ЛАБИРИНТ

АЛЬБЕРТ       Визг тормозов прорезал в беззвучном и бестелесном пространстве рваную дыру, из которой засочился размеренный, всеобъемлющий шум. Спустя пару секунд вязкая материя сна стала расслаиваться на звуки, запахи и телесные ощущения. Молодой парень был еще не в силах пошевелиться, но постепенно возвращался в реальность. Откуда-то сверху доносилось жужжание легковых машин, изредка перебиваемое тяжелым грохотом грузовиков – прямо над головой возвышался мост. Воздух был окрашен запахом свежего, еще горячего, асфальта, земли и застойной воды. Холодный порывистый ветер обдувал лежащее на промерзшей за ночь земле тело. Неизвестный, приподняв голову, медленно открыл глаза и еще около минуты наблюдал, как бесцветные пятна самых разных форм и размеров превращаются в резко обмельчавшее озеро, темно-синее небо, мост, уходящий за силуэты высоких зданий, покрытых оранжевыми квадратами света и черные голые деревья. Вскоре молодой человек почувствовал, как вместе с ним просыпается и ноющая боль где-то у правого глаза. «Аль-берт, – проговорил по слогам свое имя парень и схватился за голову, смяв ладонями кудрявые рыжие волосы в попытках унять колющую головную боль, – значит, память не пропала. А с чего бы ей пропасть…» Молодой человек не без труда присел и уперся ладонью в землю, но сразу же почувствовал, как что-то острое и холодное врезалось ему прямо между пальцев. Он, отдернув руку, поднес ее к лицу – смешиваясь с остатками сырой земли струйка крови стремительно текла по ладони на рваную белую футболку. Парень посмотрел на землю, но в предрассветной темноте увидеть то, что его поранило, не смог. Альберт впервые осмотрел себя и заметил, что одежда его оказалась не только грязной, но и рваной. Помимо истерзанной футболки на нем были широкие черные джинсы, так же будто бы ставшие жертвой разъяренного зверя. Да и фигура у Альберта была не такой, какой он ее запомнил – руки и ноги были какими-то длинными и гораздо более рельефными, чем раньше. Спустя пару минут парень встал на ноги. Убрав с правой штанины пораженной ржавчиной кривое лезвие, он небрежно отряхнул с себя грязь и оглянулся вокруг. «Так, я примерно в двух часах ходьбы от центра, – пытался рассуждать Альберт, – но как я здесь оказался? Почему одежда порвана? И что со мной произошло?.. Обычно, я в этом районе не бываю, тут опасно, много наркоманов и прочих маргиналов… Странно. Может, меня похитили?.. Вероятнее, избили и бросили здесь…. Но кому надо было меня сюда везти…» Какофонию оживающей после долгой ноябрьской ночи окраины города прервал резкий и гулкий свист, доносившийся из самого центра головного мозга. Густой серый дым, грохочущий раскатами расстроенного фортепиано и мелодичным высоким пением, перекрыл путь к воспоминаниям. Альберт, осторожно схватился за голову, выпачкав кровью лицо. От боли, пропитавшей все его тело и покрывшей мелкой лихорадочной дрожью, по щекам потекли слезы. После очередного порыва ветра молодой человек вдруг понял, как сильно он устал и был готов снова упасть на усеянную лезвиями, шприцами, окурками и осколками стекла, землю. Прямо здесь, под мостом, около бурлящего многоголосым кваканьем зловонного озера. «Да что за… – Альберт безуспешно попытался выдохнуть накопившийся в горле ком и закашлялся, – Какого хрена тут происходит? Меня что наркотиками напичкали… Кто? И когда? Что вчера было?.. Они меня избили… Снова, что ли... Почему я?! Что, я один такой что ли? Нет! – раздражался Альберт, стремительно впадая в истерику, – почему они просто не могут оставить меня в покое?! Придурки! Я неправильный! Я урод! А вы нормальные, так и не лезьте ко мне! Не марайте руки об меня!.. … И ведь не пожалуешься никому. Эта старая идиотка даже пальцем не пошевелит. Скажет, что я уже взрослый мальчик и должен сам за себя постоять… Так научи! Научите меня постоять за себя! Научите дать отпор не одному, а нескольким ублюдкам, у которых в карманах ножи или камни. Раз я парень, я должен с рождения все уметь! Должен быть смелым, должен уметь драться и стоять за себя!.. Нет! Не умею я! Я бракованный, урод! И нахрена вообще такое родилось!..» Альберт провел в этом монологе довольно долго. Только немного взяв себя в руки, он попытался вспомнить хоть что-нибудь о вчерашнем дне и понял, что не может… Его попытки попадали во все те же вязкие серо-синие облака с теми же раскатами мужского фальцета и звонких возмущений фортепианных клавиш. Ни-че-го. Последнее, что было…

