Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Забывшись тягостной и томительной предрассветной дрёмой, Огнемира вдруг очутилась среди какого-то выжженного, покрытого руинами пустыря. Жутко и сиротливо торчали вокруг остовы обгоревших деревьев, а каменная крошка под ногами напоминала о том, что когда-то было прекрасными зданиями... Что могло разрушить каменные дома до такого состояния, раздробив их столь мелко, практически в пыль? Мощные, сосредоточенные удары хмарью, когда бьёт одновременно целое войско, например — просто забрасывает, непрерывно и усиленно бомбардирует сжатыми до высокой плотности сгустками наподобие тех ядер, которые использовали в своей стрельбе моряки.             Что же здесь случилось? Огнемира с горестным недоумением озиралась и бродила по руинам; какие-то части полуразрушенных зданий ещё стояли, она даже прочла обрывок надписи над входом, выполненной на фасаде каменными буквами: «...ого управл...». Дворец городского управления. А рядом — огромное старое дерево, а вернее — то, что от него осталось, обломанное и обожжённое.             Душа застыла в ужасном окаменении: это же её родной город... Огнемира знала это здание и это старое дерево рядом с ним. Дворец городского управления — место службы её родительницы, куда та хотела устроить и её. Знакомая воронка зияла в небе — немая свидетельница страшного, разрушительного акта безжалостной холодной исполнительности. Военачальник скомандовал — воины сравняли город с землёй, не пожалев даже храмов.             «Вот что сделали они с нашей прекрасной страной», — раздался вдруг над этими руинами призрачно-гулкий, печальный голос, от которого горестно-жутковатые мурашки окутывали сердце.             Огнемира обернулась. Похрустывая каменной крошкой под ногами, к ней шагала Властительница Хротэрме — высокая, худощавая и бледная, в чёрном кафтане с золотыми пуговицами, с короткими бакенбардами и зачёсанными в строгую причёску тёмными волосами. Да, Огнемира узнавала её длинное узкое лицо с немного впалыми висками, глубоко посаженными тёмно-карими глазами и горбатым носом; увы, на нём лежала печать усталости и боли.             «Меня больше нет в живых, Изенфред, — сказала Хротэрме. — Мне стало известно, что Роинге и её единомышленницы в обители поклоняются совсем не нашей богине, а своему тёмному повелителю... Я собиралась их всех арестовать, но они опередили меня. Они устроили взрыв... Изобразили, как будто дыра открылась, но на самом деле это была их убийственная магия. Меня и всех, кто находился во дворце, настигла мгновенная гибель. Наши соседи не преминули воспользоваться безвластием и напали на нас. Твоей родины больше нет, Изенфред, её растерзали и поделили между собой три соседних государства — Брондорра, Западная Готнордия и Венгуна. Меня и всех остальных, кто погиб от рук жриц-отступниц, от страшной загробной участи спасли верные нашей богине служительницы во главе с матушкой Адальгунд. Именно благодаря им я могу сейчас с тобой разговаривать, а не мучаюсь в том страшном чертоге, который Роинге создала для накопления душ. Я знаю, что ты сейчас готовишься вступить в бой с ней... Ты должна победить, должна отплатить ей за нашу гибель! Неважно, под покровительством какой из богинь ты это сделаешь и под знаменем какой государыни пойдёшь в битву. Самое главное — ты должна одержать победу. Если эта государыня борется против тёмного повелителя — она и есть отныне твоя единственная госпожа, и твоя дорога неразрывно связана с её светлой и правдивой дорогой. Принеси ей клятву верности и служи ей, а от старой клятвы я тебя освобождаю. Смело иди в бой, Изенфред. Моё благословение с тобой».             «Государыня! — вскричала Огнемира, охваченная мертвящей скорбью и грохочущей, как горный обвал, болью, которую никакими слезами невозможно было выплакать, никаким волчьим воем из себя не выпустить. — Я пыталась с тобой связаться через сон, но у меня не получалось... Теперь я понимаю, почему. Я не знала, что у меня на родине свершилось столь страшное злодеяние! И что моей родины... больше нет. Почему, почему меня там не было в столь тяжёлые для неё времена?!»             «И хорошо, что тебя там не было, — с мерцанием ясновидящей печали в тёмных глазах ответила Хротэрме. — Потому что ты не только не смогла бы ничем помочь, но и сама погибла бы. Нет, твой жизненный путь привёл тебя именно туда, куда и следовало. Там ты гораздо нужнее, чем дома. Там твоя жизненная цель, там твоя задача. Ты отправилась в Явь вместе с твоей сестрой совсем не случайно! Ты нужна там, чтобы противостоять ей. И победить её. Я, наверно, открою тебе тайну, но изначально именно тебе была уготована стезя жрицы, а не твоей сестре. Я сейчас из своего бесплотного мира вижу, как всё было на самом деле... Когда матушка принесла тебя вскоре после рождения в храм, ризоносные сёстры сказали, чтобы по достижении двенадцати лет тебя привели к ним и отдали в обучение. Но твоей матушке захотелось, чтобы жрицей стала её любимая дочка, Роинге. И она отдала её в храм, но только в другой, а не в тот, где тебя ждали... И не дождались. Матушка хотела сама решать ваши судьбы, такова уж её слабость — она любит за всех всё решать, потому что считает, что только она знает, как будет лучше. Но ты всё равно не подчинилась её воле, выбрала свой собственный путь, а не тот, который готовила тебе родительница. В двенадцать лет ты так и не пришла в храм и не надела жреческое одеяние, потому что на тебе был мундир военной школы. В жреческом одеянии ты должна была бороться против Неназываемого, но даже в воинском облачении ты всё равно пришла к тому же самому предназначению, просто немного другой дорожкой. Но суть этой дорожки совсем не поменялась, Изенфред! Это в любом случае твой путь — путь правды. И неважно, под каким именем ты по нему идёшь, главное — дойди до цели!»             С этими словами Хротэрме расцеловала Огнемиру в щёки и протянула ей руку. Та упала на колени и со слезами на глазах приникла к этой прохладной и бледной руке губами, в последний раз отдавая своей государыне долг почтения.             А в следующий миг очутилась в маленькой и скромной, незнакомой комнате с горящим камином. К окну лип серый сумрак, струйки дождя извивались серебристыми змейками, на столе стояла пустая чашка из-под отвара тэи, а в кресле сидел отец с книгой в руках. Он почти не изменился, только в густой чёрной гриве волос появились ниточки седины. Вскинув взгляд от стихотворных строчек на странице, он удивлённо приподнял брови.             «Кто ты? Хотя... Ты мне кого-то смутно напоминаешь», — проговорил он, поднимаясь из кресла.             Огнемира сообразила, что пребывает в своём новом облике — с изменившимся лицом, с причёской оружейницы и в белогорской броне. Для батюшки она сейчас была незнакомкой с косицей на лысом черепе и в чужеземном воинском облачении.             «Батюшка... Это я, Изенфред, — сказала она, делая шаг к нему. — Да, я изменилась, но это по-прежнему я, твоя дочь».             «Изенфред?! — воскликнул отец, уронив книгу на кресло. — Но разве ты не погибла в том мире?!»             Огнемира подошла и ласково сжала его задрожавшие руки в своих.             «Нет, мой родной, я жива. Кто тебе сообщил о моей гибели? Уж не Роинге ли?»             «Да, — растерянно и потрясённо моргая, пробормотал отец. — Я волновался за тебя, но у меня не получалось с тобой связаться через сон... Вместо тебя на связь вышла Роинге... Она сказала, что в этом враждебном мире, куда вы с ней отправились с вашим опасным заданием, ты была убита по приказу местного правителя... Эта новость нас просто подкосила! А потом случился весь этот кошмар. Открылась дыра, и Властительница Хротэрме с наследницей престола погибли... Когда стало ясно, что нашу страну растерзают соседи, мы с твоей матушкой, Триальфом и твоими новорождёнными братцами уехали к моим дальним родичам в королевство Тернзен. Там мы сейчас и живём. Так значит, ты жива?! Ах, дитя моё, какое счастье! Но почему же Роинге нас обманула, почему сказала, что тебя больше нет?! А может, она просто ошиблась?»             «Новорождёнными братцами? — улыбнулась Огнемира. — Поздравляю вас с пополнением. Я рада, что у вас всё хорошо, что вы живы и здоровы... А что касается Роинге... Наши с ней жизненные пути разошлись, мы оказались по разные стороны и служим... как бы это сказать? Разным силам».             «Ты на службе в иноземном войске, дорогая?» — спросил отец, окидывая её взглядом и осторожно дотрагиваясь до одетых сталью плеч.             «На некоторое время я отошла от военной стези, но сейчас снова пришлось взяться за оружие, — сказала Огнемира. — Надеюсь, эта война закончится победой тех сил, которым я служу. А волноваться за меня не нужно, батюшка. Всё прекрасно. У меня теперь есть дом и семья».             «Это чудесно, дитя моё, — проговорил отец, улыбаясь с влажными глазами. — Но ты говоришь о войне... Меня не могут не тревожить такие вести! Молю тебя, не исчезай снова, дай о себе весточку! Я должен знать, что ты жива и здорова!»             Огнемира сжала его плечи, расцеловала в щёки и крепко обняла.             «Обязательно дам, батюшка. Всё будет хорошо, не бойся».             Она открыла глаза в своей каморке в крепости Еловая Гора со странным чувством, будто очутилась здесь кучу лет спустя, словно в этом сне она пробыла целую вечность. Тяжёлым, горьким и печальным был этот визит домой, она словно с войны вернулась, постаревшая душой лет на двадцать. Всё ещё грохотало в ней ужасное и скорбное эхо: у неё больше нет ни государыни, ни родины. Всего год её не было дома, а там за это время произошли столь кошмарные события... Королевства Теабренн, в котором она родилась, больше не существовало, её родной город превратился в руины. Но что бы изменилось, останься она там тогда? Скорее всего, она пыталась бы защищать родное королевство и, возможно, погибла бы в бою. И тогда ничего бы не было: ни любимой Косаны и Вёснушки, ни зачатого огненной искрой ребёнка, ни дома, ни сада... Не было бы и Меча Трёх Богинь. А может быть, кто-нибудь другой выковал бы его? Что-то подсказывало: нет, это был её путь, её судьба. Её путь — борьба с Неназываемым. Когда-то матушка решила всё за неё и отдала в жрицы Роинге, а ей пришлось стать воином, потому что сердцем она чувствовала и знала: тот путь, который ей прочила матушка — не её путь. Не судьба ей перебирать бумажки за столом и носить чиновничий кафтан, как того хотела родительница. Недовольная тем, что дочь вышла из её воли, матушка прекратила с ней всякое общение, и двери родного дома для Огнемиры-Изенфред с тех пор были закрыты. Она стала изгнанницей, отрезанным ломтём, лишь с батюшкой порой виделась в снах. Бедный отец! Как он, должно быть, горевал, получив известие о её «гибели»!             Суждено ли Триальфу, отцу Роинге, узнать о том, кто убьёт его дочь? Возненавидит ли он Изенфред, станет ли её проклинать? Но что он скажет, когда узнает, что это его любимая доченька и её сообщницы виноваты в том, что случилось с королевством? Что это из-за неё, из-за Роинге семье пришлось бежать к дальним родичам в другую страну? Что это Роинге — виновница того, что их город превратился в каменную крошку?!             Нет, вряд ли он узнает. А если и узнает, то не сможет принять столь страшную и горькую правду, равно как и его супруга, для которой Роинге всегда была любимицей, умницей и матушкиной гордостью, а Изенфред — неудачей и разочарованием, непослушной и непочтительной дочерью, которая осмелилась сама решать, по какому пути ей идти в жизни.             А может, Роинге выйдет победительницей из этой битвы? Может, путь кривды, обмана, коварства и жестокости — более сильный и успешный путь, чем путь правды? Ведь столько могущественных, властных фигур шли по этому пути и добивались многого. Но они добивались успеха для себя, только себе угождали, себя возвеличивали, своему благу и процветанию служили. Они не отдавали свое время и силы другим, не стремились сделать мир вокруг себя лучше. Главной их заботой было собственное восхождение на вершину, на огромную гору, у подножья которой лежало всё, о чём они мечтали. И вот они стояли на этой вершине, гордо обводя взглядом покорённые просторы, а за плечом притаилась страшная чёрная фигура с когтистой рукой... «Расплата за успех», — посмеивалась эта зловещая тень, напоминая, что призрачные и преходящие блага этого тленного мира стоят дорого. Чёрная когтистая рука протягивалась и вынимала из груди светлый сгусток силы. И всё обращалось в прах, в черепки — вся слава, весь успех, богатство и власть... В последний, ужасный и горький миг этот несчастный понимал, что вся жизнь была лишь сном, лишь игрой, в которой он сделал высокую ставку. Вот только поставил он не на те ценности... А теперь настала пора платить по счёту самым дорогим, что у него было.             Огнемира поднялась с лежанки и надела на себя Меч Трёх Богинь. Её лицо отражало непоколебимую, каменную суровость. Путь у неё был только один — путь правды, и он вёл её сейчас к белогорской княгине.             Гулко и увесисто раздавались её шаги в крепости. Может, меч давил своей тяжестью, а может, её сердце весило, как целая гора... Как бы то ни было, только княгиня могла сделать его лёгким и крылатым.             — Огнемира... Сестрёнка, ты сама не своя! Что случилось? — поднялась ей навстречу Драгослава, когда дочь Огуни вошла в приёмную начальницы крепости.             Там по-прежнему лежал на столе холст с планом битвы, на котором что-то, вероятно, добавилось. Княгиня устремилась к Огнемире, ласково взяла за плечи и смотрела на неё с искренней заботой, с сердечным беспокойством, и душа Огнемиры понемногу выныривала из печального и холодного пространства сна навстречу действительности, озарённой этими по-летнему тёплыми очами.             — Что такое, моя родная? — спросила Драгослава.             Огнемира вместо ответа опустилась на колени и тихо, но отчётливо произнесла:             — Государыня... Прими мою клятву верности. Отныне обязуюсь служить тебе верой и правдой. Тебе одной, больше никому. Прошу тебя, стань моей госпожой.             — Сестрёнка! — воскликнула княгиня, склоняясь и с нежной заботой беря лицо Огнемиры в свои тёплые ладони. — Я рада это слышать от тебя... Но такой бледной я тебя никогда не видела. Что стряслось-то? Скажи мне, не томи!             — Я получила вести с родины, — глухо проронила Огнемира. — Худые вести... Нет больше моей государыни, которой я присягала. Она погибла от рук единомышленниц и сообщниц Роинге... Моего королевства тоже больше нет, соседи его растерзали и поделили между собой. Родители живы, хоть это утешает. Так ты согласна стать моей госпожой, государыня?             — Моя ж ты родная... — Княгиня с нежным состраданием поцеловала Огнемиру в обе щеки, потом прижала её голову к себе, погладила, после чего нагнулась и чмокнула в макушку. — Соболезную всем сердцем, сестрёнка. Скорблю вместе с тобой. Принимаю твою клятву, моя хорошая... Встань и поцелуй меня.             Огнемира поднялась с колен, душой и сердцем утонув в мягком тепле глаз Драгославы. Только у самой прекрасной на свете повелительницы, самой светлой и самой любимой владычицы могли быть такие чудесные очи — обнимающие и окутывающие, точно ласковый, полный янтарных закатных лучей летний вечер.             — Я люблю тебя, моя госпожа, — хрипловато проронила Огнемира.             Драгослава сама поцеловала её и крепко сжала в объятиях, поглаживая по спине, по затылку.             — И я тебя люблю, сестрёнка... Моя ж ты родненькая, — приговаривала она нежно, проникновенно. — Я с тобой, всегда с тобой. Ты поклялась служить мне верой и правдой, а я клянусь тебя не забывать ни в горе, ни в радости, и за любовь и преданность твою платить сторицей.             А тем временем раздался крик:             — Идут!             И княгиня, и Сёстры, и Огнемира встрепенулись от этого зова, устремились на крепостную стену. К Драгославе подбежала дружинница:             — Государыня! Дозорные на горе войско углядели! Подходит к нам ворог, близится!             Княгиня стиснула челюсти, её глаза из тёплых и летних стали суровыми и стальными, острыми, беспощадными.             — Ну что ж, коли пришёл ворог, то встретим его достойно, — сказала она негромко. — Разворачиваем наши силы!             Белогорские полки начали занимать свои места. Каждый знал своё дело, свою часть общей задачи. Приказы княгини частям войска передавались дружинницами-вестовыми, которые перемещались через проходы в мгновение ока; от полков к ней спешили с докладами об исполнении приказов и обстановке. Битва ещё не началась, вражеское войско только занимало позиции.             — Государыня, они переговорщиков выслали, — доложила подскочившая из прохода дружинница. — Четверо конных скачут к нам!             — Ну что ж, послушаем, что они скажут, — молвила княгиня. — Если что, держите наготове повязки. От них любого коварства можно ждать...             Навстречу переговорщикам выслали трёх Старших Сестёр в сопровождении вооружённого отряда. Они встретились среди туманного холмистого предгорья, покрытого редкими кучками деревьев и кустов; холмы уже считались Белогорской землёй, а предшествовавшая им равнина принадлежала Воронецкому княжеству. Именно здесь пролегал рубеж, на нём-то и встретились представители двух сторон.             Четверо высокопоставленных княжеских мужей ехали под стягом на длинном древке, который реял на ветру. Этим они показывали, что они — законные представители князя и высланы вперёд для важного поручения.             — Наш владыка, князь Орелец, требует, чтобы ему был выдан лазутчик, который уничтожает капища на нашей земле! — объявил главный из переговорщиков, на котором поверх кольчуги был накинут богато отделанный собольим мехом плащ, а его голову венчала большая пушистая шапка. — Князю стало известно, что он прячется у вас! Ежели белогорская княгиня выдаст негодяя, наш повелитель обещает обращаться с ней милостиво и пощадит её стольный город и дворец. А ежели нет — тогда пусть белогорская княгиня пеняет на себя! Пощады никому не будет!             — Передай князю, что никакие лазутчики в Белых горах не прячутся, никого княгиня Драгослава ваши капища уничтожать не посылала, — ответила Старшая Сестра Белоглава — голубоглазая, статная и великолепно сложённая, со светлыми льняными кудрями, вьющимися из-под шапки.             Представительницы белогорской стороны пришли на встречу пешими, но дружинницы принесли с собой бочку, на которую Белоглава вскочила, дабы быть вровень с конными посланниками Орельца и не глядеть на них снизу вверх.             — Ты, кошка, имеешь наглость отрицать очевидное?! — возвысил голос княжеский посланник. — Глядя нам в глаза, лжёшь?! Кому, как не Белым горам могло понадобиться против нашей веры бороться? Это же ясно как день!             — Мы не знаем, что вам там ясно, — сдвинув брови, ответила Белоглава стальным голосом. — Или что вы вбили себе в голову! Ещё раз повторяю, мы ваших капищ не трогали и не прячем у себя никого, кто бы этим делом мог заниматься.             — Ну, коли ваш ответ таков, то вы сами свою судьбу избрали! — грозно провозгласил посланник. — Пусть ваша княгиня готовится поджариваться прямо в своём дворце!             Ничего не стали отвечать белогорские представительницы на эту угрозу и вернулись к княгине. Передав ей содержание разговора, они сочли нужным упомянуть и тон, в котором он вёлся. Княжий муж был груб, высокомерен и не желал слушать никаких доводов; вероятно, князь тоже упорствовал в своём убеждении, что уничтожитель капищ был послан Белыми горами или укрывается в них. Для него, видимо, это было неоспоримой истиной, а любые доводы против — наглой ложью.             — Разговаривать с ними по-человечески бесполезно, — сказала Драгослава. — Придется вести беседу на языке стальных клинков.             Белогорские полки развернулись быстрее, чем войско противника. Они уже были построены и готовы к бою, тогда как на противоположной стороне только строились боевые порядки. Драгослава лично провела смотр всем полкам, проверила их готовность, убедилась, что все воительницы снабжены повязками, пропитанными отваром, и имеют при себе фляжки с ним на случай, если ткань подсохнет. Также в каждом полку был запас воды из Тиши, которая хорошо утоляла боль и очищала раны.             Разведчицы докладывали: на противоположной стороне есть признаки того, что в бой не собираются вводить сразу всё войско, оставлен основательный запас. Конница у Орельца и его свата была многочисленная, в её первых рядах стояли копейщики. Драгослава также располагала конными воительницами, но не в таком большом количестве. Впрочем, даже пешие кошки-ратницы ввиду своей огромной силы могли успешно противостоять конным воинам: великолепная прыгучесть позволяла им вышибать противника из седла и даже срубать всадникам головы.             Белогорский Север выставил полк отборнейших ратниц, вооружённых очень тяжёлыми и страшными топорами, стальные части которых могли весить до пуда (16 кг — прим. авт.). Чтобы легко и без устали махать таким увесистым оружием в течение продолжительного времени, требовалась поистине выдающаяся сила, коей далеко не все дочери Лалады обладали, но северянки были народом особенным, очень кряжистым и могутным — этакими полукошками-полумедведицами (не будем тут учитывать отдельных представительниц с худыми ногами — это редкое исключение). Топорами этими «боевые медведицы» владели в совершенстве; ходили слухи, что одним ударом они могли разрубить пополам облачённого в броню всадника вместе с конём.             