Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Уже легло на землю чистое, тонкое покрывало первого снега, а Огнемира всё не возвращалась из чрева Огуни. Каждый день Косана ходила на берег озера и подолгу там ждала, то сидя на маленькой скамеечке, которую брала с собой, то прохаживаясь из стороны в сторону. Всё крепче становился холод, и долго высидеть там было невозможно, да и дел домашних никто не отменял... Веснянка тоже ждала, каждый день спрашивала, когда матушка Огнемира вернётся, но что ей могла Косана ответить, чем могла утешить? Она и сама не знала. Неизвестность раскинулась серым непроглядным пологом снежных туч.             Молодые саженцы успели хорошо прижиться до холодов. Юные стволики окутали на зиму еловым лапником — от повреждения грызунами, а также снабдили слоем защитной волшбы, чтоб не вымерзли малыши, если суровый мороз прижмёт. Новый сад был готов к снежным месяцам, но в сердце Косаны поселилась неутолимая тоска. Занимаясь домашними делами, она постоянно вспоминала Огнемиру — её глаза, её сильные руки, её голос... Обувь супруги стояла в сенях, рабочий кафтан висел на крючке, а в хозяйственной пристройке осталась лопата, прислонённая к стене — именно так, как её поставила Огнемира, закончив копать посадочные ямы для кустов и деревьев в их саду. Косана не притрагивалась к ней, боясь сместить даже на самую чуточку... Её почему-то охватывало тоскливо-суеверное опасение: а вдруг, если она сдвинет что-то хотя бы на волосок, во чреве Огуни с Огнемирой что-нибудь пойдёт не так и исцеление не удастся?.. И тут же хмурилась, ругая себя за эти выдумки. Как положение лопаты могло повлиять на ход лечения? Что за глупости...             Днём она старалась держаться бодро хотя бы ради Веснянки, а ночами её подушка часто промокала от слёз. Рука сама бессознательно тянулась в полудрёме, чтобы обнять Огнемиру, но встречала невыносимую пустоту. Косане было жизненно необходимо кого-то или что-то обнимать ночью, поэтому она спала, обложившись подушками.             Очень тосковала Косана и по матушке, всё ещё опасалась за её жизнь. Хотелось её поддержки в этом непростом и тягостном ожидании, но родительница сейчас была поглощена новой напряжённой борьбой. Казалось бы, главная битва позади, можно и отдохнуть, но расслабляться было пока нельзя. Самые преданные сподвижники Орельца, которых Роинге основательно опутала своими чарами (а некоторым и впрямь подсадила червей в голову), возвращались в столицу с остатками разбитого войска, и нужно было успеть до их прихода захватить княжеский дворец, а также заручиться поддержкой тех удельных князей, которые прежде восставали против Орельца. Свои битвы с ним они проиграли, но в душе с поражением не смирились, а предписания великого князя относительно новой веры исполняли, что называется, «для галочки», формально. Истовых и искренних последователей этой веры среди них не было. В походе на Белые горы им пришлось поддержать Орельца своими воинами, но, опять же, по принуждению, а не по искреннему зову сердца и убеждению. Бросятся ли они, как стервятники, делить меж собой бразды правления, выпавшие из рук погибшего Орельца, захотят ли оттереть от великокняжеского престола маленького Истислава или же сохранят ему верность? Признают ли правительницей Гледу на время малолетства княжича? Гледа хотела сохранить за сыном престол, потому и вступала в эту непростую борьбу, в которой ей могла потребоваться помощь Драгославы — прежде всего, силовая, военная. И белогорская княгиня не могла ей отказать в этой помощи: после того, что Гледа сделала на поле битвы, оставление её на произвол судьбы Драгослава сочла бы предательством и чёрной неблагодарностью.             Положение Гледы в собственном княжестве пока было шатким и неясным. Неизвестно, кто из удельных князей встанет на её сторону, а кто захочет сам побороться за власть... Однако первых союзников и верных подданных она уже обрела в лице тех раненых, которые остались на ратном поле, и которых лечили женщины-кошки. Исцеление светом Лалады, водой из Тиши и отваром яснень-травы поставило им мозги на место, к ним пришло осознание ненужности и гибельной ошибочности этого похода, в котором они участвовали под злым наваждением ныне покойной чародейки Роинге. Милосердие, которое им оказали Белые горы (лечили, кормили, обращались мягко и великодушно), также не могло не врезаться им в сердца и души. Будучи брошенными на погибель собственными же военачальниками, эти воины получили приют и заботу от бывших противниц — от тех, против кого их привели сюда сражаться. Это был переворот в их очистившемся от морока сознании. Этим Гледа не могла не воспользоваться; живя