* * *

– Ну, берегись! Козел! Ты ж знаешь, только Эл завтра уйдет, мы тебя убьем! – ломающимся, резавшим уши, голосом угрожал шестнадцатилетний, лохматый парень по кличке Краб – гроза всего детского дома. Альберт впился ногтями в свои же руки, будто пытаясь оставить на них глубокие царапины, чтобы физическая боль перекрыла перманентный страх и тревогу. В комнате, где стены впитали в себя все запахи мальчишеского подросткового быта, было четыре кровати. Всем жителям комнаты, кроме Альберта, было по пятнадцать лет. На той, что стояла у окна сидел Альберт, прижавшись к стене до ноющей боли в позвонках. Напротив, слева от двери стояла кровать Эла – блондина с узкими карими глазами. А к двум другим стенам были приставлены еще два спальных места, принадлежавшие Вигу и Рику. Виг был высоким, плотного телосложения, с темными волосами и густыми бровями, а Рик – полноватым и рыжеволосым, с обильными веснушками, смешавшимися в целую звездную карту из акне, черных точек и неаккуратных рубцов. Виг и Рик были лучшими друзьями. На Альберта им, по большому счету, было наплевать. Они бы его и вовсе не трогали, если бы не подстрекательства Краба. Имя последнего не помнил никто, казалось, даже работники приюта. А такую кличку парень получил из-за «татуировки», которую ему сделал сосед по комнате обычными чернилами и иголкой. Краб больше всегда хотел, чтобы его боялись и уважали. И в какой-то момент он решил, что будет выглядеть еще круче с татуировкой. Но в результате он получил кривой детский рисунок, загнанный под кожу несовершенными навыками мастера. Надо сказать, что Краб хотел татуировку скорпиона, но захмелевший «мастер» смог исполнить лишь пятно рваных, неровных линий и подтеков, немного напоминающее краба. Этим вечером в комнате было трое: Альберт, Краб и Эл. Последний стоял в стороне, не встревая в разговор и лишь изредка кивал. «Не бей, – думал Альберт, боясь поднять глаза на парней, – делайте, что хотите, только не бейте… Неужели, это все, что вам от меня надо? Унизить? Причинить боль? А какой кайф вам от этого?.. Придурки… ведь могли же… я н-не против…» – последнюю фразу он даже боялся слишком громко подумать, чтобы Краб и Эл не перехватили мысли. Огонь под кожей добрался и до лица, выдавив капли пота. – Ты ответь, – Краб присел на край кровати, положив ногу в грязной старой кроссовке на постель Альберта, – тебе нравится, что тебя бьют? Мне мерзко от тебя! Альберт протянул взгляд от своих ног до тех самых кроссовок, поднимаясь вверх до лица обидчика. Дойдя до глаз, он сразу же испуганно отвернулся в сторону окна. Там во едино смешались небольшой лес, очертания промышленной зоны где-то на горизонте, синее вечернее небо и стоящий у своей кровати Эл, как всегда одетый в огромную зеленую футболку – последнее, что осталось у него от отца. Краб хмыкнул, резко запрокинул голову, после чего повернулся к другу. – А че ты глаза отводишь? – продолжал наступать парень на свою жертву, чувствуя безоговорочное превосходство. А затем, повернувшись к нему и уставившись прямо в лицо, добавил: – Смотри мне в глаза. Шею Альберта будто парализовало, и он не мог повернуться. – Да знаю я! Таких, как ты стрелять надо! Фу! Лежишь в этой мерзкой кровати и представляешь, как Виг или Рик… или твой любимый Эл… О да! Ты же хочешь!..       Краб издевательски фыркнул.       – А меня ты хочешь? – после этих слов он оторвался от кровати и в считанные секунды подался к Альберту, прижавшись к его коленям и обжигая лицо парня прокуренным дыханием.       