Наконец у противника затрубили боевые рога. Изготовилось и белогорское войско, все надели повязки и сделали по глотку отвара, а конные ратницы намазали отваром ещё и морды лошадям. Потихоньку был дан знак девам Лалады приступать к песнопениям в крепостях. И вот помчались передние конные отряды Орельца и Стжежимира на белогорское воинство, а впереди них катила волна отвратительного смрада. Это был неописуемо мерзкий запах, который даже не сравнишь ни с чем, не находилось ничего похожего на него. Он мгновенно проникал внутрь и словно сжимал нутро могучей рукой, всё содержимое неукротимо просилось наружу.             И всё же терпеть смрад было возможно благодаря повязкам с отваром. Запах хоть и пробивался через них, но его выворачивающая рвотная сила сокращалась в разы. Морщились белогорские воительницы, но оставались боеспособными, ни у кого не случалось неукротимой рвоты.             Конные копейщики Орельца налетели на ощетинившиеся копьями ряды пеших белогорских ратниц. Свою конницу Драгослава пока приберегала. Падали напоровшиеся на копья лошади, всадников кошки-воительницы рубили мечами и топорами. Сами тоже получали удары, но белогорская броня легко выдерживала и защищала своих носительниц.             Но вот содрогнулись дочери Лалады: глядь — а на них ползёт не человеческое воинство, а целое стадо огромных огнедышащих жаб! Каждая ростом с терем, глаза — как красные угольки, а языками они били, как копьями. Хоть и знали воительницы Драгославы, что это наваждение, что никаких чудовищ на самом деле нет, но даже от этих несуществующих тварей исходили волны обездвиживающего ужаса. Морозными кандалами он сковывал душу, и некоторые воительницы обмирали прямо посреди боя... И получали удары.             И вдруг со стороны родной белогорской земли донеслось нежное, ласковое и прекрасное пение слаженного хора. Не могло ни людское, ни кошачье ухо его услышать с такого расстояния: песня неслась на летящих завитках золотой сияющей волшбы. Узор простирался над белогорскими полками защитным пологом, светлая песня обнимала души и сердца, и пелось в ней о родной стороне, о солнышке красном, о соснах могучих, о ладушках любимых, которые ждали многих ратниц дома... Ручьями серебряными журчала песня, шелестела ладошками берёз, на лебединых крыльях летела над полем боя.             Каждого сердца песня коснулась, погладила тёплой материнской рукой, и сердцам стало легче. Никуда не делись чудовища, но уже не внушали такого ужаса, и не замирали воительницы, а продолжали сражаться. Удары приходилось наносить наугад, поскольку трудно было угадать в огромной жабе очертания настоящего вражеского воина.             Усилилась песня, новыми волнами золотого узора накатывала снова и снова, и у ратниц будто крылья за спиной раскидывались. Некоторые из них начали временами видеть настоящую картину, которая как бы прорывалась сквозь морок: не чудовище пузатое, а мчащийся конный воин с занесённым мечом или топором. Разглядев его, воительница вовремя уворачивалась и подрубала ноги коню. Дальше она могла разделаться с упавшим противником.             Ещё и ещё накатывали золотые волны песни. В сияющих завитках дышала любовь Лалады, нежность ушедших в Тихую Рощу предков и их благословение своим дочерям, внучкам, правнучкам... Вся Белогорская земля давала ратницам свою любовь, питала их силой и наделяла храбростью. Как струи тёплой воды из Тиши, обнимала она сердца, и чёрный налёт ужаса смывался с них, а завеса морока рвалась, точно ветхая тряпица.             Ни на миг не смолкала песня. Она нужна была воительницам, как воздух, без неё их сковал бы лёд ужаса, и противник мог бы их рубить беспрепятственно, не получая отпора. И всё же сражаться было в таких условиях непросто. Да, настоящая картинка прорывалась сквозь наваждение, но была непостоянной, и белогорским ратницам приходилось ловить эти мгновения. Можно сказать, они бились почти вслепую.             Повязки спасали от рвоты, но пробивавшийся сквозь них смрад лишал кошек возможности угадывать противника по запаху. Если от зрения в условиях морока было мало толку, то нюх мог бы отчасти помогать, вот только проклятая вонь заполонила всё, и стало невозможно разобрать ни человеческий, ни конский запах. Передовые полки сражались в сложнейших условиях. Настоящая картинка прорывалась на несколько мгновений — и снова на них наступали чудовищные жабы. Ткнёшь такую тварь мечом в лапу — а там пустой воздух. Лапа-то ненастоящая! Хорошо, если во вражеского воина наугад попадёшь, а вот от него схлопотать можно было ещё как. К счастью, белогорская броня берегла воительниц.             Драгослава отдала приказ лучницам зайти с боков и обстреливать врага. Мощно стреляли дальнобойные белогорские луки, смертоносным дождём улетали стрелы в глубину войска противника. Из-за морока трудно было определить где свои, где чужие, но лучницы пользовались мгновениями, когда наваждение прорывалось под натиском песни дев Лалады. Стрелы с тонкими шиловидными наконечниками вонзались сквозь любую кольчугу легко и заносили волшбу в рану на большую глубину, а вот более широкий наконечник взаимодействовал с кольчугой, волшба цепляла её частицы за собой и увлекала внутрь тела, нанося более обширное поражение.             А у певиц между тем сменился состав. Первая сотня ушла отдыхать и набираться сил, а на их место встали две сотни свежих служительниц Лалады. С удвоенной силой грянула песня, а матушка Благомила с помощницами, стоя на крепостной стене с раскинутыми руками, посылала волны волшбы в сторону сражающихся защитниц Белых гор. Сплошным узорчатым пологом, сияющей золотой пеленой летели завитки, простирались над осенней землёй, точно солнечные лучи. Именно там, где светлая волшба сталкивалась с наваждением, и случались прорывы, благодаря которым воительницы могли видеть действительность, а не жабий морок.             А между тем у морока появился ещё один враг, ещё один неустрашимый уничтожитель. По полю битвы скакала всадница на великолепном чёрном коне и в доспехах из воронёной стали. Кроме кольчужной рубашки она носила такие же штаны, а поверх брони на ней было надето что-то вроде чёрного безрукавного кафтана. Её руки до локтей защищали наручи, а плечи — латные наплечья. На её шлеме реял пучок чёрных конских волос.             Из притороченного к седлу мешка всадница черпала пригоршни серебристых зёрнышек и разбрасывала вокруг себя. Едва зёрнышко падало на землю, как из него тут же стремительно раскидывались плющевидные плети, на которых вскоре распускались крупные белые цветы, издававшие сильнейший сладкий аромат. Ни конскими копытами, ни оружием нельзя было повредить эти растения, ибо они явно имели колдовское происхождение.             Сладкий запах был для кошек-воительниц приятен, а вот у носителей колдовских подвесок он вызывал приступы неукротимого чиханья. Скрючившись, они падали на колени и исторгали из себя потоки отвратительной тягучей слизи.             — Сестрицы! — кричала всадница кошкам-воительницам. — Бейте чихунов! Они — источники наваждения!             — Ты кто? — спрашивали её те.             — Я на вашей стороне! — отвечала она.             Колдовские подвески работали только на живом носителе, питаясь его жизненной силой, а едва он падал замертво, сражённый оружием — и обереги становились бесполезными кусочками металла, прекращая распространять вокруг себя наваждение. Чихуны были хорошо заметны на бранном поле: вокруг них невольно образовывалось пустое пространство, потому что никому не хотелось попасть под фонтан соплеизвержения, и все старались держаться от них подальше. Сами они от беспрестанного мучительного чиханья становились буквально беспомощными и ничего не могли сделать для собственной защиты — хоть голыми руками их бери, чем и начали пользоваться белогорские воительницы. Носители подвесок падали один за другим, дыр в мороке становилось всё больше, всё чаще пробивалась сквозь наваждение настоящая картинка.             Драгославе тут же доложили об этой помощнице. Княгиня нахмурилась и сверкнула глазами:             — Это Гледа! Она — наша союзница, берегите её! — И добавила, качая головой: — Вот ведь неугомонная... Ещё не хватало, чтоб её белогорской стрелой зацепило!             Но Гледа была словно заговорённая: ни одна стрела не попадала ни в неё, ни в коня, все удивительным образом летели мимо. Она мчалась в самую гущу кровавой сечи, разбрасывая семена там, где морок стоял непроглядной стеной. Сладкий запах колдовских цветов даже перебивал и прогонял смрад.             — Вот ты где, негодяй!             Это наперерез Гледе скакал Орелец с обнажённым мечом. В отличие от Стжежимира, он не привык отсиживаться и наблюдать за сражением с безопасного расстояния, всегда сам водил своё войско в атаку и рубился наравне со всеми. Отважным и яростным он был воином, и все на него равнялись.             Сейчас он увидел и узнал своего оскорбителя и уничтожителя капищ, и его захлестнула волна мстительного безумия.             — Ты и тут делаешь своё вредительское дело, мерзавец! — проревел он, занося меч для удара. — Ну, сейчас ты мне ответишь и за капища, и за оскорбление!             Клинок ударился о клинок — Гледа отбила атаку.             — Ты о том ударе в лицо? — усмехнулась она, разворачивая коня для новой сшибки. — То было не оскорбление, а именно то обращение, которого ты заслуживаешь! Оскорбить можно только порядочного и честного человека, а у такой мрази, как ты, нет никакой чести!             Они бились верхом, и для каждого удара им приходилось съезжаться. Ещё в предыдущее их столкновение князь понял, что имеет дело с чрезвычайно сильным противником, и поэтому сейчас не погнушался никакими средствами, дабы увеличить свои шансы на победу. Он глумливо и издевательски бросил:             — Жаль, что я тогда не отдал твою девку своим воинам для забавы! Не успел калёным железом ей задницу прижечь, а надо было!             Гледа только стиснула зубы и сверкнула ледяной сталью в глазах. Напрасно Орелец пытался вывести её из себя: чувства никак не сказывались на силе её ударов и несгибаемой верности её руки. Напротив, она обрушила на князя такую мощную атаку, что клинок сломался у того в руке. Отбросив бесполезный обломок, Орелец схватился за боевой топор, притороченный к седлу коня.             От ударов, которые он обрушил на Гледу, обычный щит уже разлетелся бы в щепки, но княгиня прикрывалась тем самым щитом, которым её снабдил князь Ворон для защиты от ловушек на капищах. Топор со звоном отскакивал от него, не оставляя на нём даже малейшей зарубки.             — На свою погибель ты сюда пришёл, Орелец! — рыкнула Гледа. — Ты совсем ослеп, опутанный чарами своей советницы... И не понимаешь, что она вертит тобой, использует в своих чёрных целях!             — Не смей оскорблять мою советницу! Ещё одно слово — и я тебе язык вырежу! — рявкнул в ответ князь.             — Да, ослеп ты — не то слово, — сказала Гледа, закрываясь щитом от очередного удара топора. — Неужели совсем не узнаёшь меня? Забыл, как на смотре невест подошёл ко мне и спросил, отчего я печальная?             Князь на малую долю мгновения опешил, и Гледа воспользовалась этим, обрушив мощный удар меча на древко топора. Оно не выдержало и надломилось, топор пришёл в негодность. Наплевав на какие-либо законы честного поединка, оставшийся без оружия князь закричал:             — Ребята, на помощь!             К нему на подмогу уже мчались несколько воинов — кто с топором, кто с занесённым для удара мечом. Гледа, увидев такой оборот дела, отъехала немного назад, насколько позволяло бурлящее пространство ратного поля, и подняла своего коня в удивительно высоком прыжке над головами мчащихся на неё противников. Пролетая над ними, она успела одному из них всадить свой клинок в незащищённую шею.             — Приглядись получше, Орелец! — воскликнула она, когда копыта её коня коснулись земли. — Сорви пелену со своих глаз! Узри, с кем ты бьёшься! Ты осквернил брачные узы, утешившись с чародейкой, но это уже не трогает моего сердца. Ты — не тот человек, который брал меня в жёны, того человека больше нет. У меня больше нет мужа!             В глазах князя наконец мелькнуло понимание, но теплее и человечнее они от этого не стали. Сквозь ожесточённый оскал он прорычал:             — Так это ты?! Ну и что с того? У меня тоже больше нет жены! Она не только сама покинула меня, но и восстала против меня! На что ты рассчитываешь? Что я пожалею тебя? Как бы не так! Ты натворила достаточно, чтобы заслужить казнь! Ребята, убейте её! Изрубите на куски!             Но не так-то просто было убить Гледу. Когда её конь снова взвился в прыжке над головами воинов князя, задними копытами он зацепил одного из них и вышиб из седла, а другому княгиня всадила меч в глазницу. Она целилась в незащищённые части тела и метко попадала. Если князя она зачем-то до последнего щадила, то с его людьми не церемонилась. Каждый её удар неизменно увенчивался смертоносным успехом: один взмах меча — один убитый воин.             Тут на них обрушился новый дождь белогорских стрел. Под князем ранили коня, а оставшиеся противники Гледы безжизненно свесились со своих сёдел, сражённые наповал. Сама княгиня осталась невредима. Орелец успел соскочить с падающего животного, но его настигла холодная сталь — на сей раз беспощадная.             Насадив отрубленную голову князя на свой меч и высоко подняв над собой, Гледа поскакала по полю битвы.             — Ваш предводитель убит! — нёсся её хриплый, раскатистый рык, обращённый к воинам Орельца.             Её пытались достать из луков, но все стрелы летели мимо. Нырнув в проход, она очутилась в ставке Стжежимира и смело подъехала к нему, никем не останавливаемая.             — Уходи, пока с тобой не случилось того же самого, — сказала она негромко и веско, поблёскивая беспощадным и лютым, ледяным взором из-под надбровий богатого, украшенного золотым узором шлема.             