в белогорской военной ставке, она вела с ними разговоры, и они приносили ей присягу, давали клятву служить до последнего своего вздоха. Но чтобы они могли служить, их сперва следовало поставить на ноги и снова вооружить. На это требовалось время, которого у Гледы было не так много. Разбитое войско во главе с верными сподвижниками Орельца пусть и медленно, но возвращалось в столицу, и ей надлежало его опередить и занять княжеский дворец. Вот для этого ей и нужна была помощь Драгославы. В поддержке удельных князей она пока не была уверена, те могли оказаться как её союзниками, так и врагами, а поддержкой Драгославы она уже располагала. А Драгослава была заинтересована в том, чтобы во главе Воронецкой земли встала именно такая правительница, как Гледа, потому и пообещала помощь.             И за матушку тревожилась Косана, и думы об Огнемире её терзали денно и нощно... Нелёгкое настало для неё время. Как выстоять, как с ума не сойти, как не ослабеть? Даже чудесные белогорские яства не лезли ей в горло, за столом она едва клевала, чем вызывала беспокойство у матушки Травицы. Жила она, можно сказать, на два дома, много времени проводя с семейством Стоиславы, которое и впрямь стало ей родным.             — И себя голодом моришь, и дитятко, — возмущалась Травица. — Опомнись! Себя не жалеешь, так хоть дитятку не вреди!             Но внутри у Косаны словно сжималось что-то, когда она пыталась глотать пищу. Желудок то и дело норовил всё вытолкнуть обратно, и только несколько глотков воды из Тиши успокаивали его. Понимая, что так не годится, что хотя бы ради дитятка нужно питаться как следует, Косана перед едой выпивала немного этой водицы, чтобы расслабить нутро. Только так в неё что-то с горем пополам лезло, а главное — оставалось внутри.             Иногда не хотелось даже открывать глаза по утрам. Зачем им открываться, если навстречу им не сияли ласково-жгучие огоньки любимых очей? Опустел дом без супруги, опостылела Косане собственная постель, а руки не поднимались, чтобы замешивать тесто для хлеба...             — И не стряпай, не надо, — говорила Травица. — Ничего хорошего своей стряпне ты от себя не дашь, когда душа в тоске и мраке. Приходите все к нам, мы кусков в ваших ртах считать не станем.             Косане совестно было становиться нахлебницей, и она старалась не злоупотреблять добротой Травицы и Стоиславы, поэтому исполняла кухонные дела сама. Лишь в самые тёмные, тоскливые дни, когда сил в руках совсем не оставалось, она или поручала стряпню Малоне, или они все столовались в доме оружейницы. Там им были всегда рады, всегда окружали теплом, вниманием и заботой.             Веснянка, стараясь быть полезной, взяла на себя стирку, уборку и уход за домашней скотиной: Косане с таким большим чревом стало уже трудновато по хозяйству хлопотать. Девочка так подросла и окрепла в Белых горах, что в ней уже не узнать было того заморышка, которым она сюда попала. На вид ей можно было дать лет двенадцать.             Драгослава не забывала супругу своей названной сестры. Клятва, которую они с Огнемирой друг другу дали во время обряда, не была для неё пустым звуком, пустозвонством княгиня никогда не занималась, все её слова сопровождались соответствующими поступками. У неё и своих забот хватало, но она находила время хотя бы раз в седмицу заглянуть к Косане. Как и все остальные, княгиня с нетерпением ждала возвращения Огнемиры, а в её отсутствие считала своим долгом поддерживать её жену — если не делом, так хотя бы участием и ласковым словом. Впрочем, и на дела белогорская правительница была щедра. Однажды ей случилось заглянуть к Косане в один из плохих дней, когда княжна еле смогла отскрести себя утром от постели; заметив вялость и бледность Косаны, Драгослава принялась заботливо расспрашивать её о самочувствии. Косана, уже много дней державшаяся без слёз, вдруг расклеилась от этой искренней заботы, от этого тепла, которым окружила её княгиня. Уткнувшись в сильное и надёжное плечо государыни, она тихо, устало заплакала. С одной стороны, ей неловко было проявлять слабость и распускать сопли в присутствии Драгославы, а с другой — она так устала держаться, быть крепкой, как кремень, и стойкой, как скала... И накопленные, невыплаканные слёзы прорвались. Несмотря на всю поддержку семейства Стоиславы, самой главной опоры ей всё же не хватало — её жизненного стержня, её света и воздуха. Этой опорой, светом и воздухом была Огнемира, а без неё опустели, осиротели и дом, и сад, и вся земля.             — Косанушка, голубка, — нежно обнимая княжну, приговаривала Драгослава. — Сестрица, солнышко моё! Ты не стесняйся, ежели я могу чем-то помочь — только намекни, только словечко скажи, я всё для тебя сделаю!             — Благодарю, государыня, ничего не нужно, всё у меня есть, — всхлипывая, отказывалась Косана.             Понимая, что из Косаны ни словечка не вытянешь, что она сама ни о чём не попросит, княгиня оказала ей помощь по своей воле и на своё усмотрение. Теперь в дом Огнемиры каждый день княжеские посланницы приносили прекрасные яства, чтобы Косане не приходилось беспокоиться о стряпне и о пропитании. В следующий приход княгини Косана пыталась убедить её больше ничего не присылать, но Драгослава нахмурилась и сказала:             — Косанушка, не обижай меня отказом принимать мою помощь. Помогать тебе — мой долг перед моей названной сестрицей. Вот это, — она показала княжне давно заживший и почти изгладившийся тонкий рубец на ладони, — каждый день напоминает мне о нашей с ней клятве. Клятва — это не просто слова. Слова должны подкрепляться делами. И я не смогу спать и есть спокойно, пока из твоих глаз льются слёзы.             И княгиня ласково смахнула катившиеся по щекам Косаны солёные ручейки. Та всхлипнула и прильнула к её груди.             — Благодарю тебя, государыня... Когда ты приходишь, у меня на душе светлее становится. Как будто Огнемирушка рядом со мной...             — Я, конечно, не могу заменить тебе её, — улыбнулась Драгослава, окутывая Косану бережными и нежными объятиями. — Но ты всегда можешь опереться на меня. Не тужи... Вернётся твоя супруга, она не может не вернуться... Ей есть к кому возвращаться.             «Возвращайся, ладушка моя, свет мой, жизнь моя!» — звали сердце и душа Косаны, когда она, обнимая и гладя кафтан супруги на крючке, зарывалась в него лицом и вдыхала самый нужный, самый родной запах. И чудилось ей ранним утром, будто слышала она знакомые шаги... Сквозь дрёму думала она: это Огнемира воду носит из колодца в бочку в пристройке. Просыпалась, радостно встрепенувшись всем телом и душой, ан нет — это Держату Стоислава прислала пособить Косане по хозяйству. Угасала радость, холодная тоска опять брала душу в свои объятия.             — Благодарим тебя, Держатушка, — слышался бубнящий голос Малони. — Вот тебе за труды!             — Тёть Малонь, да не надо, я и дома сыта, — со смешком отказывалась юная северянка.             Но Малоня совала ей большущий кусок пирога с осетриной, накануне доставленного с княжеской посланницей. Присылала Драгослава съестное с избытком, щедро, да не скупилась на изысканные яства. Всем самым лучшим она старалась обеспечить супругу своей названной сестры.             В один из первых зимних дней Косана, как всегда, сходила на берег озера, уже схватившегося льдом; Огнемира не показалась, и княжна с тоской в сердце вернулась домой. А там её ждала дорогая и всегда желанная гостья — Драгослава. Всем сердцем и душой полюбила княгиню Косана — за её мудрость и доброту, сердечность и белогорский душевный свет, за ласку и заботу, за ясные глаза, полные тёплой силы Лалады... И, наверно, за столь нерушимую сестринскую преданность Огнемире. Невозможно было не полюбить белогорскую государыню, невозможно не подпасть под её очарование; не устояли перед её обаянием ни Огнемира, ни Косана, да и всякий, кто хоть раз видел Драгославу и говорил с ней, уже не мог её забыть.             — Здравствуй, милая, — ласково завладевая озябшими руками Косаны и отогревая их своими ладонями, сказала княгиня. — Снова на озере была?             — Да, государыня, — проронила княжна.             — Долгонько уж нет моей названной сестрицы, — вздохнула Драгослава, привлекая Косану к себе в объятия. — Ну ничего, значит, так надобно... Не станет матушка Огунь её у себя держать сверх необходимости.             Косана хотела согласиться, но охнула и схватилась руками за низ живота. Он у неё поднывал с самого утра, но она сперва не придала этому значения, а теперь её скрутило уже основательно.             — Что, голубка? — встревожилась княгиня. И улыбнулась в догадке: — Уж не дитятко ли наружу просится? По срокам пора ведь ему уже...             Косана глубоко дышала. Боль вроде немного отпускала; честно говоря, ей было больше страшно, чем в самом деле больно. И заботливые руки Драгославы оказались весьма кстати. Подхватив Косану в объятия, она перенеслась к дому Стоиславы: здесь требовалась помощь Травицы, гораздо более опытной в делах материнства и деторождения. Малоня с Веснянкой бросились следом за ними.             — Рожаешь, что ли? — внимательно поглядев на Косану, спросила Травица, когда княгиня на руках внесла её в дом.             — Уф, — пропыхтела в ответ княжна.             