В голове Альберта пронеслось миллион бессвязных мыслей:       «Хватит… Ударит? Прибьет меня? Изобьет снова так же, как и зимой, что придется в больницу… Нет. Эл не позволит… А, может, он тоже хочет?.. Почему он ко мне лезет? Только пусть не бьет. Или… Пусть ударит, но уйдет. Это унизительно. Пусть бьет… Или, может быть, он хочет не бить меня… К чему все это? Зачем так близко… Бред… Он издевается, не ведись… Идиот… Краб мерзкий, грязный, отвратительный… Меня стошнит от запаха сигарет…»       Краб застыл секунду на тридцать, после чего отлетел в середину комнаты, ударившись ногой о стол и, став за него, наигранно рассмеялся.       – Мерзко! Я тебя убью! Слышишь?! Ну и…       – Ну, хватит, – низким чистым голосом пробормотал Эл, – чего ты добиваешься? Ничего нового тут не увидишь…       – А ты защищаешь своего...       – Вали отсюда. На сегодня хватит. Ты не будешь его бить. Сегодня не будешь.       Краб скривил лицо и, спустя пару минут разглядывания испуганного до смерти Альберта пулей вылетел из комнаты.       Как только дверь захлопнулась застоявшийся воздух разбавился удушающей смесью сладких духов и запахом пропущенного ужина. Альберт принял изначальную позу и дрожащими руками поднял упавшую на пол книгу. Эл медленно подошел к соседу и, присев рядом с ним, приобнял.       – Не бойся, – прошептал он, – он кретин.       – Он меня убьет, – выдавил из себя Альберт в надежде на то, что Эл сможет защитить его от угрозы.       Эл усмехнулся.       – И сядет в тюрьму. Тебя забирают скоро.       – И что? Не завтра же…       – Тебе неделю пережить осталось. И все. Больше ты его не увидишь. Все нормально будет… Не переживай. Если б я мог, я бы тебя защитил. Но не могу…       Повисла неловкая тишина. В воздухе все еще были слышны отголоски слов Краба. Эл убрал руку со спины Альберта и повернулся к нему спиной.       – Знаю, что это бесит, – начал молодой человек размахивая руками, – но, действительно. Тебе надо научиться стоять за себя. Ведь, дело же не в том, что ты… как сказать… не такой, как все. А в том, как ты себя ведешь.       – Я боюсь, – пробормотал Альберт, – вас много, а я один. Я ненавижу себя, Эл. Хочу быть другим. Хочу! Но не могу. Я пытался…       – Знаю. Но пойми, не одному тебе плохо. Меня мать выбросила как помойную крысу сюда. Из-за ворованного энергетика. Я проторчал здесь два года, прежде чем отец смог все уладить, чтобы меня забрать отсюда. – Он загадочно улыбнулся. – Я простил папу. Он мудак, но пытается измениться. Развелся с мамой. Я уже познакомился с его новой женой. Она классная. Жду не дождусь завтрашнего дня, чтобы снова жить нормальной жизнью.       На какое-то время снова повисло молчание. Эл, поняв, что немного ушел от темы разговора, продолжил:       – Альберт, и у тебя будет все здорово. Ты тоже нашел семью. А знаешь, как сложно в твоем возрасте найти родителей? Конечно, знаешь. Тебе повезло, что у тебя талант. Вот Краб, Виг и Рик так и будут торчать здесь до последнего.       Альберт посмотрел на свои исцарапанные ноги. На потрескавшихся от нехватки воды губах проявился вопрос, мучавший его с самой первой встречи с потенциальной матерью:       – Она выглядит строгой.       – Новая мама?       – Да. А что, если они узнают про меня? Ну, что мне нравятся…       Альберт запнулся. Ему было тяжело произнести это вслух.       Эл развел руками и повернулся к собеседнику.       – А ты сделай так, чтобы не узнали. Ну, в самом деле, тебе скоро семнадцать исполнится. Скоро будешь совершеннолетним, окончишь школу, пойдешь учиться. Там будешь посвободнее, будешь жить отдельно. И какая кому разница, кто тебе нравится: мальчики или девочки… Эл снова загадочно улыбнулся и встал с кровати. Когда пришло время ложиться спать, в комнате еще не было ни Вига, ни Рика. Эти двое всегда по вечерам где-то пропадали. На пол и кровати падала искаженная тень от стола и стульев. Тень от шкафа как бы нависала над изголовьем пустующей кровати, а из полуоткрытой двери в комнату пробиралась ровная полоса желтого света, разделявшая темно-синее душное помещение на две части.       Эл лежал в самой темной части комнаты, но Альберт знал, что он не спит, хоть тот и почти не шевелится.

