38. Решающая схватка. Неисцелимая рана и озеро Небесный Глаз
8 апреля 2023 г., 17:34
Едва до слуха Роинге донеслись первые звуки песни дев Лалады, её голову пронзило ужасной сверлящей болью. Сколько ни пыталась она закрыть или заткнуть уши, проклятая песня всё равно просачивалась внутрь и терзала её.
— Прочь! Везите меня прочь! — рычала она, страдальчески морщась. — Прочь отсюда, мне невыносимо здесь находиться!
Повозка тронулась, увозя её прочь от поля битвы. Чародейка, откинувшись на спинку сиденья и обливаясь ручьями пота, подгоняла сквозь зубы:
— Быстрее, быстрее! Что вы плетётесь, как улитки?!
Она попыталась создать звуконепроницаемый кокон, но тут же отказалась от этой затеи: на него требовалось слишком много сил. Всё ещё шла закачка энергии с капищ, Роинге копила в себе наибольший возможный заряд, чтобы схлестнуться наконец с сестрой и уничтожить её. Чародейка чувствовала: именно в ней, в Изенфред, таилась главная опасность. Битва... Плевать на битву, пусть Орелец со сватом выпутываются, как могут, всем необходимым для победы она их снабдила, и если они не сумеют её помощью должным образом воспользоваться — что ж, тем хуже для них. Её же единственной целью и задачей была схватка с сестрой.
А для этой схватки требовалось ох как много сил... Роинге буквально ничем не могла заниматься, пока закачка силы с капищ не завершится. Нельзя было отвлекаться ни на что, только поглощать и поглощать. Она даже не могла позволить себе создать кокон, защищающий её от невыносимого, терзающего завывания, которое неслось со стороны Белых гор. Ничего прекрасного Роинге в нём не находила, от этой песни в её мозг будто вонзались сотни раскалённых иголок. Создание кокона — слишком затратно, все силы ей требовались на борьбу с Изенфред, ни капельки из этого запаса она не могла потратить на что-то второстепенное.
Поэтому и гнала Роинге свою повозку прочь, всё дальше и дальше от поля боя, надеясь хотя бы расстоянием ослабить мучительное воздействие песни. Но это оказалось не так-то просто: звук доносила особая волшба, для которой, похоже, расстояние не имело значения. Золотой узор летел так же свободно, как лучи света.
— Светоносный Отец, помоги мне, — сквозь стиснутые зубы умоляла жрица.
Видимо, её мольба дошла туда, куда нужно, потому что она почувствовала себя лучше, боль ослабела, хотя до конца не исчезла. Но её уже хотя бы стало можно переносить без стона. Ах, как хотелось ей шарахнуть ответной сокрушительной волной смертоносной волшбы по этим проклятым певицам! Могучей, убийственной, ледяной и тёмной глыбой накатить по ним, чтобы заткнулись навеки... Но она не могла, не могла! Каждая капля накопленной силы имела значение, всё должно было пойти на самую главную и решающую битву.
Временами она жалела, что пустилась в этот путь в одиночку. Но большим количеством единомышленниц она не располагала, верных ей сестёр в её обители было всего тридцать пять. И они ждали от неё знака, когда настанет пора для рождения телесной оболочки Светоносного Отца; в этот миг им следовало начать службу, дабы помочь повелителю благополучно воплотиться. Для этого требовались магические усилия всей обители, ведь луч-проводник, по которому повелителю предстояло спуститься на землю, должен быть чрезвычайно мощным. Это не обычная душа, а огромная, просто ослепительная божественная сущность, и ей требовался соответствующий луч, который мог её выдержать. Что могло случиться, если пропускной способности луча не хватит? Да катастрофа могла случиться! И саму Роинге, и её сестёр-сообщниц разнесёт, распылит на мельчайшие частицы этой колоссальной, непомерно могучей энергией, их тела и души просто испарятся. Вот каково было несравненное величие их повелителя... Однако при всей своей неимоверной силе он не мог сам пробраться в этот мир. В далёкие незапамятные времена, когда Светоносного Отца изгнали отсюда, он утратил способность проникать в Явь и свободно действовать в ней, поэтому ему требовалась помощь жриц. А после воплощения всё должно было, разумеется, пойти как по маслу. Вот уж тогда повелитель разгуляется! За всё отплатит сёстрам-богиням... И за то давнее горькое поражение, и за нестерпимое унижение, и за позорное изгнание. Конечно, воплотиться в телесной оболочке предстояло только части его энергии, но через эту часть и всё целое получит доступ к Яви и сможет беспрепятственно орудовать в ней, наводя свои порядки. А затем можно будет наплодить ещё несколько оболочек, и они станут царями этого мира, и вот тогда настанет безупречный (с точки зрения Светоносного Отца) порядок. Придёт Его Сиятельное Царствие — венец и торжество Его Божественного Существования. Об этой долгожданной эпохе Роинге пока только грезила в своих мечтах, с благоговейным трепетом устремляя в будущее свои помыслы. Она должна сделать всё возможное и невозможное, чтобы оно настало!
Казалось ли Роинге временами, что она взвалила на себя непосильную ношу? Но ведь Светоносный Отец избрал именно её как самую преданную, самую искусную из своих последовательниц, а потому ей была поручена наиболее ответственная часть задания: подготовить почву и создать телесную оболочку. С подготовкой почвы Роинге справилась отлично: заражение Воронецкой земли «грязью из-под ногтей» она устроила на столетия вперёд, а вот Великое Дитя находилось под угрозой из-за сестрицы. Участие Изенфред было обязательным условием Властительницы Хротэрме, и пришлось взять её с собой в Явь. Роинге рассчитывала, что если от сестры не будет особенной пользы, то и вреда большого тоже не выйдет, что в любой миг ей не составит труда избавиться от ненужной напарницы... Но всё получилось не совсем так, как чародейка предполагала. Далеко не такой уж безвредной оказалась Изенфред, а ещё — невероятно живучей.
Роинге была уверена, что после того удара кинжалом выжить не мог никто, ни одно живое существо на свете. В клинке, разумеется, содержалась убийственная волшба, которая уничтожала тело полностью, даже если само ранение как таковое окажется не смертельным. Изенфред была обречена на гибель, просто обречена! Как, КАК (тут Веснянка могла бы засмеяться) сестрица могла оказаться живой?!
Не знала чародейка, что смертоносная волшба всё-таки сделала своё чёрное дело, что живым и нетронутым осталось только сердце сестры. Вот из него-то богиня недр Огунь и возродила для своей новой дочери телесную оболочку, в которую потом вселилась её уцелевшая душа. Что же спасло сердце, какая удивительная сила? На этот вопрос, наверно, могла бы ответить Косана, чьё сердце неутомимо билось в столь же горячем ответном чувстве.
Любви Роинге не знала и презирала все эти «проявления слабости», коими она считала любые чувства, не относящиеся напрямую к служению Великой Цели. Чувства обременяли, ослепляли, мешали работе разума. Их следовало держать под железным сапогом, иначе — жди беды. В какой-то мере это оказалось правдой: ведь что, как не эти презренные чувства, руководило сестрой, когда она ночами выбиралась через окно на свидания к своей ненаглядной княжне? Что, как не любовь, спасло её сердце от разрушения? И теперь беда действительно была готова разразиться, вот только грозила эта беда не самой Изенфред, а Роинге и вынашиваемому ей драгоценному плоду. Вот потому-то чародейка и считала, что чувства — это не что иное, как слабость, уязвимость. А уязвимости — это входные ворота для разного рода неприятностей, помех и бед. И настолько они коварны, что могут вредить даже косвенно, через окружающих: ведь сама-то Роинге, искоренившая в себе малейшие чувственные излишества, была безупречна, как высеченная из глыбы льда статуя, а Изенфред — просто рассадник пороков!.. Чувства сестру буквально поработили, она шла у них на поводу, и вот к чему всё это привело! От невоздержанности Изенфред неприятности расхлёбывать приходилось Роинге. Вот какова вредоносная сила чувств!