На Стжежимира смотрели пустые и мёртвые глаза его свата, когда-то славного воина и могущественного правителя. Вот и всё, что осталось от него... Бренные останки, в которых уже не было ничего — ни капли той славной жизни, исполненной побед и свершений. Лишь череп, покрытый слоем бледной, обескровленной мёртвой плоти. На лице насаженной на меч головы навеки застыло выражение недоумения, которое настигло князя в миг гибели.             Княгиня Драгослава, сражавшаяся в первых рядах изрядно смятого, но не сдающегося Большого полка, получила ранение стрелой в бедро. Зазубренный наконечник вытащить было не так-то просто, поэтому она ограничилась тем, что отломила древко и привязала к ране примочку с водой из Тиши, которая хорошо снимала боль. Княгиня отважно и стойко продолжала сражаться, благо морок таял буквально на глазах: наваждение разгоняла песня, которая неслась на солнечных крыльях звуконосной волшбы, а носителей колдовских подвесок кошки-воительницы планомерно уничтожали. Несколько дружинниц бились плечом к плечу с княгиней, прикрывая и защищая её со спины.             — Государыня! — окликнули её. — Я к тебе не с пустыми руками.             Из прохода показалась Гледа верхом на своём могучем чёрном коне. Подношение её было весьма зловещим, но судьбоносным для битвы: она держала насаженную на меч голову князя Орельца.             — Сестрица Гледа! — воскликнула Драгослава, отбив несколько ударов и освободившись от наседавших на неё противников. — Вот это знатная добыча у тебя! Если тебя не затруднит, отнеси голову в мой шатёр... И умоляю, будь осторожна, берегись белогорского оружия!             — Не беспокойся за меня, государыня, у меня доспехи особенные, — усмехнулась Гледа. — При их создании не обошлось без одного известного тебе кудесника.             Не теряя драгоценного времени, она снова нырнула в проход. Княжеский шатёр охранялся дружинницами; почти все Старшие Сёстры участвовали в сражении, в ставке остались только две — самого почтенного возраста. Им Драгослава велела ждать знака и при необходимости повести в бой Запасной полк.             — У меня подарок для белогорской княгини, — объявила Гледа, подъезжая к шатру.             — Уж не сам ли князь Орелец головы лишился? Знатный дар! — приблизились к ней женщины-кошки. — А ты сама кто будешь, доблестная воительница?             Гледа назвалась, и Старшие Сёстры поклонились. Они также представились: одну звали Брячиславой, вторую — Знатой. А из шатра вдруг выбежала Калинка, одетая нарядно, как княжна — в подбитом соболем опашне и шапочке с меховым околышем, в шитых бисером и жемчугом сапожках. В ушах её висели серьги-тройчатки с алыми яхонтами. Увидев Гледу в окровавленных доспехах и с насаженной на меч мёртвой головой, она вскрикнула и застыла на месте.             Гледа спешилась и сперва отдала княжеским приближённым голову. Те приняли её на большое блюдо и разглядывали со всех сторон, а княгиня, сняв шлем и расправив смятые под ним волосы, подошла к девушке.             — Калинка, ты зачем здесь?             Та по-прежнему потрясённо смотрела на голову. Гледа скользнула пальцами по её щеке, ласково подцепила подбородок.             — Да, наказала я твоего обидчика, милая, — сказала она. — Того, кто тебя велел кнутами сечь и хотел калёным железом пытать... Он поплатился за это. И не только за это...             Калинка всхлипнула и обвила её шею цепкими объятиями.             — Я... Я жидкой природной силы тебе принесла, государыня... — Она достала из-под опашня булькающую фляжку.             — Благодарю тебя, милая. Это очень кстати, сила никогда не бывает лишней. — Гледа приникла к горлышку и сделала несколько глотков живительного средства.             — Месяц тебя дома не было... Истосковалось, изболелось по тебе моё сердечко, — шептала Калинка, а сама льнула всем телом, пылко прижималась к груди.             — Много дел было, голубка моя, — чуть устало вздохнула княгиня, обнимая её стан и ласково прижимая к себе. — Иди-ка ты домой, тут небезопасно, битва рядом... А я скоро вернусь, навещу тебя.             — Иль уже не любишь меня? Позабыла совсем? — заблестела девушка влажными глазами. — На дела ссылаешься, прочь гонишь...             Гледа сгребла её в объятия, уткнулась лбом в её лоб.             — Дурочка ты моя... Как я могу тебя позабыть, горлинка? Люблю и помню. А домой отсылаю, потому что уберечь хочу. Тут же сражение идёт... Стрела шальная прилетит или ещё что-то... Да мало ли! Не самое безопасное место тут для тебя, моя хорошая.             Тут у одной из Старших Сестёр вырвался возглас отвращения: из ноздри мёртвой головы вытекало нечто слизистое, серое и бесконечно длинное, свиваясь на блюде скользкими кишечными петлями. Оно уже заполнило собой едва ли не половину блюда, а ему всё конца не было. Вряд ли кто-то мог узнать в этом жирном, отъевшемся и разросшемся до чудовищных размеров существе маленького и тоненького червячка, которого Роинге когда-то подпустила к князю в опочивальню. Как этот зверюга вообще у него в голове помещался? Не иначе, большую часть мозга съел, а сам замещал собой сожранное. Может быть, именно он и отвечал за ту новую личность, которая пришла на смену прежней, да и в целом поддерживал в князе разум, потому что уцелевших остатков мозгового вещества было явно маловато, чтобы обладатель этой головы мог считаться человеком, а не бессловесной тварью, способной лишь к простейшему телесному существованию.             — Что застыли, сестрицы? — воскликнула Гледа. — Берите клинок белогорский да рубите гада!             Степенная седовласая Брячислава выхватила из ножен меч, подцепила остриём омерзительное существо и стряхнула его с блюда наземь, а потом нанесла несколько рубящих ударов. Куски червя ещё продолжали извиваться, и женщина-кошка, насаживая их на остриё, бросала в жаровню-треногу, около которой они грелись в этот зябкий осенний день. Огонь поглощал слизистую серую плоть существа, и та пенилась, пузырилась и таяла с тихим шипением.             — До последнего я щадила князя... Надеялась, что ещё можно вернуть ему прежний разум, отваром яснень-травы отпоить или ещё каким-то очистительным снадобьем исцелить, — горько и сурово сдвинув брови, молвила Гледа. — Но похоже, дело было безнадёжное. Эта тварь у него вместо мозга сидела... Видимо, без неё и он сам был бы уже не жилец. Я могла зарубить его ещё в тот раз, когда он Калинку схватил и велел сечь кнутами... Но что-то сдержало мою руку, не дало нанести смертельный удар, и я его пощадила. Теперь вижу — напрасно. А сейчас, когда мы с ним сшиблись на поле боя, я посмотрела в его глаза и увидела пустоту... Души в них уже не было. И я не стала более сдерживать руку.             Послышались кашляющие звуки: это Калинку тошнило. Впрочем, ничего, кроме чистой воды, из её желудка не изливалось: в чертоге князя Ворона она питалась жидкой природной силой, которой кудесник для разнообразия придавал вид яблок, черешен, пирогов.             — Моя ж ты горлинка... — Гледа подхватила девушку на руки и спросила, обращаясь к княжеским приближённым: — Сестрицы, где можно сию девицу устроить?             — Пожалуйте в мой шатёр, — гостеприимно предложила Брячислава.             