По её лицу, по голосу и дыханию опытная матушка Травица выдала уверенное заключение:             — Ничего, родишь как миленькая, никуда не денешься.             Деваться и в самом деле было особо некуда. Косане теперь осталась только одна дорога — в баню, на родовое ложе из соломы и чистых тряпиц. Пока там топилась печка, Косана лежала в доме, охая и постанывая. Матушка Травица усмехалась:             — Да не пыхти, у тебя толком ещё и не начиналось.             Косане, напротив, казалось, что у неё там всё идёт полным ходом, что ей срочно нужно в баню, что вот-вот покажется головка... Но Травица и Довьяла с Измирой, заглянувшие на кружечку-другую кваса, так не считали. О, им было что обсудить! Народные приметы начала зимы, поднявшиеся цены на услуги сапожниц в городе, лучший способ выпечки блинов... Да, они спорили о том, в какую сторону следовало вращать сковороду при наливании на неё теста, причём каждая хозяюшка придерживалась своего мнения и отстаивала преимущества своего способа.             — Я не мешаю вашей беседе? — не удержалась от язвительного вопроса Косана.             — Ничуть, голубушка, — ответила Довьяла. Заглянув внутрь, она потянулась за кувшином, чтобы налить себе ещё кваса. — Там у тебя ещё ничего толком не раскрылось, так что не ной. Всё идёт, как надо.             Разговор зашёл о продолжительности родов. Измира считала, что чем быстрее женщина освобождается от бремени, тем лучше, а Довьяла придерживалась иного мнения. По её убеждению, слишком быстрое появления дитятка на свет вредно и для него самого, и для матушки.             Косане казалось, что о ней все забыли и вообще не обращают на неё внимания, и это обижало и возмущало её до глубины души. Она тут пыхтит, рожает, а они языки чешут... Только позже она поняла, что в том и состояло искусство женщин, занимающихся родовспоможением: они создавали спокойную, непринуждённую обстановку, а сами тихонько и незаметно, исподволь снимали у роженицы боль. Причём настолько хорошо, что та порой даже не ощущала родов. Ну, идут и идут они себе... Что-то напрягается внутри, ноет немного, но на это можно было не обращать внимания. Вмешивались повитухи, только если что-то было не так — ребёнок шёл не тем местом или схватки ослабевали. Тогда они вливали в роженицу свет Лалады и призывали на помощь Милу, супругу богини и покровительницу беременных женщин, рожениц и новорождённых детей.             — Ну, ну, голубушка, не хнычь, — приговаривала сидевшая у изголовья Косаны матушка Травица, поглаживая её по волосам. — Вспомни, как я рожала. Ты сама там была и всё видела. И у тебя так же будет.             Наконец баня достаточно прогрелась. Подготовили лежанку, принесли пару вёдер воды из Тиши, которую даже греть не требовалось — она и так вытекала из-под земли горячей. Стонущую Косану под руки отвели в баню, раздели до нижней сорочки и уложили с раздвинутыми ногами на соломенное ложе, под голову и плечи подложили подушки. Повитухи уселись напротив, а матушка Травица — снова у изголовья, чтобы подбадривать и успокаивать. Окуная чистую тряпицу в ковшик с подземной водой, Довьяла обтирала Косане живот и промежность, приговаривая:             — Вот так, чтоб всё чистенько было. Водица, светом и силой Лалады наполненная, всю грязь прогонит, ничего худого не допустит.             Драгослава взволнованно ждала в доме, расхаживая по горнице. Тем временем близился обед, и Румянка с Вербушкой, в отсутствие Травицы оставшиеся за хозяек, накрывали на стол. В честь княгини был подан мёд-вишняк в большой братине, а румяный рыбный пирог, украшенный фигурками из теста и блестящий от яичной смазки, придавал трапезе особую торжественность и праздничность.             Но таинство рождения творилось не только в тёплой бане. Далеко, в краю могучих ветров и сосновых склонов, роды начались и у великой огненной матери. Косана стонала и жмурилась, выжимая из мокрых ресниц слезинки, а подземная утроба наполнялась гулом и дрожью, и поверхность озера шла рябью. Повитухи качали головами и приговаривали, что Косана до неприличия впечатлительная особа и явно преувеличивает свои страдания, потому что боль они ей снимают — не от чего так стонать, кряхтеть да пыхтеть. Косана сквозь скрежет зубов подвывала и настаивала на том, что ей действительно больно. Повитухи вместе с матушкой Травицей уверяли, что вся боль у неё в голове, что бояться нечего: Лалада с Милой беды не допустят, всё будет благополучно. Чтобы хоть немного угомонить беспокойную Косану, Травица завела протяжно-зачаровывающую песню, а повитухи подхватили. Напев был однообразный и убаюкивающий, опутывающий сознание тёплыми тенётами мягкой, доброй и ласковой волшбы.             