Чародейка презирала влюблённых, считая их умалишёнными. Больные, слабые существа, крайне ненадёжные и не дружащие с разумом. Её бы воля — она всех этих жалких червяков истребляла бы, а право на жизнь оставила бы только тем, кто безукоризненно владеет собой и руководствуется исключительно разумом. «Я живу ради любви...», «любовь — главная ценность в жизни» — тьфу! Сопливо-слащавая дребедень, бред разжиженных, ни на что не годных мозгов. Впрочем, безупречное общество приверженцев разума — недостижимый идеал, такого будущего просто не могло настать в этом мире. Здесь всегда будет место гибельным страстям, они здесь цветут махровым цветом. А с другой стороны, страсти — это ведь рычаги управления людишками, многие из которых ради удовлетворения своих вожделений готовы пойти буквально на всё; это их движущая сила, их способ существования, и глупо было бы этим не воспользоваться. Так что наиболее жизнеспособная и рабочая модель общества — это подверженное страстям ведомое большинство и верхушка, лишённая этих вредных слабостей, но знающая, как управлять нижестоящими слоями, используя их уязвимости. К такой верхушке Роинге причисляла себя и своих единомышленников.
Всё дальше и дальше уносила чародейку повозка от поля битвы, но от проникающей в мозг и впивающейся в него гадкими болезненными шипами песни убежать не удавалось. Увеличение расстояния помогало слабо, и Роинге оставалось только скрежетать зубами и направлять мольбы о помощи своему повелителю. Он давал ей силы переносить страдания, но совсем от них не избавлял. Порывшись в сундуке, Роинге отыскала склянку с болеутоляющим снадобьем и приняла его; спустя некоторое время ей немного полегчало, но полного исцеления всё-таки не настало. Ей приходилось терпеть эти несносные, безумно раздражающие зубчики, которые, как ей казалось, царапали её мозговые извилины. Она могла бы одним махом от них избавиться, воздвигнув вокруг себя непроницаемый защитный кокон, но сейчас такая непозволительная роскошь была недопустима. Если хотя бы малой капли силы не хватит — всё пропало, а она не могла так рисковать.
А тем временем из угрюмо-серого, свинцового подбрюшья туч повеяло зимним холодом, полетели хлопья снега. Это был довольно ранний снегопад для этой местности, но всё ещё могло растаять, а устойчивому снежному покрову предстояло воцариться не раньше начала первого зимнего месяца. Под мерное покачивание повозки Роинге задремала, немного согретая расслабляющим действием болеутоляющего снадобья, но внезапная остановка резко вытряхнула её из уютных объятий дрёмы.
— В чём дело? — раздражённо крикнула она вознице. — Почему мы стоим?
Ответом была зловещая, звенящая тишина. На Роинге мощно навалилось какое-то давящее ощущение, и вместе с тем она чувствовала кожей огненный жар... Чародейка мгновенно узнала это сочетание: оно выдавало близкое присутствие сестрицы. Изенфред пожаловала собственной персоной! Роинге не ожидала встречи так скоро, но коль уж она случилась, времени терять не следовало. За считанные доли мгновения чародейка взбодрилась, привела себя в боевую готовность, оценила накопленный запас силы... Почти! Почти успела, не хватало всего какой-то капельки, но приходилось довольствоваться тем, что было в наличии. Искорки заиграли на кончиках её пальцев, и она, толкнув ногой дверцу повозки, выскочила наружу — со звериным лютым взглядом и волчьим оскалом, готовая к бою.
Её взгляду предстало кровавое зрелище: обезглавленный возница свесился со своего сиденья, а его голова с застывшим в глазах ужасом валялась в жухлой осенней траве неподалёку; отряд охраны, который следовал за чародейкой, весь лежал порубленный, кони с опустевшими сёдлами разбежались, а некоторые в страхе метались по полю, нося на себе нижние обрубки своих седоков... Та же участь постигла двоих псов-воспитанников, следовавших за своей госпожой. Тела были словно исполинским топором рассечены, причём с удивительно ровными срезами, выполненными в один мощный, убийственный удар. Что за чудовищное лезвие над ними поработало?!
И это лезвие вдруг заговорило.
— Здравствуй, сестрёнка. Вот мы с тобой и встретились, — гулко пророкотал голос, исполненный тяжёлой, твёрдой и непреклонной силы. Пожалуй, так могла звучать огромная стальная глыба при ударе по ней; нутро содрогалось от этого звука, охваченное гулом и металлическим стоном.
Роинге резко обернулась и увидела перед собой воительницу в сияющих белогорских доспехах, но это была не женщина-кошка. На чародейку из-под надбровий островерхого шлема смотрели удивительные глаза с живыми, дышащими и пляшущими отблесками золотого пламени внутри, а от стройной и сильной, подтянутой фигуры веяло таким жаром, что Роинге мгновенно вспотела. Лицо воительницы напоминало предгрозовое небо, но не по своему цвету, а по ощущению жутковатого, тревожного света, каким солнце сквозь просвет между свинцовыми животами туч озаряет землю. Вот-вот разразится неукротимая буря, и вся природа готова к этому, всё трепещет, всё ждёт порывов безумного ветра и вспышек молний... Вот таким светом сияли эти глаза, огненные и беспощадные, не обещающие чародейке ничего хорошего. Однако сколько ни вглядывалась она в это красивое и грозное лицо, которому наносник шлема придавал воинственный и внушительный вид, знакомым оно ей не казалось.
— Изенфред? Это ты? — спросила Роинге, а сама чуть напружинила колени и приготовилась в любой миг отражать нападение.
— Это моё старое имя, — ответила воительница. — После перерождения в чреве богини Огуни меня зовут Огнемирой. Но ты можешь звать как угодно, это уже не имеет значения.
— Огунь, — пробормотала Роинге. — Это здешнее божество земных недр? Так вот оно что... Вот откуда этот жар!
— Именно, — кивнула неузнаваемо изменившаяся сестра. — Под водопадом, который ты избрала как место для моего убийства, расположен вход в недра. Матушка Огунь переплавила меня и наделила своей силой, а также научила, как создать оружие для твоего уничтожения. И я его создала. Ни тебе, ни твоему повелителю нет места в этом мире! Готовься к смерти, сестрёнка. — Огненноглазая воительница бросила взгляд на выступающий под кафтаном живот Роинге, усмехнулась. — Вижу, ты в тягости... Какую бы тварь ты ни носила в своём чреве, ей тоже нечего здесь делать. Ты не пощадила меня, потому и мне тебя с твоим отродьем жалеть незачем.
— Это мы ещё посмотрим, сестрица, кому из нас к погибели готовиться! — рыкнула Роинге.
Её рёв с каждым словом становился всё страшнее и чудовищнее, а по телу пробегали извилистые голубоватые молнии. Она на глазах преображалась, росла в размерах, её руки превращались в чешуйчатые лапы, лицо становилось зубастой мордой, сзади отрос длинный хвост с жёстким гребнем, а за спиной раскинулись широкие и могучие, как паруса, кожистые крылья. Над Огнемирой реял огромный ящер, покрытый сверкающей бронёй, и она обнажила Меч Трёх Богинь, который сразу осветил хмурое, занавешенное снегопадом пространство солнечно-ярким сиянием.
Едва его лучи коснулись чешуйчатых боков и брюха дракона, как с крылатым ящером начали происходить странные перемены. Изящные и сильные когтистые лапы вдруг раздулись, стали толстыми и пупырчатыми, стройное, длинное и поджарое тело обзавелось огромным водянисто-дряблым брюхом и круглыми боками, вытянутая морда приобрела более плоские и тупые очертания, хотя некая драконоподобность в ней ещё оставалась. Увидев эти перемены в себе, чудовищная жаба разинула пасть и издала разгневанный... нет, не рёв, а утробное и раскатистое «ква-а-а», от могучей силы которого Огнемира едва не оглохла.
А вот крылья не успели измениться в соответствии с новым телосложением чудовища, их размаха явно не хватало, чтобы удержать жабу в воздухе, и она тяжело плюхнулась, вызвав такую волну содрогания земной тверди, что её почувствовали даже воины на далёком поле битвы. Конечно, Огнемиру она своим пузом не задавила: та успела вовремя отскочить. Буйствуя в своём бешенстве, жаба раскачивалась всем своим грузным телом, пытаясь встать на задние лапы. Меч Трёх Богинь сиял, и исполинская тварь отбрасывала тень, в которой читатель мог бы узнать очертания тираннозавра.
Впрочем, боевого настроя и страстного намерения уничтожить Огнемиру у чародейки было предостаточно хоть в драконьем, хоть в жабьем виде. Конечно, дракон был великолепен и грозен, а жаба смотрелась нелепо и неповоротливо, но на боевых качествах облик не особенно отразился. Разинутая пасть чудовища изрыгнула смертоносное колдовское пламя, пытаясь сжечь Огнемиру, но та в мгновение ока очутилась позади жабы, взбежала по лесенке из сияющей волшбы и занесла для удара свой меч. Да, дракон был бы гораздо более гибким и проворным в схватке, но и жаба старалась шевелиться. Она отпрыгнула, снова создав землетрясение, а струя убийственного пламени изверглась у неё из задницы. А что? Быстро разворачиваться такой грузной туше было трудновато, поэтому некоторая неповоротливость восполнялась наличием как переднего, так и заднего огнемёта.