На пальце у Калинки блестел новый перстень с росисто-прозрачным, радужно переливающимся камнем — очевидно, очередное творение князя Ворона. С его помощью очутившись близ поля битвы, девушка не растерялась и обратилась к женщинам-кошкам, находившимся около княжеского шатра; держалась она уверенно и учтиво, разговаривала изысканным языком, как высокообразованная особа (уже сказывались уроки князя Ворона), да ещё и одета была богато и нарядно, вот княжеские Старшие Сёстры невольно и приняли её за ровню себе, без вопросов разрешив дожидаться Гледы в шатре белогорской правительницы.             Гледа опустила Калинку на походную лежанку, застеленную бараньими шкурами, поднесла к её губам фляжку с природной силой и влила несколько глотков. Руки девушки обвивались с цепкой силой, шапочка упала с её головы, и Гледа гладила её по волосам. Их губы слились в нескольких кратких, но исступлённо-крепких поцелуях.             — Всё, родная моя, пора мне. А ты немедленно возвращайся домой.             Но Калинка льнула, цеплялась вьюнком, жадно блуждала по лицу княгини солёными от слёз губами.             — Не могу я домой... Я там от тревоги за тебя с ума сойду!             — Солнышко, я сказала — домой, — строже повторила Гледа, всё-таки отстранив её за плечи. — Битва идёт, не место тебе здесь!             А девушка вдруг ревниво припомнила:             — Государыня, ты сказала, что надеялась вернуть князю прежний разум... Что, и вернуться к нему, небось, хотела?             Гледа испустила длинный усталый вздох, покачала головой.             — Вернуться к нему, после того как он привёл на наше с ним брачное ложе Роинге и утешился с ней? О чём ты говоришь, милая? Ни о каком возвращении не могло быть и речи... А ложе я не разделю больше ни с кем... Ни с кем, кроме тебя, моя сладкая горлинка. — Гледа ещё раз впилась крепким поцелуем в губы Калинки, после чего мягко, но решительно высвободилась из объятий. — Мне пора. А ты — домой! Немедленно. За меня не бойся, я вернусь к тебе. Непременно вернусь.             С этими словами она стремительно покинула шатёр, вскочила в седло и снова устремилась в гущу битвы, чтобы продолжать делать своё дело. Впрочем, хватило и тех семян, которые она уже успела рассеять: благоухание широко распространилось по ратному полю, повергая носителей колдовских подвесок в неукротимый чих. Уже по всему белогорскому войску разлетелся клич: «Руби сопливых!» — и чихунов целенаправленно истребляли. Неоценимую пользу приносили благоухающие вьюнки, помогая выявлять тех, кто был источником наваждения. Несущий ужас оберег — совсем маленький, незаметный под одеждой и доспехами, как его обнаружить? А вот так... Его носитель сам себя выдавал, нюхнув рокового цветочного аромата.             Гибель Орельца вышибла у его воинов почву из-под ног. Они сперва пытались мстить за своего князя, но их неумолимо теснило наступающее белогорское воинство. Княжеские воеводы ввели в бой резерв, но пользы это уже не принесло. В битву вступила белогорская конница Запасного полка, а также пеший полк северянок с их чудовищными топорами.             А Стжежимир... В самый разгар битвы он предательски велел своему войску отступать. Чутьё ему подсказывало, что дело пропащее, а гибнуть зазря ему совсем не хотелось. Союзные обязательства перед сватом? Орелец был мёртв — какие уж тут обязательства, больше не перед кем ответ держать... А значит, можно и сбежать под шумок, спасая свою шкуру. Стжежимир всякое повидал на своём веку и вовсе не был впечатлительным неженкой, но отрубленная голова князя Воронецкого жуткой картинкой так и стояла у него перед глазами, а холодный рокочущий голос той всадницы с лютыми глазами всё ещё отдавался в его ушах: «Уходи, пока с тобой не случилось того же самого». Нет, тут не золотом и белогорскими богатствами пахло, тут пахло погибелью. При всём своём корыстолюбии князь ляшевитов был не готов положить своё войско до последнего бойца на этом поле.             Видя отход ляшевитов, воронецкие воины совсем отчаялись. Хоть и большое войско Орелец собрал, да не в численности было дело, а в том, что кошки, вопреки всем колдовским козням Роинге, начали сражаться в полную силу. А силушка та была ещё какая! Выражаясь откровенно и грубо, драли воронецкому войску задницу, и драли крепко, а северянки так вообще — чудовища с топорами. В целом жительницы белогорского Севера обладали выдержанным, спокойным нравом, но попробуй-ка с ними на поле битвы переведаться — костей не соберёшь. Скакал всадник, северянка топором махнула — и дальше скакали уже две половины всадника.             Драгослава тем временем ненадолго заглянула в свой шатёр, чтобы вынуть наконечник стрелы и как следует обработать рану. Застрял он глубоко и крепко, поэтому пришлось делать широкий разрез, чтобы его достать. На рану непрерывной струйкой лили обезболивающую воду из Тиши, остро заточенный нож рассекал плоть; княгиня держалась стойко, стискивая зубы, а когда наконечник показался, с облегчением выдохнула. В рану положили немного тихорощенского мёда, сверху накрыли примочкой с целебной подземной водой и завершили обработку тщательной перевязкой. В ушивании раны не было необходимости: уже спустя день-другой от неё останется едва заметный шрам.             Во рту сильно сушило, и Драгослава вволю напилась белогорской ключевой воды, которую ей быстро доставила дружинница, нырнув в проход и вернувшись с полным ковшиком. Основательно утолив жажду, остатками княгиня умылась, а потом разглядела голову Орельца, лежавшую на блюде. Дружинницы доложили ей об омерзительном существе, выползшем из ноздри и уже уничтоженном Старшей Сестрой Брячиславой.             — И что, велика ли была сия тварь? — поморщившись, спросила Драгослава.             — Да пожалуй, коли гадину целиком в голову уложить, в черепе не так много места и останется, — последовал честный ответ.             — Вот тебе и правитель... без мозгов, — хмыкнула Драгослава.             Также княгине доложили, что в полевой лечебнице трудится девица, назвавшаяся ученицей князя Ворона, и что она проявляет себя как весьма искусная врачевательница. Драгослава немедленно устремилась в лечебницу, чтобы взглянуть на эту помощницу и познакомиться с ней.             Лечебница располагалась на удалённом и безопасном расстоянии от места битвы. Не все кошки-воительницы уходили с ратного поля, получив рану; часто они продолжали сражаться, превозмогая боль, но если ранение оказывалось тяжёлым, приходилось звать на помощь. У каждой белогорской ратницы висел на шее свисток, которым она могла призвать к себе целительниц, если сама не могла передвигаться. Звук этого свистка людское ухо не воспринимало, а кошки могли слышать на большом расстоянии. Целительницы также носили доспехи и оружие, но их главной задачей на поле битвы была помощь раненым. От обычных ратниц их отличали белые еловцы — флажки на островерхих шлемах.             