У огненной матери родовспоможительниц не было. Она рожала сама, с подземным гулом и стоном, с дрожью земной тверди, которая чувствовалась на две сотни вёрст окрест. Невообразимая сила требовалась ей, чтобы преодолеть давление толщи озёрной воды, которая норовила влиться в открывшуюся на дне щель; впрочем, из недр к той щели уже подступила раскалённая жижа, и много воды внутрь не могло проникнуть. Вскипел придонный слой, забурлил огромными пузырями, и красное родовое отверстие исторгло из себя сияющее золотым огнём яйцо.             Глаза Косаны подёрнулись туманной дымкой полузабытья. Напевали повитухи, напевала-мурлыкала и матушка Травица, и утроба раскрывалась, давая дорогу необыкновенному дитятку. Круглый купол живота озарялся изнутри золотым светом, и глаза повитух, многое повидавших за сотни принятых родов, но такое видевших впервые, широко раскрылись от удивления. Лишь матушка Травица улыбалась: она-то знала, что на свет появлялась внучка самой Огуни.             Вернувшиеся из кузни Стоислава со Своятой убедили княгиню всё же присесть за стол и отобедать с ними. Драгослава единым духом осушила полный кубок мёда-вишняка, а старшая оружейница усмехнулась:             — Ты так волнуешься, будто это твоя жена рожает, государыня!             — Жена моей названной сестры — всё равно что моя! — воскликнула та. И уточнила смущённо: — Ну, не во всех смыслах, конечно.             За столом раздался мягкий мурлычущий смешок женщин-кошек.             Золотое яйцо, вылетев из красной подводной щели, сияющей кометой взмыло над поверхностью озера. Следом за ним сомкнулись бурлящие уста водной глади, а над ними клубился пар: таким раскалённым было яйцо, что вода мгновенно вскипала даже от краткого соприкосновения с ним. Описав в воздухе большую дугу, оно ударилось в горный склон, поросший соснами, и покатилось вниз, оставляя за собой в снегу талую дорожку. Снег не просто таял, он тут же испарялся.             Наконец яйцо остановилось, застряв на каменном уступе. Снег под ним таял, с уступа струилась вода, в воздухе вились клубы пара. На смену раскалённо-золотому цвету начал приходить красный: оболочка остывала, но всё ещё оставалась запредельно горячей. И обитательнице яйца следовало поспешить, пока скорлупа не совсем затвердела и охладилась. Она, конечно, и холодную разбила бы, но к чему создавать себе трудности, когда можно сделать проще?             Негромкий треск нарушил снежную тишину гор. Скорлупу опоясала извилисто-оскольчатая щель, треугольный кусок отвалился и упал, и из отверстия показалась сияющая золотая рука. Прекрасное, сильное предплечье и когтистая кисть высунулись в зимнее пространство, ощупали оболочку, а потом выломали изнутри ещё один кусок, и из расширенного отверстия показалась круглая, безупречно гладкая голова с косицей на темени. Одно плечо и рука высунулись следом, и существо сделало вдох. Оно обвело огненным взглядом горные склоны и молчаливые сосны, ставшие свидетельницами рождения.             — Мир, — пророкотал из недр золотой груди сильный, стальной голос. — Я люблю тебя, мир... Ты прекрасен.             Снова раздался треск, и щель расширилась, выпуская наружу стройное, мускулистое туловище с кубиками мышц на животе. У существа была женская грудь и точёная, гибкая талия, но весьма широкие спина и плечи. Нажим, рывок, хруст осколков скорлупы — и оно освободилось полностью, выбравшись на каменный уступ, но на ноги поднялось не сразу. Сперва оно долго лежало на боку, выпуская наружу пар дыхания и трепеща прекрасными густыми ресницами. Чёрная с золотыми прожилками бровь шевелилась и изгибалась, пока существо с дремотно прикрытыми глазами лежало, утонув в снегу одной щекой. Он таял, а талая вода вскипала, и существо утоляло свою первую жажду. Кипящая вода вовсе не обжигала его: по сравнению с его раскалённым телом она казалась ледяной.             Долго лежало новорождённое существо, дыша и остывая. Уже начало темнеть, когда голова наконец поднялась, а глаза с дышащими в глубине огоньками открылись. Безупречный череп покрывал изящный светящийся узор, завитушки сияли на щеках наподобие бакенбард, а сквозь грудную клетку слева проступал сгусток тёплого желтоватого света. От него по коже также разбегались завитки узора. Таким же светящимся рисунком были украшены предплечья, тыльная сторона кистей, голени и стопы. И рисунок этот жил и мерцал, дышал, свет прокатывался по нему волнами, то угасая, то разгораясь сильнее.             Рука существа легла на сгусток света в груди. Где-то в глубине сиял хрустальными лепестками цветок, и в памяти всплыло имя: Косана. Губы приоткрылись, и с них слетело:             — Любимая...             