Огнемира метнула в жабу вращающуюся загогулину из волшбы — именно от такого оружия и пала вся охрана Роинге. Во время учебного боя в крепости Еловая Гора эти загогулины не наносили ран кошкам-пограничницам, а только сшибали их с ног, но сейчас Огнемира вложила в волшбу всю возможную смертоносную силу. Однако всё оказалось бы слишком просто, если бы удар сразу достиг своей цели; загогулина отскочила прочь, натолкнувшись на незримый щит вокруг чудовища, и поразила землю, оставив на ней опалённый участок. К струям огня жаба добавила убийственные молнии, которые она швыряла в Огнемиру передними лапами. Та еле успевала уворачиваться. Она оказалась очень вёрткой противницей и с помощью островков волшбы буквально летала по воздуху, как комар... Что ж, такое сравнение явно просило применения жабой ещё одного её оружия — длинного липкого языка. Используя огонь, молнии и язык, она не подпускала к себе Огнемиру на расстояние удара мечом, а от метательной волшбы её спасал невидимый щит.
Начало поединка показало, что, несмотря на разительно отличающиеся размеры, боевые возможности у двух противниц примерно равные, а значит, схватка могла затянуться надолго. Дабы кто-то из них одержал наконец победу, следовало предпринять что-то более решительное и серьёзное, нежели безуспешное перебрасывание волшбой и молниями. Разумеется, чародейка не замедлила применить крайне действенный и смертоносный колдовской приём — остановку сердца на расстоянии. Там у сестры стоял зеркальный щит, но теперь Роинге рассчитывала, что ей хватит сил его пробить. Должно было хватить, ведь она столько дней подряд закачивала в себя энергию с капищ! Она напиталась и переполнилась ею, как насосавшийся крови клещ, и та уже буквально просилась наружу, умоляла вложить её в решающий и сокрушительный удар, и чародейка с мстительным и злобным удовольствием сделала это. Сосредоточившись, она разом выпустила в сестру весь накопленный заряд...
Огнемира в это время взметнулась на островок из волшбы с занесённым мечом, и страшный, жгучий луч ударил ей в грудь. Разошлись под его ударом светлые завитки поставленной матушкой Благомилой доброй защиты, и пробил её луч, как стрела с шиловидным наконечником пробивает кольчугу... Мертвящим, ядовитым шипом вонзилась боль в сердце дочери Огуни, и пошатнулась она на своей опоре из волшбы, и ослабела её рука с выкованным ею судьбоносным клинком. Разжалась ладонь, крепко державшая рукоять, и меч начал падать...
Роинге-жаба провожала его падение торжествующим взглядом ненавидящих круглых глаз, но в этот миг в их зрачках отразились маленькие серебристые искорки, которые выросли до машущей крыльями светлой птицы. А в это время жаба отражалась в зрачках Драгославы, которая сидела в кабине вранолёта и с яростным оскалом кошачьих клыков выпускала по чудовищу очереди из сгустков волшбы.
Белогорская княгиня, ощутив сердцем сильную тревогу за названную сестру, последовала за его зовом к ней на подмогу, наплевав на собственную рану. Чуть заметный шрам от надреза на ладони, который остался после обряда, горел и бился вместе с сердцем, звал: «На помощь, на помощь! Сестре грозит беда!» Светлой искоркой в её душе вспыхнуло: а может, вранолёт ещё удастся воскресить? Может, он не безнадёжно сломан? Княгиня перенеслась к нему через проход, и... предчувствие не обмануло! Творение князя Ворона стояло на том же самом месте, где они с Огнемирой его оставили после той сокрушительной грозы, и оказалось вполне исправным, а на пелене волшбы его лобового окна светилась надпись: «Самовосстановление завершено. Устройство готово к работе. Боевой заряд: две с половиной тысячи выстрелов».
— Да ты ж моя пташка родная! — со слезами радости вскричала Драгослава, расцеловала и погладила серебристый бок летательного устройства. — Живая, умница моя!
Времени было в обрез. Княгиня свернула вранолёт в двенадцатигранник и перенеслась через проход к Огнемире, которая сражалась с чудовищной жабой. И помощь ей явно требовалась.
— Я иду, сестрёнка! — И княгиня бросила двенадцатигранник в развёртывание.
Вранолёт был уже в воздухе, когда луч поразил сердце дочери Огуни; раненая нога не позволяла Драгославе сражаться с мечом в руках, а вот поливать исполинское чудовище очередями сияющих сгустков волшбы из обоих орудий вранолёта она вполне могла.
Роинге, истратившая на удар по Огнемире весь заряд накопленной силы, уже не могла поддерживать невидимый щит, и в огромную жабью тушу начали вонзаться жалящие «светлячки», оставляя в коже дымящиеся и тлеющие угольно-красным светом дырочки. Один из сгустков угодил в падающий из руки Огнемиры меч, и тот, загудев и полыхнув ослепительной вспышкой, вдруг сам собой взлетел, а его владелица рухнула в кабину вранолёта, пробив своим телом пелену волшбы. Пелена тут же восстановилась, а княгиня сказала:
— Ничего, сестрёнка... Почешешься немного — и пройдёт. Главное — чтобы ты была жива, моя родная.
Одной рукой управляя вранолётом, второй она пощупала на шее Огнемиры сердцебиение. Сердце билось медленно и слабо, с перебоями, но всё ещё служило дочери Огуни.
В это время Меч Трёх Богинь, от попадания сгустка волшбы обретший способность самостоятельно летать, без какого-либо участия направляющей его руки устремился к цели. Израсходовавшая все силы Роинге ничего не успела сделать — клинок вонзился в жабье тело по самую рукоятку. Огромное чудовище заискрилось голубоватыми молниями, под его кожей проступила сетка светящихся жилок, а брюхо начало раздуваться.
Вранолёт улепётывал прочь со всех крыльев и уже успел отлететь на приличное расстояние, когда грохнул страшный взрыв, от которого вся округа озарилась красноватой вспышкой. Вранолёт жёстко тряхнуло, на пелене лобового окна замигала красная надпись: «Опасная перегрузка! Отказ двигателей!» Раздумывать было некогда. Драгослава ударила кулаком по подлокотнику сиденья, в котором полулежала бесчувственная Огнемира, и ту в тот же миг охватили крест-накрест широкие ремни, надёжно закрепляя её в кресле. Сиденье с могучей силой отстрелилось от вранолёта и повисло в воздухе на большом шёлковом куполе. В следующий миг сама княгиня тем же способом покинула терпящее крушение летательное устройство, а вранолёт всё снижался и снижался, пока не рухнул на землю и не взорвался. Увы, после этого падения ему уже не суждено было восстановиться, серебристая птица героически погибла, спасая жизни Огнемиры и Драгославы.
С неба густым снегопадом сыпались серые хлопья пепла, а на месте взрыва жабы клубились облака пыли с остаточными слабыми молниями, когда ноги Драгославы коснулись земли. На пути Огнемиры встретилось дерево, и она повисла на нём.
— Сестрёнка, ты как? Живая? — перерезая ножом стропы спасательного купола, спрашивала Драгослава.
Огнемира не отвечала, её ресницы были сомкнуты, а губы приоткрыты; она безжизненно повисла в объятиях княгини, бережно снявшей её с дерева. Дыхание срывалось с её уст очень слабое, едва ощутимое. Кольчуга на её груди почернела напротив сердца, а в середине чёрного пятна виднелась проплавленная дырка.
— Ничего, ничего, моя родная, матушка Благомила вмиг приведёт тебя в чувство, — сказала княгиня, подхватывая названную сестру на руки.
Шаг в проход — и они очутились в Еловой Горе, прямо на крепостной стене, где стояла Верховная Дева с раскинутыми руками и посылала в сторону поля битвы волны звуконосной золотистой волшбы.
— Верховная Матушка, прости, придётся тебя отвлечь! — окликнула её княгиня, опуская свою драгоценную ношу на каменную площадку и морщась от боли в ноге. — Огнемире нужна помощь! Ей здорово досталось...
Благомила обернулась, бессловесным знаком велела своей помощнице занять место на крепостной стене и продолжить дело, а сама устремилась на зов. Склонившись над Огнемирой и осмотрев её, она покачала головой. Её брови были сурово сдвинуты.
— Я попробую ей помочь, но не знаю, насколько это окажется действенно, — проговорила она, накладывая изящные узкие ладони с длинными пальцами на почерневшее и оплавленное место на кольчуге.
