана этими средствами не располагала. Кошки-воительницы обрушились на них из проходов, выскакивая как бы из пустоты, и прежде чем военачальники успели что-то сообразить, половина обозной стражи полегла замертво, половина обратилась в бегство, а кошки сбрасывали возниц наземь и угоняли телеги. Конечно, гружёные повозки не могли передвигаться быстро, поэтому их содержимое растаскивали вручную. Делалось это одновременно несколькими тысячами пар сильных рук и с использованием проходов, так что буквально в мгновение ока войско неприятеля лишилось двух третей своих припасов. Больше кошки растащить не успели, потому что к ним приближался полк с колдовскими подвесками.             — Ну что, сестрицы, почему прекратили выполнение задачи? — допрашивала княгиня вернувшихся назад дружинниц.             — Ох, государыня, — отвечали те, — у них там не воины, а чудища какие-то! Ох и страшные! Кровь в жилах просто в лёд превращается!             — Что за чудища? — допытывалась Драгослава.             Воительницы описывали отвратительных пупырчатых созданий ростом с княжеский дворец, с толстыми, студенистыми и пузатыми телами, с горящими красным светом выпученными глазами и широкими огнедышащими пастями... Пасти не только изрыгали пламя, но и издавали раскатистый скрипучий рёв, а также далеко выбрасывали длинные липкие языки. При встрече с этими существами душу охватывал леденящий, сковывающий по рукам и ногам ужас, и хотелось только одного — бежать прочь.             — Сестрицы, но я летала над вражеским войском и никаких чудовищ не видела! — воскликнула Драгослава. — Там только люди и кони, больше никого!             Но, судя по тому, как колотились сердца дружинниц и как бледны были их лица, они и впрямь столкнулись с чем-то ужасным. Ни одну из них княгиня не могла назвать трусихой, это были отборные ратницы, умелые и отважные, и чтобы их так напугать, следовало очень постараться.             — Полагаю, это колдовские проделки моей сестрицы, — сказала Огнемира. — Видимо, вдобавок к смердящему зелью она придумала в помощь князю что-то ещё... Что-то новенькое, о чём мы пока не знаем.             — Вот и познакомились с новинкой, — процедила Драгослава, хмурясь и теребя подбородок. — Проклятье! Решающая битва уже совсем скоро... А мы не знаем, как этому наваждению противостоять!             — Может быть, матушка Благомила что-нибудь посоветует? — предположила Огнемира. — Она в колдовских делах побольше нашего разбирается.             Княгиня вскинула стальной, сверкающий взор.             — Да, сестрица, только у неё и остаётся просить помощи.             Они вместе перенеслись в Тихую Рощу. Едва их ноги ступили на мягкую зелёную траву и сделали несколько шагов, как их поприветствовала вышедшая им навстречу Верховная Дева:             — Да пребудет с вами сила Лалады!             Княгиня с Огнемирой поклонились.             — И с тобой да пребудет свет и сила нашей богини, Верховная матушка, — молвила Драгослава. — Привела нас к тебе забота великая... Не знаем, как поступить. Как бороться с новым наваждением, которое придумала Роинге?             И она передала Верховной Деве рассказ о чудовищах, один вид которых вызывал столь великий ужас, что даже самые храбрые воительницы не могли с ним совладать.             — Тяжело будет разгрызть этот орешек, — проговорила Благомила, хмурясь. — Крайне трудно против этой волшбы бороться, но мы можем попытаться уменьшить чувство ужаса, которое она вызывает. Пусть каждая воительница перед боем выпьет хотя бы глоток отвара яснень-травы. Знаю, что много его будет потрачено на пропитывание повязок на лица, но даже совсем маленький глоточек станет хорошим подспорьем. А мы с девами разместимся в приграничных крепостях близ места битвы и станем творить песнопения. Будьте уверены, они до вас долетят, хотя обычный телесный слух может их с такого расстояния и не уловить. Вы услышите их своим духовным слухом. Свет и сила Лалады уменьшат ужас, и твои воительницы смогут с ним совладать, оставаясь боеспособными. Да, возможно, всё равно будет страшно, но уже не так. А самое главное — участницы боя должны знать обо всём заранее и быть готовыми. Возможно, когда сталкиваешься с этим наваждением в первый раз, оно воздействует особенно сильно из-за новизны и неожиданности, но если о нём знать и подготовить свою душу к борьбе, ему будет уже не так легко одолеть вас.             — Благодарим тебя, Верховная матушка! — поклонилась княгиня. — Благодарим за помощь и совет мудрый! Всё сделаем, как ты говоришь.             Верховная Дева собрала сотню служительниц Лалады, которые запаслись кувшинами с водой из Тиши и переместились к крепостям близ места предполагаемой битвы. По приказу Драгославы их туда впустили, и они стали готовиться к службе.             Совсем немного времени оставалось до боевого столкновения. Войска Орельца и Стжежимира всё же продвигались вперёд, хотя князья-союзники и были в бешенстве от дерзкой вылазки женщин-кошек с нападением на обоз. Оставшихся припасов должно было кое-как хватить до Белых гор, а дальше... Дальше — неизвестно. В случае поражения придётся возвращаться восвояси, попутно грабя и объедая свой собственный народ, поэтому выход был только один — победа, безусловная и безоговорочная победа! Вот как только её добыть? Снова Роинге развернула походное капище, снова принесла человеческие жертвы и воскурила зелье, а князь Орелец до хрипоты орал, воодушевляя воинов... И докричался до того, что сорвал себе голос, поэтому дальше ему пришлось всю дорогу молчать и лечиться снадобьями своей советницы.             Княгиня с Огнемирой и Старшими Сёстрами ужинали в Еловой Горе, когда им доложили, что Огнемиру хочет видеть её супруга.             — Государыня, — поднявшись на ноги, дрогнувшим голосом пробормотала дочь Огуни. — С твоего позволения, я выйду к ней, успокою её.             — Ступай, сестрица, — кивнула княгиня, устремив на неё понимающий, тёплый и ободряющий взгляд. — А ежели погода скверная, так пусть заходит, к чему под дождём мокнуть?             Огнемира, оставив меч и шлем в крепости, накинула плащ и выбежала на могучую и высокую каменную стену. Накрапывал мелкий дождик, и вокруг раскинулась ветреная, сырая, промозглая осенняя тьма... Куда ни кинь острый, ищущий, тревожный взгляд, отовсюду таращил в ответ свои чёрные и холодные очи мрак. А далеко внизу, под крепостной стеной, мерцал маленький тёплый огонёк — слюдяной фонарь с зажжённой в нём масляной лампой. Его тусклый свет озарял сиротливую фигуру Косаны, закутанную в опашень. Сердце Огнемиры ёкнуло пронзительной нежностью, и она, вскинув руку, зажгла на ладони пламя Огуни. Помахав рукой-факелом, чтобы Косана увидела, она через проход устремилась вниз.             Очутившись на земле, она раскрыла жене объятия:             — Горлинка! Ну чего ты, чего ты? Зачем прибежала?             Та, поставив фонарь на землю, молча вжалась в неё всем телом. Её мягкая и нежная щёчка льнула к холодной кольчуге, ладошка гладила одетое в сталь плечо, но она не плакала, просто обнимала с исступлённой, неистовой силой. Огнемира приподняла её лицо за подбородок и поцеловала в губы. Ротик Косаны жарко и влажно прильнул, раскрылся, впуская поцелуй глубже, и Огнемира с острым наслаждением нырнула в него. Её окутал сладкий, любимый запах жены — её волос, её кожи, а ещё к этому примешивался домашний дух хлеба, пирогов, яблок. Это был островок света, мира и домашнего уюта среди холодной предвоенной тьмы, и Огнемира впитывала его сердцем и душой.             — Родненькая моя... Я ненадолго. Не буду тебя от дел отвлекать... Только принесла тебе кое-что. — И Косана вынула из-под опашня небольшой мягкий свёрток. — Тут рубашка... Я её два месяца вышивала. Прошу тебя, Огнемирушка, лада моя, надень её, когда... Когда...             В голосе Косаны задрожали-таки слёзы, и она оборвала себя, зажав рот и нос ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. Огнемира обняла её вместе со свёртком, вжалась губами в висок.             — Надену, моя сладкая. Непременно надену. Благодарю тебя, радость моя, — шепнула она, нежно смахивая пальцами с её щёк тёплые ручейки.             — Поклянись, что не забудешь надеть... — Косана ловила солёными от слёз губами руку Огнемиры, прижималась к ней лицом, щекотно ныряла в ладонь носом.             — Клянусь, ладушка. — И Огнемира снова нырнула в поцелуй, пила нежность губ жены жадными глотками, вбирала в себя её свет, её любовь.             А тем временем дождь расходился всё сильнее, ветер налетал пронзительными порывами, и Огнемира шепнула:             — Ну всё, ягодка, беги домой. Всё будет хорошо, ничего не бойся. Ступай. И обними там от меня Вёснушку.             Трудно, с душевной болью и кровью сердца размыкались их объятия, но всё же нужно было расстаться. Огнемире приходилось возвращаться в жестокую и суровую действительность ожидания битвы, а Косане — домой, в тепло и безопасность, но и её ожиданию предстояло стать нелёгким.             — Моё сердце — там, в этой вышивке, — тихо прошелестел её голос, прежде чем она шагнула в проход и исчезла.             Огнемира вернулась в крепость, но не за стол, а к себе в каморку. Там она скинула плащ и развернула узелок, разложила новую рубашку на лежанке. Затейливым и красочным, по-летнему ласковым узором оплетала искусная вышивка ворот, рукава и подол, но не только в красоте было дело. Ладонь на неё положишь — а в ответ будто губы жены к руке льнут, к щеке рубашку прижмёшь — и словно её пальчики нежно теребят уши, а в сердце солнечными бубенчиками звенят отголоски её чудесного смеха.             — Горлинка ты моя, — прошептала Огнемира, вжимаясь лицом в рубашку и втягивая в себя запах жены, оставленный ею на ткани. — Ладушка моя единственная... Ты, только ты одна — любовь моя... До тебя и не жила я, и любить не умела.             Ей почему-то казалось, что Косана слышала эти слова, что они доносились до неё через дождливый мрак, и сердце согревалось от этой мысли.             В каморку заглянула княгиня. Огнемира поднялась на ноги, почтительно выпрямляясь перед государыней.             — Ну что, как там твоя супруга? Повидались вы? — Драгослава подошла, полюбовалась рубашкой, улыбнулась. — Её подарок?             — Так точно, жена принесла, — ответила Огнемира. — Наказала, чтоб я в бой эту рубашку надела.             — Так исполни её наказ, сестрица. — Драгослава улыбалась, но её глаза смотрели серьёзно и пронзительно.             — Непременно исполню, — пообещала Огнемира. — Да чего откладывать, прямо сейчас и надену.             Княгиня помогла ей снять доспехи. Дочь Огуни сняла свою рубашку и переоделась в подарок жены, после чего снова облачилась в поддоспешник и броню. Битвы ждали со дня на день, поэтому все ходили в полном воинском облачении, готовые в любой миг броситься в бой. Даже спали, не снимая кольчуг.             В этот вечер не ложились долго — стояли над чертежом битвы, обсуждали, прикидывали так и эдак. Разработали несколько планов: если что-то пойдёт не так, значит, применять другой порядок, действовать по новым обстоятельствам. Собрав своих военачальниц, княгиня рассказала им о наваждении, которое готовился применить неприятель, и поручила им подготовить войско к возможным трудностям, чтобы чудовищный морок не стал для воительниц неожиданностью.             — Пусть стойкими будут защитницы нашей земли, пусть всё время держат в уме, что никаких чудовищ на самом деле нет, что они имеют дело с самыми обычными людьми, — сказала она. — А девы Лалады песнопениями укрепят наш дух, и свет озарит наши сердца, прогоняя страх. И ещё: всем перед боем сделать хотя бы маленький глоток отвара яснень-травы. А повязки, смоченные отваром, не снимать ни на миг! — И добавила, обращаясь к Огнемире: — Ну, а твоя задача, сестрица — это Роинге. Не отвлекайся больше ни на что, только своё дело делай. А ежели какая-то помощь потребуется — не стесняйся, зови. Всем, чем только сможем, пособим. Ведь, по сути-то, твоя задача и есть самая главная.             Огнемира вынула Меч Трёх Богинь из ножен и подняла. Тот вспыхнул нестерпимо ярко, будто она держала в руке самое настоящее солнце, а ведь сам клинок был чёрным! Это сиял узор волшбы, с невообразимой быстротой переливаясь белым, жёлтым и красным цветами.             — Он сделает своё дело, — твёрдо сказала она. — Для того и был выкован.