Память сердца расцвела, раскрыла свои лепестки, потом понемногу вспомнилось и всё остальное. От возлюбленной было рукой подать до дома, до сада, до посадочных ямок и оставленной в пристройке лопаты... Дальше — кузня, сёстры по ремеслу, Меч Трёх Богинь.             Битва... Удар в сердце.             Брови сдвинулись от глухой боли, но это было лишь эхо, лишь воспоминание. На теле даже шрамов не осталось, потому что оно было свежим, заново созданным огненной матерью. Княгиня успела тогда вовремя: тело почти умерло, и лишь в сердце цепляющимся за существование угольком тлела жизнь... Добрая волшба Благомилы и свет Лалады сделали своё спасительное дело, дали этому угольку ещё немного дополнительного питания, на котором он и выжил, дотянул до целительных рук подземной богини.             «Домой, скорее домой!» — звало горячее, живое, всё вспомнившее сердце. Нечего больше делать в этой синей вечерней мгле среди гор и сосен, нужно возвращаться к родному очагу, и новорождённое существо, поднявшись на ноги, шагнуло в проход. Белогорское кольцо теперь было у него внутри: княгиня его не снимала, отправляя названную сестру во чрево Огуни, и тело переплавилось вместе с ним, впитав его волшбу. Кольцо не погибло, просто стало его неотъемлемой частью, как кровь или мышцы.             Мерцая узорами на обнажённой коже, перерождённая во второй раз дочь Огуни прошагала по дорожке к своему дому. Юные деревца и кусты в саду спали, оплетённые слоем защитной волшбы, и она улыбнулась. Всё было в порядке, рука хозяюшки неустанно заботилась о молодом саде.             Нога, обутая лишь в мерцающий узор, переступила порог дома. Здесь было тепло, пахло съестным, и в животе у дочери Огуни заурчало. Жажду она утолила талой водой, настала очередь голода. На тёплой печке она нашла рыбный пирог, блюдо блинов с мясной начинкой и горшок пшённой каши с сушёными яблоками и земляникой... Впрочем, неужели нужды утробы для неё на первом месте? А как же сердце с хрустальным цветком внутри?             — Ладушка! — позвала она. — Милая! Я дома!             Тёплое и уютное домашнее пространство молчало. Никто не вышел её встречать, и это было необычно, но дочь Огуни не встревожилась: видимо, все ушли в гости к Стоиславе, где ж им ещё быть? А потому, вцепившись клыкастой пастью в кусок пирога, дочь богини недр с удовольствием отметила:             — М-м, а пирог-то какой знатный... Кто это у нас на осетра сходил? И в честь чего? Праздник, что ли?             Держа в одной руке кусок и жуя, второй она открыла крышку сундука, чтобы найти одежду. Чистая рубашка, портки и онучи легли на лавку, а босые ноги прошлёпали в сени — за сапогами. Ломоть пирога был доеден, пальцы облизаны, одежда и обувь заняла своё место на стройном и сильном теле, и дочь Огуни снова шагнула в проход.             Услышав стук в дверь, все вздрогнули и обернулись. Гостей в этот час не ждали, и Стоислава пробормотала, почёсывая в затылке:             — Кто бы это мог быть?             А Драгослава потёрла ладонь, на которой у неё забился сердечным стуком шрам от надреза.             — Кажется, я знаю, кто это, — сверкнув глазами и клыкастой улыбкой, сказала она и стремительной поступью метнулась в сени.             В тёмном прямоугольнике дверного проёма, дохнувшем снежной свежестью, мерцали знакомые огненные глаза.             — Сестрёнка! Наконец-то! — радостно воскликнула княгиня, стискивая их обладательницу в крепких объятиях.             Горячие руки ответили ей столь же могучим, сердечным обхватом.             — Здравствуй, государыня, — чистой, звонкой сталью прогудел глубокий, ясный и гулкий голос.             Они качали друг друга в объятиях, со смехом приподнимали и кружили, а к ним с пронзительным криком уже бежала Веснянка:             — Матушка! Матушка Огнемира!             Княгиня шагнула немного в сторону, уступая место плачущей от радости девочке и с улыбкой наблюдая за встречей приёмной родительницы и дочки.             — Почему тебя так долго не было, матушка? — спрашивала Веснянка, обвивая руками шею Огнемиры и прижимаясь мокрой щёчкой к её щеке.             — А сколько меня не было? — нежно ущипнув её за носик, спросила та.             Драгослава ответила:             — Зима уж началась, сестрица. Заждались мы тебя!             Огнемира на миг задумалась, а потом уточнила:             — Зима какого года? Следующего или ещё этого? Я, конечно, наш сад видела, он ещё маленький, но вдруг...             — Ещё этого, сестрица, — засмеялась княгиня.             