Из-под её рук в грудь Огнемиры заструился мягкий и ласковый, как весеннее солнце, золотой свет. Драгослава не сводила напряжённого взора с ресниц названной сестры, но они даже не дрогнули. Лицо дочери Огуни заливала мертвенная бледность, глаза ввалились, черты заострились, и княгиня, опустившись на колени возле неё, гладила её по голове, нежно теребила косицу.
— Ну же, ну же, сестрёнка! — тихо умоляла она. — Приходи в себя, возвращайся к жизни! Ты ещё нужна здесь... Многим нужна! Твоей ладушке, твоим дочкам... И мне! Не смей, слышишь? Не вздумай нас покидать!
Очень много золотистого света влила в грудь Огнемиры матушка Благомила, но глаза той так и не открылись, щёки не порозовели. Она поверхностно, чуть заметно дышала, но мертвенная печать лежала на её осунувшемся лице. По приказу Верховной Девы с Огнемиры сняли кольчугу и обнажили её грудь; сгусток света, который обычно сиял под её рёбрами, теперь едва тлел угасающим угольком, а на коже под оплавленным местом на кольчуге оказалось фиолетово-чёрное пятно наподобие синяка, от которого разбегалась по всей груди и туловищу сетка таких же тёмных жилок. Но вот что удивительно: рубашка, перед битвой подаренная Огнемире Косаной, уцелела. Ни пятнышка не было на ней! Кто знает, может, именно благодаря тёплой и светлой волшбе любовной и защитной вышивки дочь Огуни не погибла сразу?
Благомила снова принялась вливать в грудь Огнемиры золотой свет, но сколько-нибудь заметного действия это не производило.
— Что, матушка Благомила? Не помогает? — тихим, дрогнувшим голосом спросила княгиня. — Что же делать-то? Нельзя Огнемире умирать, у неё супруга и детушки!
— Боюсь, государыня, это тело уже не исцелить, — с чуть слышным невесёлым вздохом отозвалась Верховная Дева. — Видишь, чёрные жилки пошли? Это гибельный признак. Её тело умирает, увы. Я подпитала силой Лалады её сердце, и оно какое-то время ещё будет биться, но всё равно неизбежно угаснет.
— Значит, ничего нельзя сделать? — В глазах Драгославы заблестела влага, а голос осип.
Благомила вскинула на неё ласковый взгляд.
— То, что ей не могу помочь я, вовсе не означает, что не сможет больше никто, — загадочно улыбнулась она.
— Кто же, Верховная Матушка?! — встрепенулась Драгослава, окрылённая надеждой. — Не томи, говори!
— Помочь ей может та, кто породил её изначально, — молвила Благомила. — Наши силы и возможности ограничены, а вот для богинь нет ничего невозможного. Ведь смогла же когда-то Огунь возродить Огнемиру после того удара кинжалом, а объединённая сила Огуни и Лалады сделала возможным зачатие от огненной искры... Нет границ у божественных сил, поэтому будем уповать на помощь земной матери.
— От твоих слов, Верховная Матушка, моя душа озаряется радостью и надеждой! — воскликнула княгиня. — Но что же нужно сделать для этого?
— Матушка Огунь любит прятать входы в своё чрево под водой, — задумчиво проговорила Благомила. — Так было в случае с тем водопадом в Воронецком княжестве, в Белых горах тоже есть такое место. Зовётся оно озером Небесный Глаз; когда-то на его месте была извергающая огонь гора, а теперь остался только круглый котлован, заполненный водой. Нужно будет положить Огнемиру в лодку и вывезти на середину этого озера, а затем кто-нибудь из оружейниц на берегу должен вонзить в землю меч и призвать матушку Огунь на помощь, чтобы она открыла своё чрево и впустила в него Огнемиру. А дальше... Дальше — только ждать. — Склонившись над Огнемирой, Благомила вздохнула: — Медлить не советую, жизнь в её груди едва-едва теплится. В чрево Огуни она должна попасть ещё живой.
— Благодарю, Верховная Матушка! — поднявшись на ноги и снова поморщившись от боли, сказала княгиня. — Мы всё сделаем, как ты говоришь. Огнемиру обязательно нужно спасти! Она не может, просто не должна умереть! Это было бы самой страшной и горькой несправедливостью на свете.
Вестовые докладывали, что жабье наваждение полностью рухнуло, войско Орельца дрогнуло и обратилось в бегство, и сейчас белогорские воительницы вели преследование. Стжежимир отступил ещё раньше, и в погоне за ним не было надобности.
— Гнать их, но далеко в Воронецкую землю не углубляться, — распорядилась Драгослава. — Ни к чему нам чёрной заразой дышать: уж больно хлопотно от неё потом чиститься.
Это была решительная победа белогорского воинства, далее деятельное участие княгини не требовалось, и она могла целиком посвятить себя делу спасения Огнемиры. Никому другому перепоручить это Драгослава не могла и не желала: слишком дорога ей была названная сестра, чтобы выпустить её из объятий в такие тяжкие и судьбоносные мгновения. Точно так же, как когда-то священные узы сестринства связали их предшественниц, княгиню Изяславу и мастерицу Смилину, нынешнюю белогорскую правительницу и дочь Огуни объединяла сияющая пуповина — от сердца к сердцу, от души к душе.
Драгослава приказала уложить Огнемиру на носилки и укрыть одеялом. Снегопад прекратился, между тучами появились просветы, сквозь которые стены крепости озарились янтарно-розовыми закатными лучами. Долгой и тяжкой получилась битва: боевые рога, возвещающие о начале сражения, протрубили утром, а сейчас день уже клонился к вечеру. Усталой и немного хмурой была эта вечерняя заря, радость победы омрачалась тревогой за судьбу Огнемиры, чья жизнь едва тлела и висела на волоске.
Драгослава велела подать ей карту Белых гор. Дружинница подбежала и развернула земельный чертёж перед княгиней, и та, водя пальцем, отыскала круглое озеро, о котором говорила Верховная Дева. Располагалось оно на границе с Белогорским Севером, ближе к восточному рубежу, в сторону Светлореченского княжества, и окружали его поросшие сосновым лесом горы. Сама вершина, в круглом жерле которой образовался сей водоём, была отмечена на карте высотой в пятьсот пятьдесят саженей (около 1173 м — прим. авт.). На карте во многих местах было даже заботливо указано преобладающее направление ветров и их сила; эта местность отмечалась как чрезвычайно ветреная.
— Понадобится лодка, — распорядилась княгиня. — Небольшая, только чтобы поместились мы с Огнемирой. Я сама на вёсла сяду.
Лодку мигом раздобыли; четверо дружинниц принесли её на своих плечах и опустили перед княгиней, та одобрительно кивнула, но замешкалась, пока не шагала в проход. Её взгляд омрачился невесёлой думой: следовало ли сообщить Косане о случившемся сейчас и позволить ей увидеться с Огнемирой перед отправкой на озеро? Или, может, лучше рассказать ей, когда всё уже будет сделано? Также нужно было пригласить оружейниц, чтоб вонзили меч в землю на берегу и призвали Огунь на помощь... Сам собой напрашивался выбор: это должны сделать Стоислава со Своятой. Иных мастериц для этой задачи княгиня себе и не представляла. В битве те не участвовали: оружейницами дорожили и в случае войны в войско не призывали, берегли как самое ценное белогорское достояние. И без оружейниц было кому постоять за родную землю. Впрочем, если те сами изъявляли желание сражаться, запретить им этого никто не мог.
— Несите её вместе с лодкой на озеро, но пока ничего не делайте, просто ждите на берегу, — приняв наконец решение, приказала Драгослава. — Я скоро присоединюсь к вам.
Дружинницы остались с Огнемирой, лежащей на носилках, а княгиня шагнула в проход.
Её нога ступила на садовую дорожку перед домом Стоиславы. Сняв шлем и пробежав пальцами по примятым и прилипшим ко лбу волосам, Драгослава вздохнула — собиралась с духом, перед тем как войти и сообщить нерадостные новости. Быть вестницей беды — нелёгкая задача, но и это она хотела сделать сама, не перепоручая ничьим чужим устам. Кольчуга княгини была забрызгана вражеской кровью, коей она в этой битве успела пролить немало, бедро охватывала повязка — словом, видок лихой, но мыться и переодеваться было некогда. Неизвестно, сколько ещё продержится Огнемира... Каждый миг был на счету.