Особенно много ранений белогорянки получали в самом начале сражения, когда наваждение висело густой пеленой и не позволяло толком видеть настоящую картину действительности; самыми опасными были повреждения лица, шеи и горла. Бармица шлема не всегда прикрывала шею спереди, и вражеское оружие могло достать это уязвимое место. Если же меч либо стрела вонзались в глазницу и проникали глубоко в череп, это почти всегда влекло за собой быструю гибель. Впрочем, не во всех случаях ранения лица оказывались смертельными, иногда повреждения были поверхностными, и тогда своевременная помощь врачевательниц оказывала своё спасительное действие. Нередко встречались ранения ног, а на туловищах кошек-воительниц чаще всего оказывались только ушибы разной степени тяжести: белогорская кольчуга защищала даже от сокрушительных ударов боевого топора.             Увы, в случае очень сильного оглушающего удара по голове белогорская ратница могла остаться лежать на поле битвы. Шлем выдерживал и удары меча, и от топора спасал, волшба даже смягчала последствия, делая сотрясение не таким тяжёлым, но если удар был чрезвычайно сильным, воительница могла и лишиться сознания. И это представляло для неё очень большую опасность, так как её, лежащую на земле, могли затоптать конскими копытами всадники. Но если она оказывалась погребена под телами раненых и убитых, это обстоятельство могло стать для неё спасительным.             Лечебница представляла собой лагерь из двух сотен больших шатров, в которых целительницы оказывали помощь раненым. После обработки и первичного лечения раненая переправлялась через проход в Белые горы, а её место освобождалось для следующей ратницы. Целительницы трудились не покладая рук, ставя на место сломанные кости, останавливая кровотечения и очищая раны от чёрной заразы, пропитавшей не только всю Воронецкую землю, но и обильно загрязнявшую оружие вражеских воинов. Отвар яснень-травы, вода из Тиши и тихорощенский мёд были главными целительными и очистительными средствами, а также сила Лалады, струившаяся из рук врачевательниц.             Девушку, о которой шла речь в докладе, Драгослава нашла склонившейся над раненной в лицо ратницей. Воительница лежала на деревянном столе и негромко, протяжно стонала; целительница-кошка уже удалила ей вытекший глаз и обработала рану мёдом, отваром яснень-травы и водой из Тиши, а девушка накладывала золотисто мерцающими нитками очень тонкий и опрятный шов. Рукава её рубашки были закатаны, на плечах висел внакидку опашень, янтарного цвета коса падала ей на спину, а своими маленькими и тонкими пальчиками она ласково и бережно трудилась над раной, приговаривая:             — Потерпи, моя хорошая! Потерпи, родненькая!             Ратница была в сознании. Кошка-целительница вливала в область раны могучий поток света Лалады, а мерцающие нитки ложились крошечными стежочками. Пальчики девушки были перепачканы кровью, но она неутомимо и бесстрашно трудилась.             — Вот так, и совсем не больно, — приговаривала она. — Сейчас ниточкой всё зашьём, а как только рана заживёт, шов сам растает и впитается, его и снимать не надобно. Да ещё и сама ниточка целебная, так что совсем скоро здорова будешь, сестрица.             — Что за ниточки такие чудесные? — подойдя, спросила Драгослава.             Девушка вскинула на неё спокойный голубоглазый взгляд. Белогорскую княгиню она в лицо не знала, поэтому ответила кратко, без поклона и без особого почтения:             — Это целебные нитки, которые мне дал мой наставник.             Кошка-целительница шепнула ей что-то, и девушка выпрямилась.             — Ох, прости, государыня, — проговорила она смущённо. — Не признала тебя.             — Трудись, трудись, девица, — улыбнулась княгиня. — Не трать драгоценного времени на учтивости, делай своё целительное дело без помех, а на меня не обращай внимания. Скажи только, как звать тебя?             — Калинка я, государыня, — ответила девушка. — Великой целительницей я себя не считаю, но мой наставник, князь Ворон, меня кое-чему полезному обучил.             — Неоценимую помощь нам оказал твой наставник, милая Калинка, — молвила Драгослава. — Теперь вот ещё и тебя послал...             — Да он меня и не посылал... Я сама, — с порозовевшими от смущения щеками ответила Калинка. — По зову сердца.             — Ах, вон оно что! — понимающе улыбнулась княгиня. — Ну что ж, работай, умница моя, не буду тебя более отвлекать. Любая помощь для нас важна и бесценна.             Увы, глаз воительница потеряла, но осталась жива. Для дальнейшего исцеления её переправили в Белые горы, а на деревянный стол положили следующую ратницу с глубоко застрявшим в бедре наконечником стрелы. Его коварство состояло в том, что он не закреплялся жёстко на древке и оставался в ране при попытке вытащить стрелу, а чёрная зараза, которой он был загрязнён, вызывала обездвиживающую слабость в ноге, поэтому кошка-воительница не могла продолжать сражаться. Сильное кровотечение говорило о повреждении крупного сосуда. В рану первым делом влили отвар яснень-травы, затем чуть выше передавили ногу жгутом. Вымыв водой из Тиши руки, а также тонкий и небольшой, но острый нож, Калинка сделала разрез, после чего двумя стальными крючками с подвешенными к ним грузами расширила рану. Повреждённый сосуд она нашла весьма быстро и дотронулась до него кончиком своего изящного пальца. Из пальца упал яркий лучик света, под которым сосуд начал буквально на глазах восстанавливать свою целостность.             Кошка-целительница в это время также не бездействовала, вливая в рану поток света Лалады. Самое опасное кровотечение остановилось под воздействием чудотворного пальчика девушки, а всю остальную целительскую работу делал свет Лалады. Вода из Тиши глубоко очищала рану, уничтожая малейшие частицы какого бы то ни было заражения.             — Ты сильно скромничаешь, если не называешь себя великой целительницей, — проговорила Драгослава, наблюдавшая за действиями обеих врачевательниц.             — Мой наставник подарил мне немного своей силы, — ответила Калинка. — Столько, сколько я смогла воспринять. По его словам, моя воспринимающая способность не очень велика, но на кудесницу средней руки я потяну.             — И вот это ты называешь «средней рукой»?! — потрясённо воскликнула княгиня.             — По сравнению с искусством моего наставника это весьма посредственная волшба, — улыбнулась Калинка. — Кроме того, я только учусь ею пользоваться. Я пока не готовая кудесница, мне ещё многое предстоит освоить.             Воительница между тем начала ощущать восстановление подвижности в своей ноге. Длинный разрез Калинка зашила своими чудо-нитками, после чего на рану была наложена примочка с водой из Тиши. Этой же водицей раненую кошку-воительницу обильно напоили, чтобы силы и здравие быстрее к ней возвращались.             Драгослава вернулась в свой шатёр и села на лежанку. Вода из Тиши хорошо обезболивала рану, княгиня чувствовала себя хорошо — хоть снова в бой возвращайся... Но если снова ринуться в сечу, существовала опасность, что рана могла открыться, а кровотечение усилиться. Целительницы не советовали Драгославе возвращаться на ратное поле, там и без неё было кому рубиться. К ней мчались с докладами вестовые, она отдавала приказы; белогорские полки перешли в решительное наступление на всех участках сражения, что не могло не воодушевлять.