Веснянка въехала в горницу на Огнемире, обхватив её руками и ногами. Заслышавшие знакомый голос оружейницы уже стояли на ногах, встречая долгожданную гостью, а Меньшата с Наградой с радостными криками бросились к ней. Одной рукой прижимая к себе дочку, второй Огнемира гладила юных кошечек по головкам, а те наперебой обнимали её, норовя повиснуть на ней.             — Здравствуйте, мои родные... Здравствуйте, мои хорошие!             — С возвращением, Огнемира, — сказала Стоислава, также подходя.             Они обменялись крепким рукопожатием и расцеловались. Своята тоже подошла поздороваться и дружески обняла сестру по кузнечному искусству. Далее, не спуская с рук Веснянку, Огнемира поцеловалась с Румянкой и обнялась с Держатой, чмокнула в щёчку Вербушку. А Малоня от радости расплакалась, прижавшись к её плечу.             — Ну, ну, тётушка... Размокла вся, — посмеивалась Огнемира. — Я с вами. С вами, мои родные.             — Ой! — воскликнула вдруг Веснянка. — Матушка, у тебя рубашка... мокрая.             На груди у Огнемиры расплылись два влажных пятнышка — красноречиво и неприкрыто, как раз напротив сосков. Её огненные глаза вспыхнули догадкой:             — Косанка! Она что... уже?!             — Может, и уже, мы пока не знаем, — со смешком ответила Драгослава. — Она в бане сейчас, с ней повитухи и матушка Травица.             — Так, мне надо... Мне надо к ней! — спуская с рук Веснянку, пробормотала Огнемира.             Когда она ворвалась в баню, там уже слышался крик младенца, а повитухи спорили между собой: Довьяла считала, что Косана разрешилась от бремени быстро для первородящей, а Измира утверждала, что в самый раз, дольше и не надо. Покрытая завитками мерцающего узора малышка, уже обмытая водой из Тиши и обсушенная полотенцем, лежала на животе Косаны, озаряя её усталое, но улыбающееся лицо мягким золотым светом. Отблеск золотыми искорками отражался и в глазах матушки Травицы, которая почёсывала крошку за ушком и умилённо ворковала:             — Кто это у нас такая красавица? Кто у нас такая золотая девочка?             Это было прекрасное зрелище, и Огнемира застыла, любуясь ими. Заслышав стук прикрывшейся двери, повитухи устремили на неё взгляды, а следом и Косана с Травицей увидели Огнемиру. У Травицы глаза мгновенно заблестели влагой, она всплеснула руками и бросилась обнимать дочь Огуни.             — Огнемирушка! Да родненькая ты наша! Золотая, долгожданная! Вернулась! Заждались мы тебя, все глаза выплакали... Ох, ох... Счастье... Счастье неописуемое...             И её радостные рыдания утонули в кафтане на плече Огнемиры. Та, обнимая Травицу, не сводила пристально-нежного, пламенно-сияющего взгляда с потрясённого лица Косаны. У той дрожали приоткрытые губы, а на ресницах мерцали золотыми искорками слезинки.             — Ох, Огнемирушка, да ты же стоишь, молоком обливаешься! — воскликнула Травица, обнаружившая мокрые пятна. — Видать, тебе и кормить дитятко! Иди, иди скорее, возьми её да приложи к груди своей!             Присев рядом с женой на берёзовый чурбак, Огнемира поцеловала её дрожащие губы. Горячая, тяжёлая и немного липкая от испарины рука Косаны обвила жарким кольцом объятий её шею, пальцы заскользили, ощупывая гладкую голову, а поцелуй вспыхнул ярким огненным цветком. Усталость и дрожь чувствовалась в её руке, по щекам скатывались слёзы, и Огнемира пила их соль с губ жены.             — Я с тобой, с тобой, горлинка... — И Огнемира, переводя нежный взгляд на малышку, поправила себя: — С вами, мои ягодки.             Растроганная, вся размокшая от слёз Травица обняла обеих, Косану поцеловала во влажные от пота волосы над лбом, а Огнемиру чмокнула в гладкий череп.             — Да вы ж мои родненькие! — смеялась и плакала она. — Наконец-то вы опять вместе, детушки мои! Огнемира! Да ты бери, бери дитятко своё, не стесняйся! С супругой ещё наобнимаешься, успеешь...             Малышка была горячей, как оладушка с пылу-жару, с человеческими ушками и мерцающими золотыми огоньками в глубине глаз. Проявится ли в ней зверь позднее, или же она останется человеком? Пока никто не мог сказать этого, да и не так важно это было пока. Сперва она кричала, расправляя лёгкие, а как только ладони Огнемиры коснулись её, сразу притихла, уставившись на неё огненными глазёнками — точь-в-точь такими же, как у родительницы.             — Что замолкла? Матушку увидела? — ворковала Травица. — Сразу видно, чьё дитятко!             Чтобы накормить кроху, Огнемире пришлось раздеться до пояса: рубашки с прорезями на груди у неё пока не было. Вскинув на жену ласковый взгляд, она спросила:             — Как назовём-то?             У Косаны скатились ещё две крупные слезинки, и она улыбнулась дрожащими губами.             — Победа, — слетело с них тихо и глуховато.             