Напоследок окинув взглядом почти облетевший осенний сад, княгиня взошла на крыльцо и постучала в дверь. Долго ждать не пришлось, ей отворила Меньшата. Ласково потрепав юную кошечку по голове, княгиня вошла в сени и отдала ей свой шлем, который та с восторгом схватила и тут же примерила. Он был Меньшате очень велик, и ей приходилось придерживать его руками, чтоб не нахлобучивался на глаза.
Прихрамывая, Драгослава переступила порог горницы, где все были в сборе — и семья Огнемиры в том числе. Не смогла Косана усидеть у себя дома, всё же легче было переносить тревогу в кругу большого и дружного семейства, когда все вместе и поддерживают друг друга — пусть даже не словами, а взглядами или просто присутствием. Именно на молодую супругу Огнемиры первым делом и устремился серьёзный, внимательный и ласковый взгляд княгини.
У той мигом сбежал с лица румянец, губы приоткрылись и задрожали, а глаза широко распахнулись в горестном ужасе. Она начала подниматься с лавки навстречу Драгославе, и с её уст срывался еле слышный лепет:
— Государыня... Огнемира... Она... Она...
Очень уж торжественно и мрачно переступила княгиня порог этого дома, окроплённая кровью битвы и окутанная промозгло-осенним, холодящим облаком беды — тут уж невольно подумаешь самое худое. Колени Косаны подкосились, и Драгослава едва успела подскочить и подхватить её.
— Косанушка... Сестрица, солнышко, — приговаривала она ласково, одной рукой бережно, но крепко поддерживая стан Косаны, а другой легонько похлопывая по щекам, дабы привести в чувство. — Жива Огнемира!
Ресницы Косаны затрепетали, она вскинула на княгиню обморочно-туманный взгляд, в котором теплилось и постепенно проступало осознание только что услышанного.
— Жи... жива? — пролепетала она.
— Жива, моя милая, жива, — повторила Драгослава, усаживая её на лавку.
Согнув здоровую ногу, княгиня опустилась перед супругой Огнемиры на колено и сжала её похолодевшие руки в своих. Матушка Травица, у которой уже глаза были на мокром месте, всплеснула руками:
— Неужто ранена наша Огнемирушка?!
Драгослава, стараясь подбирать наиболее ёмкие и точные слова, кратко рассказала о случившемся. Когда речь зашла о призыве Огуни на помощь и участии оружейниц, Стоислава, слушавшая рассказ княгини с сурово сдвинутыми бровями, решительно шагнула вперёд:
— Мы готовы, государыня. Веди, мы последуем за тобой и сделаем всё, что нужно.
— Мечи с собой возьмите, — кивнула Драгослава, поднимаясь с колена и немного морщась от боли.
Косана, цепляясь за её руки, тоже встала.
— Государыня... Дозволь увидеть Огнемирушку... Хоть поглядеть на неё, прежде чем она... прежде чем вы её... — Её речь оборвалась и утонула в слезах.
Драгослава нежно прижала её к своей груди, погладила по плечу, по лопаткам, поцеловала в лоб.
— Хорошо, моя милая, пойдём, — мягко молвила она. И добавила заботливо: — Оденься только потеплее, в тех местах ветры сильные дуют.
— И меня, и меня возьмите! — вскричала Веснянка, сверкая мокрыми глазами. — Возьмите меня к матушке Огнемире!
— Вёснушка, ты лучше дома оставайся, — проронила Косана сдавленным и глуховатым от слёз голосом.
— Нет, я с вами пойду! — не унималась девочка.
— Ну, что с тобой делать? — вздохнула княгиня. — Так уж и быть, идём.
Всем остальным Драгослава велела ждать дома. Обе оружейницы взяли по мечу и надели кафтаны и шапки, однако не успели они шагнуть в проход, как в дом вбежала Радоня. В княжеский дворец уже прилетела радостная весть о победе, и она не утерпела — бросилась к супруге. Проход привёл её сюда.
— Ты чего прибежала, солнышко? — Драгослава взяла лицо жены в свои ладони, нежно поцеловала в губы. — Давай-ка назад, милая, и жди меня дома. Я скоро буду. Всё хорошо, голубка, мы разбили врага.
Радоне, пребывавшей в ожидании дитятка, лишние волнения были ни к чему, вот княгиня и старалась её уберечь. Но какое уж там... Взгляд той был прикован к повязке на ноге супруги.
— Государыня... Драгославушка... Ты ранена, — пролепетала Радоня.
— Рана пустячная, моя горлинка, — ласково успокоила княгиня. — Завтра буду здорова.
А Радоня, увидев заплаканных Косану с Веснянкой, воскликнула:
— Что случилось, родные мои? — И, побледнев, прижала пальцы к губам: — Нет, только не Огнемира...
— Жива она, — кратко ввела жену в курс дела Драгослава. — Но её рана очень тяжкая, потребуется помощь самой матушки Огуни. Сейчас мы на озеро Небесный Глаз... Передадим Огнемиру в надёжные руки её огненной матери для исцеления, потом я ещё кое-какими делами займусь, а потом к тебе приду. Ничего не страшись, моя родная. Всё позади, враг разбит, бояться больше нечего. Иди домой, горлинка.
Но Радоня прилипла, вцепилась, расплакалась и не желала отпускать супругу. Уходили драгоценные мгновения жизни Огнемиры, промедление было преступно, поэтому пришлось взять с собой и Радоню. Слишком уж много времени могло уйти на её успокоение.
Проход вывел их к суровому и холодному озеру в жерле давно потухшей огненной горы. Никакой растительности по кромке берега, кроме низеньких чахлых кустиков, не было, само озеро покоилось в круглой каменной чаше, края которой поднимались над водой саженей на сорок (около 85 м — прим. авт.). Если на верхнем краю чаши порывы ветра норовили сбить с ног, то внутри, под защитой стенок, он заметно ослабевал, хотя совсем тихим озеро нельзя было назвать — его пронзительно-лазурная поверхность колыхалась рябью. Берега спускались к воде под весьма неудобным для ходьбы крутым углом, и Драгославе пришлось крепко поддерживать жену, чтоб та не упала. Косану заботливо поддерживала Своята, а Веснянку держала за руку Стоислава.
Огнемира уже покоилась в лодке, уложенная в неё вместе с носилками. Одеяло было заботливо подоткнуто вокруг её тела, под головой лежал пучок соломы вместо подушки. Отряд дружинниц, как государыня и велела, дожидался дальнейших распоряжений. Ветер трепал полы их плащей, а последние лучи гаснущего заката румянили лёгкие и полупрозрачные лоскутки облаков над каменной чашей озера.
Удивительно спокойным и умиротворённым казалось лицо Огнемиры... Никакие мирские тревоги и заботы уже не касались его, всё ушло за осеннюю пелену тумана; отгремела битва, и усталая воительница обрела покой. Но отчаянно не хотелось верить, что этот покой — последний. Первым делом Драгослава склонилась над ней, прислушалась и с облегчением выдохнула, уловив слабое дыхание. Своята придерживала Косану, не позволяя той со всех ног броситься к супруге. Княжна, конечно, рвалась к Огнемире, но молодая оружейница держала её крепко, приговаривая:
— Тихо, тихо, родная. Не торопись, упадёшь ещё... Сейчас мы к ней подойдём. Сейчас, моя хорошая.
Своята ни на миг не ослабляла своих заботливых объятий, пока они не подошли наконец к лодке, спущенной на отмель и привязанной к вбитому в берег столбику. Драгослава, заметив, что княжна норовит войти в воду, сказала:
— Косанушка, не мочи ножки, вода ледяная. — И обратилась к дружинницам: — Сестрицы! Помогите ей переправиться в лодку к Огнемире. Это супруга её.
На лицах кошек-воительниц было написано участие и сочувствие, когда они приблизились к Косане. Двое из них сплели руки в сиденье и бережно перенесли её в лодку, помогли устроиться в изголовье у Огнемиры. Косана долго не могла произнести ни слова, только гладила дрожащими пальцами лицо и голову супруги, роняя на её щёки и лоб тёплые слезинки.
То ли влитый Благомилой свет Лалады наконец подействовал, то ли слёзы жены пробудили Огнемиру от её мертвенного беспамятства — как бы то ни было, её ресницы наконец дрогнули и приоткрылись. Мутный и далёкий, усталый взгляд проступил меж ними, сперва уставившись в темнеющее небо, а потом с трудом сосредоточившись на лице склонившейся над ней Косаны. Княжна вскрикнула:
— Огнемирушка! Родненькая! Открылись твои глазки ясные! Это я, Косана! Ты узнаёшь меня? Скажи хоть словечко, если можешь!
Драгослава склонилась над названной сестрой, ласково дотронулась пальцами до её бледной щеки.
— Сестрёнка, — улыбнулась она. — Очнулась-таки!
Взгляд Огнемиры немного прояснился, она обвела им вокруг себя, и с её шевельнувшихся губ слетело:
— Вы что же это... уже хороните меня? Я же... живая... вроде бы.
— Не хороним, сестрёнка, нет! Ты подумала, что мы тебя утопить хотим?! Лалада упаси! — воскликнула Драгослава. — Это озеро Небесный Глаз, под его водами спрятан вход в чрево Огуни. Только твоя огненная матушка может тебя исцелить, вот мы тебя к ней и отправляем. Чтоб ты вернулась к нам живая и здоровая!
Веснянка, которую держала за руку Стоислава, принялась рваться к лодке:
— Пустите меня! Пустите к матушке Огнемире!
Та, услышав её отчаянный, пронзительный голос, шевельнула губами в слабой улыбке:
— И Вёснушка здесь?
Стоислава, взяв девочку на руки, зашла в воду и усадила её в лодку. Теперь их было четверо около Огнемиры: Косана с Веснянкой — в лодке, Драгослава со старшей оружейницей — около бортов.
— Матушка Огнемира, не умирай, — рыдала Веснянка, покрывая поцелуями лицо приёмной родительницы. — Возвращайся к нам... домой...
— Вёснушка, дитятко моё, — слетел с губ Огнемиры тихий шелест. — Я вернусь... Вернусь, моё солнышко... Не плачь... Мне надо... только погостить у моей матушки... совсем немножко. И я вернусь домой... Косанушка... Благодарю тебя за рубашку.
Это были её последние слова: веки затрепетали, глаза снова закрылись. Не следовало терять драгоценных мгновений, и Драгослава распорядилась удалить из лодки Косану с Веснянкой. Девочку забрала Стоислава, а княжну унесли на берег дружинницы. Княгиня запрыгнула в отвязанную от столбика лодку и усердно налегла на вёсла.
— Ничего, ничего, сестрёнка, — приговаривала она. — Твоя матушка вернёт нам тебя целую и невредимую.
Время от времени она проверяла на шее Огнемиры кровеносную жилу. Сердце ещё билось, но следовало спешить: кто мог знать, сколько ударов ему ещё осталось? Тело дочери Огуни умирало, но сердце должно было попасть в целительные руки огненной богини живым. И из этой искорки Огунь снова раздует могучее пламя.
Наконец лодка очутилась на середине круглого озера. Напоследок проверив сердцебиение Огнемиры и убедившись, что жизнь в её груди ещё теплится, княгиня поцеловала названную сестру в губы, поднялась в лодке на ноги и шагнула в проход.
Едва нога Драгославы ступила на берег, как сразу же к её груди прижалась Радоня.
— Я так боялась за тебя, Драгославушка, — всхлипнула она.
— Чего ж за меня бояться-то, родная? — Княгиня нежно чмокнула жену в носик.
— Я боялась, что Огунь тебя вместе с Огнемирой к себе утащит, — прошептала та.
— Всё хорошо, моя голубка. — И Драгослава кивнула оружейницам, чтобы те приступали к своей части задачи.
Стоислава щупала ногой берег, ворошила носком сапога камушки. Мог ли меч вонзиться в такую крепкую твердь? Выдержит ли он, не сломается ли? Впрочем, белогорскому клинку было всё под силу. Обе оружейницы, дочь и родительница, переглянулись и обнажили клинки, затем старшая из них громко и торжественно произнесла:
— Матушка Огунь! Мать наша огненная, взываем к тебе о помощи! Прими в чрево дочь свою, Огнемиру, и исцели её рану смертельную!
И два меча до середины вонзились в каменистый берег озера.
Пару мгновений ничего не происходило, но потом все ощутили ногами мелкую дрожь земли. Из глубины недр горы послышался то ли гул, то ли протяжный стон, а на середине озера начал образовываться водоворот. Лодка оказалась на краю воронки, которая круглым ртом втягивала в себя воду.
— Огнемирушка! — вскрикнула Косана.
— Ничего, ничего, так надо, — успокоительно сказала ей княгиня. — Не бойся, родная.
Она сгребла в надёжные объятия обеих — и свою жену, и супругу названной сестры, а воронка тем временем проглотила лодку и рассосалась. Дрожь земли прекратилась, всё стихло.
— Ну, всё, — тихо проронила Стоислава, снимая шапку и проводя ладонью по голове. — Приняла матушка Огунь дочь свою... Будем уповать на её целительную силу.
Косана вздрагивала от рыданий, уткнувшись в плечо Драгославы. Та поцеловала её в макушку, крепко прижала к себе.
— Ничего, моя хорошая. Наберёмся терпения... Как в первый раз огненная мать спасла Огнемиру, так и сейчас к жизни вернёт. Я непоколебимо в это верю... Верьте и вы.
Никто не знал, сколько продлится исцеление. Час, день, два, седмицу? А может, месяц? Косана с Веснянкой не хотели уходить, собирались оставаться здесь и ждать, пока Огнемира не выйдет на берег, но что-то княгине подсказывало: ожидание будет долгим.
*
Преследование бегущего войска Орельца продолжалось до ночи. Исполняя наказ княгини слишком далеко не углубляться в земли Воронецкого княжества, белогорское воинство гнало противника не более пятидесяти вёрст, и ещё много воинов князя полегло в этой погоне, сражённых стрелами, мечами, копьями... А колдовские цветы, посеянные Гледой на ратном поле, испускали нежный ландышевый дух, изгонявший малейшие остатки смрада и пропитывавший одежду всех, кто находился близ побоища. В полевой лечебнице продолжалась напряжённая работа: целительницы отыскивали в грудах тел на поле битвы раненых кошек-воительниц и переносили в шатры для оказания помощи. Раненых вражеских бойцов тоже лечили, но не затем, чтобы взять в плен: их собирались вместе с захваченным обозом отправить восвояси. Пленные Белым горам не требовались. Нелёгкой и невесёлой была эта работа, которая продолжалась ещё не один день. А ещё более тяжким делом стало погребение павших. Увы, и среди белогорских ратниц были убитые, но несравнимо бóльшие потери понёс их противник. Павших кошек-воительниц переправляли для погребения в Белые горы, а для воинов Орельца рыли братские могилы прямо близ поля битвы. Погребальных костров не жгли, предавали останки вражеских воинов земле, не считая нужным тратить на них дрова, но и воронам на расклевание не годилось тела оставлять. Погибший враг — всё же человек и заслуживает хотя бы самых простых похорон. Девять дней ушло на эту тягостную работу. Не покладая рук трудилась среди раненых Калинка, время от времени подкрепляясь глотком жидкой природной силы из фляжки. За этим делом её и застала Гледа, вернувшаяся в ещё не свёрнутый лагерь белогорской княгини. У неё к Драгославе была весьма важная просьба, а также она хотела проследить за ходом лечения своих раненых соотечественников. — Я же сказала тебе возвращаться домой. Почему ты не послушалась? Почему до сих пор здесь? — Приблизившись к склонившейся над раненым воронецким воином девушке, Гледа тронула тыльной стороной пальцев её щёку, осторожно и нежно погладила. Калинка вздрогнула и выпрямилась. Вопросы княгини звучали сурово, но мерцающие в полумраке жёлтые глаза смотрели ласково. Ей хотелось броситься Гледе на шею, но она не могла оставить раненого, над которым они с её напарницей-кошкой трудились, спасая ему жизнь. — Государыня... Прости, я немного занята, — только и смогла ответить девушка. — Сейчас мы закончим с этим бойцом, и я всё тебе объясню... — Да уж потрудись объяснить, милая, — усмехнулась Гледа и легонько поцеловала её в ушко. — Как освободишься — сразу ко мне. И с этими словами княгиня покинула шатёр, оставив Калинку с отчаянно красными щеками и ушами. А кошка-напарница ещё и добавила девушке румянца, с добродушной усмешкой заметив: — Так вот он какой — зов твоего сердца! А Гледа встретилась в княжеском шатре с Драгославой. Им принесли белогорского мёда-вишняка, и обе княгини выпили из одной братины. Обняв Гледу и трижды расцеловав её в щёки, Драгослава торжественно произнесла: — Благодарю тебя от всей Белогорской земли за неоценимую помощь в битве, сестрица Гледа! Признаться, я опасалась за твою жизнь, но рада, что ты уцелела. — Я пью за твою победу, моя венценосная сестра, — ответила Гледа, поднимая братину. Они снова воздали должное превосходному напитку, после чего Гледа сказала: — Не сочти за дерзость с моей стороны, государыня Драгослава... У меня к тебе есть просьба. — За твою помощь