Огнемира перевела улыбающийся взгляд на дочку, которая уже поймала ротиком сосок и распробовала свою пищу.             — А что? По-моему, имя — в самый раз.             Княгиня не уходила — дождалась торжественного возвращения воссоединившихся молодых родительниц в дом. Матушка Травица несла закутанную в одеяло малышку, а Огнемира — Косану. Та обнимала супругу за шею и не сводила с неё сияющих счастливых глаз.             — Поздравляю вас, мои родные, — сказала Драгослава, целуя названную сестру и её жену. — Вдвойне счастливый сегодня день! — И, заглянув в личико малютки, засмеялась: — Ну, здравствуй, внучка Огуни! По твоим глазкам сразу видно, что бабушка у тебя не простая!             Праздничное застолье в честь возвращения Огнемиры решили устроить через три дня, а пока и дочери, и внучке богини недр нужно было прийти в себя, да и Косане требовался отдых. Роды у неё в целом прошли благополучно, хотя, по мнению повитух и матушки Травицы, она могла бы быть и поспокойнее. На телесном уровне боль ей снимали должным образом, но, видимо, страхи и душевное беспокойство в ней одерживали верх. Косана была в надёжных руках трёх опытных женщин, а ещё за ней приглядывали Лалада с Милой, поэтому ничего худого не должно было случиться.             — Всё от головы идёт, от ума беспокойного, — наставляла Травица. — А коли вверишь себя в руки богини нашей, так и страха никакого не будет.             Снежной чистотой и морозной свежестью дышала зимняя ночь, но в доме было уютно: его огненное сердце, досыта накормленное дровами, хранило тепло в стальной сетке внутри стен. Спал юный сад под снежным покрывалом, надёжно укутанный защитной волшбой, уснула и новорождённая внучка Огуни в своей колыбельке. Сомкнула глаза и Веснянка, наконец уложенная в постель матушкой Огнемирой; хоть и большая она уже была девочка, умела и сама засыпать, но от горячих ладоней и ласкового шёпота приёмной родительницы перед сном не хотела отказываться. Просто потому что это было её счастье.             Во мраке опочивальни золотыми огоньками мерцали глаза Огнемиры, а тлеющий и дышащий узор на её теле отбрасывал тёплый отсвет на лицо прижавшейся к ней Косаны. Та водила пальцем по завиткам, вглядывалась и любовалась очертаниями лица супруги.             — Ты почти прежняя, ладушка, только узор этот... И ресницы стали ещё прекраснее, — прошептала она и нежно ткнулась кончиком носа в щёку Огнемиры.             Та тихонько засмеялась, и их губы слились в поцелуе.             — Нравится узор?             — Очень... Красота такая! — Косана уткнулась в плечо Огнемиры. — Даже не верится, что ты снова дома...             — Я с тобой, горлинка, — шепнула та. — С вами, мои родные ягодки.             — Ты точно не снишься мне?             Вместо ответа, чтобы доказать, что это действительность, а не сон, Огнемира нежно ущипнула жену. Та пискнула и ущипнула в ответ. Некоторое время в темноте слышался тихий сдавленный смех и возня, потом снова поцелуи.             — Так ужасно, так тяжко было ждать... Ничего страшнее, чем это ожидание, в моей жизни не было, — выдохнула Косана с намокшими глазами.             Хотелось рассказать обо всех этих мучительных суеверных страхах — о том, как не снимала кафтан супруги с крючка и не сдвигала оставленную ею лопату, но теперь всё это осталось позади. Ледяные когти тоски, сжимавшие живое плачущее сердце, исчезли, растаяли, хоть и зима стояла на дворе. Вопреки погоде, в освобождённой груди царило весеннее счастье. Вернулась опора, без которой так пусто, так страшно и одиноко было ей в этом мире, вернулись надёжные объятия, в которых ей было невыразимо сладко.             — Я с тобой. И всегда буду с тобой, моя голубка.             Это были самые прекрасные слова, какие Косана только могла услышать. Горячая ладонь Огнемиры поглаживала её уменьшившийся, но ещё не исчезнувший живот, а она свернулась уютным калачиком в её объятиях, поджав ноги и уткнувшись в плечо. Так страшно было видеть осунувшееся, мертвенное, неузнаваемое лицо Огнемиры в отчаливающей лодке! Она гнала из памяти эти раздирающие душу мгновения, смахивала их, как едкий дым от сожжённой по весне прошлогодней листвы; на смену той картинке пришёл свет золотого сгустка в груди, от которого в спальне никогда не будет полной темноты, если только Огнемира не укроется одеялом. Но та не любила одеял.             — Мне так неудобно было спать без тебя... Некого обнимать. — Палец Косаны скользил по узору на груди, прослеживая все его завитки.             Тихий смешок, и объятия Огнемиры стали крепче, а губы вжались в висок Косаны.             — Теперь я в твоём распоряжении, моя радость.