готова услужить тебе чем угодно, сестрица, — отозвалась белогорская княгиня. — И это вовсе не дерзость, что ты! Я сочту своим долгом отплатить тебе ответной помощью. В чём же твоя просьба состоит? — Мне понадобится твоя поддержка, чтобы занять княжеский престол, — сказала Гледа. — Мне нужно взять бразды правления в свои руки, пока мой сын Истислав ещё мал. Не хочу, чтобы после гибели Орельца в моей земле началась борьба за власть и междоусобные распри... Я должна встать во главе Воронецкого княжества и навести порядок. Не уверена, что смогу полностью очистить мою землю от чёрной заразы, но насаждаемые Орельцом капища я упраздню повсеместно. Никакого дальнейшего поклонения властителю лжи и обмана не будет. И я прослежу за тем, чтобы мой сын не пошёл по стопам своего покойного отца и вырос достойным князем. При жизни Орельца далеко не все были с ним согласны, против него восставали неоднократно, так что часть подданных меня поддержит, и я смогу на них опереться. Но, возможно, остались у князя и ярые приверженцы, сторонники, также охмурённые Роинге... Не исключено, что кому-то из его приближённых она тоже такого червя в голову подсадила, а это значит, что по-хорошему с ними уже не сладить, они не очнутся, не опомнятся, они изменились навсегда. Вот с ними-то, вероятно, и предстоит побороться. Если мне потребуется военная поддержка, ты мне её окажешь? Драгослава задумалась на некоторое время, сдвинув брови и теребя подбородок, потом снова сделала глоток мёда и сказала: — Могу себе представить, что за беспорядок может начаться в Воронецкой земле... Княжич Истислав — законный наследник своего отца, но он ещё мал и не может за себя постоять, запросто могут найтись желающие захватить великокняжеский престол. По всем законам тебе надлежит стать при сыне опекуншей и правительницей, пока он не достигнет возраста, достаточного для самостоятельного княжения... Но всегда найдутся желающие пойти против законов. Безусловно, порядок должен сохраниться, а погружения Воронецкой земли в кровавую пучину междоусобных войн не следует допускать. Да, сестрица Гледа, ты должна возглавить своё княжество и свой народ, я достаточно узнала твою душу и сердце, чтобы быть в тебе уверенной. Я окажу тебе любую помощь, какая тебе потребуется. В том числе и войсками. В Воронецкой земле настают смутные и опасные времена, и важно, чтобы власть в ней взяла сильная и твёрдая рука, а также душа, верная светлым силам. Именно такой рукой и такой душой обладаешь ты, Гледа. Ты доказала это в сегодняшней битве. Ты выбрала сторону и сражалась на этой стороне. Гледа поднялась на ноги, белогорская правительница последовала её примеру. Две княгини обнялись и ещё раз расцеловались. — Благодарю тебя, сестрица Драгослава, — сказала Гледа хрипловато-проникновенно, поблёскивая прохладными ночными огоньками глаз. — Для меня сражаться на одной стороне с тобой было и всегда будет величайшей честью. В шатёр вошла с докладом Брячислава — та седовласая Старшая Сестра, которая прикончила отвратительного выползня из головы Орельца. — Государыня! — сказала она. — Нашли тело князя. Как прикажешь с ним поступить? — Погоди, нужно сперва удостовериться, что это именно его тело. У нас есть кому его точно опознать. — И Драгослава бросила взор на Гледу, та кивнула в знак согласия. Была уже глубокая ночь, землю сковало первым заморозком. Изо рта у Драгославы и Гледы вырывался седой пар, когда они вдвоём вышли из шатра и направились к озарённым светочами носилкам. На них лежало обезглавленное тело в дорогих доспехах и красивых сапогах, с драгоценными перстнями на пальцах. — Опознаёшь ли ты Орельца, сестрица? — спросила Драгослава. — Доспехи, перстни и одежда — его, но надо поточнее убедиться, — ответила та. — У него должна быть большая круглая родинка на пояснице справа. Доспехи сняли, тело перевернули, освободили от одежды поясницу. В трепещущем свете факелов показалась искомая родинка. — Для погребения его следует отправить домой, — распорядилась Драгослава. — Приставить к телу голову и опустить в бочку с мёдом. Дорога предстоит долгая, а мёд предохранит останки от разложения. Внутренности вынуть, в живот тоже залить мёд. — Я могла бы переместить его через проход, дабы сократить путь, но не хочу к нему прикасаться, — глухо проронила Гледа, дёрнув верхней губой. — И имеешь полное право этого не делать, — кивнула Драгослава. — У тебя других дел полно. Пусть уцелевшие воины сами везут останки своего предводителя. Тело унесли, а две княгини остались стоять под морозным звёздным небом. — Итак, на Роинге наконец-то нашлась управа, — проговорила Гледа. — А что же Огнемира? Это она её победила? — Туго ей пришлось, сестрица, — последовал невесёлый ответ Драгославы. — Напоследок чародейка ранила её, да так тяжело, что даже наша Верховная Дева, матушка Благомила, не смогла её исцелить. Ей может помочь только сама Огунь. Вот мы и отнесли Огнемиру на озеро Небесный Глаз: под его водами спрятан вход в недра. Попросили матушку Огунь о помощи, и она приняла Огнемиру в своё чрево. Теперь нам остаётся только ждать, когда исцеление завершится. — А Косана? Как она? Она уже знает? — В голосе Гледы слышалась забота и тревога за дочь, глаза мерцали пронзительно и пристально. — Знает, — кивнула Драгослава. — Она вместе с нами свою супругу во чрево Огуни провожала. Как она? Да как тут можно себя чувствовать... Скажем так, бывало и получше. — Я могу её увидеть? На эту просьбу Гледы белогорская княгиня ответила кивком и улыбкой, и они вместе шагнули в проход. Час был очень поздний, но в доме у Стоиславы ещё не ложились: Косана только что вернулась с берега озера, так и не дождавшись возвращения Огнемиры, но пошла не к себе домой, а к семейству Стоиславы. Там, вместе со всеми, ей было полегче. Оставив Гледу ждать у калитки, княгиня постучалась и была пропущена в дом матушкой Травицей. — Ох, государыня! — всплеснула руками та. — Неужто ещё что-нибудь случилось? — Нет, хозяюшка, не пугайся, — улыбнулась Драгослава. — Не всё же мне горестные вести приносить, есть и добрые. Ежели Косана ещё не легла в постель, пусть выйдет... Здесь её матушка. Она хочет с ней увидеться. — Так чего ж она в дом не заходит? — удивилась Травица. И, вспомнив о вышивках, хлопнула себя по лбу. — Память моя дырявая... Сейчас, сейчас Косанушку позову! Она, сердешная, целый день на озере прождала, да всё без толку... Не возвращается Огнемира. — Видимо, исцеление долгим будет, — высказала догадку Драгослава. Травица только вздохнула и пошла за Косаной, которая сидела в светёлке и пила горячий отвар целебных трав с мёдом, чтобы отогреться после холодного, долгого и мучительно тревожного дня, проведённого на берегу озера. Усталая, подавленная и бледная сидела она у рабочего столика для рукоделия, грея озябшие руки о кружку с отваром, но стоило ей услышать о матушке, как её глаза ожили. Оставив кружку на столике, она устремилась в горницу, где её ждала княгиня. — Государыня! — воскликнула она. — Матушка здесь? — Идём, — улыбнулась та. — Она ждёт снаружи. Погоди, накинуть что-нибудь не забудь — вышивки прикрыть. А сама вдруг вспомнила, что совсем недавно беседовала в шатре с Гледой, но вышивок на подоле своего кафтана, который виднелся из-под кольчуги, не прикрывала... И Гледа спокойно находилась рядом с ней. Что же это получается? Та больше не боялась вышивок? Нужно было проверить эту догадку. Косана накинула рабочий кафтан одной из оружейниц и выскользнула в холодный ночной мрак. Морозец пощипывал щёки, в воздухе свежо и пронзительно пахло близкой зимой. — Матушка! — позвала Косана в темноту. Оттуда моргнули жёлтые огоньки глаз, и навстречу ей выступила облачённая в доспехи и чёрный плащ Гледа. Свет из окон дома озарил её, и заблестели пластины брони на её груди. Косана недоуменно застыла. — Матушка, почему ты в доспехах? Ты что... тоже сражалась?! — Да, моя радость, — ответила Гледа, раскрывая ей навстречу объятия. — Иди ко мне, родная. Обними меня. Косана бросилась к ней, обняла, и послышались её тихие всхлипы — горькие, отчаянные, измученные. — Матушка... Огнемира... Гледа осыпала её крепкими поцелуями. — Я знаю, всё знаю, счастье моё. Ничего, вернётся она, непременно вернётся. Огунь её исцелит, я верю. Иначе и быть не может. А Драгослава, проверяя свою догадку, распахнула на Косане кафтан, и вышивка на груди открылась. Гледа даже глазом не моргнула. — Сестрица Гледа, ты что же это — вышивок белогорских больше не боишься? — воскликнула Драгослава. Та, скользнув по вышивке пальцами, потёрла подбородок. — Да вот сама не знаю, что творится, — задумчиво проговорила она. — Как доспехи эти надела, так вышивки и перестали меня душить... Я их и на поле боя не раз у ратниц твоих видела на полах кафтанов, и с твоими Старшими Сёстрами разговаривала, а они в весьма богато вышитые одежды облачены. Не иначе, и тут князь Ворон что-то придумал! Видно, броня эта не только оружие от меня отводит, но и помогает вышивки переносить. — Так значит, матушка, ты сможешь войти в дом! — обрадовалась Косана. — Идём, познакомишься со всеми! — Что ж, попробуем, — согласилась Гледа. Они вошли в горницу втроём. Стоислава, ожидавшая возвращения Косаны, поднялась с лавки, матушка Травица низко поклонилась. — Рада познакомиться с семейством, которое стало для моей дочери родным, — молвила Гледа, также кланяясь. Однако семья в горнице собралась далеко не полным составом, и Стоислава велела всем остальным также явиться для встречи со столь важными гостьями. Шутка ли — сама княгиня Гледа пожаловала, а с нею — белогорская правительница (пусть и во второй раз за этот нелёгкий день)! Вышли Своята с молодой супругой Вербушкой, Румянка с Держатой, а также Малоня и Веснянка, которые не пожелали расставаться с Косаной и не ушли ночевать в новый дом. Только Меньшату с Наградой будить не стали. Матушка Травица торжественно и чинно поднесла гостьям по кубку мёда-вишняка. Гледа внимательным, задумчивым взором окинула прекрасную и добрую хозяйку; приняв и отведав угощение, она взяла руки Травицы в свои, долго их рассматривала и любовалась ими. — Ещё в тот, самый первый раз, когда я пришла сюда, но не могла войти в дом, я хотела поцеловать эти чудесные руки, — молвила она. — Чудотворные руки, добрые и ласковые, заботливые, неутомимые... Руки истинной матушки, которая взяла под своё тёплое и надёжное крыло мою Косану в нелёгкие для неё времена. Благодарю тебя, прекрасная Травица. Благодарю за всё добро, что ты сделала для моей дочери. С этими словами Гледа вжалась губами в полные и мягкие, пахнущие хлебом и мёдом руки. Травица растрогалась до слёз и смутилась. — Ой, да будет тебе, госпожа... Будто я княжеская особа какая-то! — пробормотала она, непривычная к столь возвышенным и торжественным чествованиям. — Ты более достойна почестей, чем некоторые знатные люди, милая Травица, — сказала Гледа. — Почести положены всем, кто по-настоящему велик, и неважно, какого он при этом рода и звания. Ты — великая матушка. И этим всё сказано. Гледа приласкала и поцеловала в щёчку застеснявшуюся Веснянку, пожала руки оружейницам, а всем остальным улыбнулась. — Я рада увидеться со всеми вами и посмотреть в ваши светлые лица, — сказала она. — И рада побывать в вашем чудесном доме. Желаю вашему семейству счастья, процветания и благополучия. Пусть на нём вечно пребывает благословение вашей богини. — И мы счастливы принимать тебя, государыня Гледа, — ответила с поклоном Стоислава. — Твоё посещение — великая честь для нас. И отрадно видеть, что преграда в виде вышивок, которая мешала тебе переступить порог нашего дома, наконец преодолена. Вижу, доспехи на тебе не простые... Их даже белогорской оружейной волшбе не взять. Велик тот кудесник, что их создавал! — Воистину велик, уважаемая Стоислава, — улыбнулась Гледа. — Эти-то доспехи и сделали возможной нашу встречу. Как ни взволнована была Косана свиданием с матушкой, тяготы сегодняшнего дня взяли своё и навалились на неё запредельной усталостью и слабостью. Гледа уложила дочь в постель и побыла с нею некоторое время, пока та не забылась сном, после чего попрощалась с семейством и покинула дом вместе с Драгославой. Белогорская княгиня отправилась в свой дворец, чтобы наконец по-настоящему, без помех обнять жену, а Гледа вернулась в полевую лечебницу, где ни на миг не прекращались заботы о раненых. Княжеская военная ставка всё ещё была на месте, там хозяйничали и следили за порядком несколько Старших Сестёр, военачальниц Драгославы. Им предстояло там оставаться, пока все раненые воины Орельца не будут отправлены домой с обозом. Заботы о погребении павших воронецких бойцов также взяла на себя белогорская сторона, поскольку войско противника бежало без оглядки, спасая свои жизни. Единственной представительницей Воронецкого княжества была Гледа, которую Белые горы в лице Драгославы и её сподвижниц безоговорочно приняли как преемницу Орельца и законную правительницу Воронецкой земли. Никто не относился к ней, как к врагу, поскольку все прекрасно видели, на чьей стороне она сражалась в этой битве и какую помощь оказала белогорскому войску. Драгослава назвала её сестрой и союзницей — всем было этого достаточно. Сколько Калинка ни вливала в себя природную силу из фляжки, непрерывный уход за ранеными всё же оказал на неё своё изматывающее действие. И усталость эта была не столько телесная, сколько душевная. Боль и страдания, крики и стоны со всех сторон — в весь этот ужас она была погружена на протяжение длительного времени. Она бодрилась и храбрилась, равняясь на кошек-целительниц, которые были гораздо выносливее её, хрупкой юной девушки, но даже чудесное и животворное снадобье из фляжки не могло бесконечно поддерживать её в неутомимом состоянии. Когда она зашаталась, теряя сознание, напарница подхватила её и опустила на лежанку у стенки шатра. — Отдохни, голубушка, — молвила она заботливо и ласково. — Если уж нам тяжко приходится, то тебе — и подавно. В своём изнурённом забытье девушка даже не почувствовала, как её бережно и нежно подняли руки Гледы. Княгиня перенесла Калинку в шатёр, который ей предоставили Старшие Сёстры. — Счастье ты моё позднее, запоздалое, — шептали губы княгини, касаясь дыханием лба девушки и согревая её сомкнутые ресницы. — Радость моя, горлинка моя нежная... На руках Калинки запеклась кровь последнего раненого, над лечением которого она трудилась, перед тем как лишиться чувств. Совсем ещё недолго она пробыла в ученичестве у князя Ворона, но её пальчики уже могли исцелять страждущую, рассечённую плоть. Многим сегодня она помогла, но её душа переполнилась чужим страданием, слишком близко к сердцу она его приняла, вот её сознание и не выдержало — погасло. Она трудилась на пределе своих возможностей и даже за их пределами, всю себя наотмашь, щедро и самоотверженно отдала тем, кто нуждался в заботе и исцелении. Как было её, такую горлинку ясную, не любить? Гледа и любила. Склонившись и прильнув к её приоткрытым губкам своими устами, она окутала их теплом поцелуя. — Государыня, — простонала девушка, приходя в себя. — Я не пошла домой, потому что иначе не могла... Им всем так больно... Я должна была им помочь... Сделать всё, что в моих силах... — Тш-ш, милая, отдыхай, — прошептала Гледа, накрывая пальцем её шевелящиеся мягкие губки. — Ты мне не снишься, государыня? Это ты, живая? Тебя не убили в битве? — Руки Калинки поднялись двумя гибкими лозами и обвились вокруг шеи княгини. — Живая, живая, — со смешком сгребая её в объятия, ответила та. — Куда ж я от тебя, хорошей такой, денусь теперь... — Я люблю тебя, государыня... — Калинка нежной щёчкой прильнула к покрытой светлой порослью щеке Гледы. — И я тебя люблю, моя сладкая голубка. Губки Калинки просили нежности, искали её и нашли: Гледа с наслаждением окунулась в их живительную мягкость, ласковую и преданную, прильнувшую к ней маленьким птенчиком. Нет, она не могла оттолкнуть и потерять этот светлый комочек счастья. Его единственное место — возле её сердца и на её ложе.