* * *

      Альберт постоянно чувствовал какое-то напряжение в общении с Элом. Они познакомились два года назад, когда невысокого блондина поселили в его комнату. Молодой человек сразу же показался Альберту невероятно симпатичным и образованным. Ему очень хотелось увидеть в лице Эла своего единственного друга. Но первое впечатление оказалось не совсем верным. Блондин сразу же попал в компанию Краба и эти двое быстро стали лучшими друзьями. Оказалось, что мать Эла отдала сына в приют из-за нескольких случаев мелкого воровства. Шло время, и Эл всегда вел себя очень странно по отношению к Альберту. Здесь, в детском доме, ни для кого не было секретом, что Альберт – гей. И никто не упускал случая заявить о том, что это противно и неестественно. Никак не прикрытая травля Альберта была не то, что не наказуема, но и поощряема администрацией. И Эл так же, как и все, оскорблял, подкалывал, но постепенно он перестал. Больше никаких подколов и издевок. И Альберт не мог этого не заметить. А спустя еще время Эл стал защищать парня от побоев.       В первый раз это было осенью. Лил сильный дождь, тщетно пытавшийся смыть с лица Земли этот богом забытый, прогнивший насквозь во всех смыслах, детский дом. Альберт поздно возвращался с уроков игры на фортепиано и в очередной раз увидел пугающие до глубины души силуэты Краба и Эла. Краб, как всегда, выкрикивал что-то неразборчивое отполированным сигаретами гнусавым голосом. А Эл стоял и ехидно улыбался. Когда Краб замахнулся, чтобы ударить Альберта в живот, Эл схватил его руку и произнес:       – Не надо. Оставь его. Он мой. Пусть будет моим. – Затем он обратился уже к вытаращившему от удивления глаза Альберту, – Ты будешь бояться, потому что я рядом. Ночью, когда ты спишь, днем, в школе, в комнате, в душе, в туалете… Я когда-угодно могу быть рядом. Ты мой.       Низкий для тринадцатилетнего голос Эла всегда всем казался угрожающим, но в этот момент таковым было все: слова, интонация, взгляд, напряженные мышцы во всем теле, очерчивающие рельефы лица капли дождя.       Промокший насквозь испуганный парень стоял и не мог пошевелиться. – Что вам от меня надо? – дрожащим от холода и ужаса голосом произнес Альберт, глотая стекающие в рот ручьи дождевой воды, вобравшей в себя слезы и холодный пот. – Чтобы ты боялся, – ответил Эл... …– Я не стану тебя избивать, Альберт, – прошептал Эл на ухо своей жертве тем же вечером, когда они оказались в душевой, – не бойся. Я не он. Хоть, мне и не нравится жить в комнате с таким, как ты. Я не хочу стать таким же. Все дальнейшие их отношения были весьма странными. Альберт со временем объяснил то, как он себя чувствует, и что не собирается делать своего защитника таким же, как он. Эл постоянно смотрел на Альберта то с глумливой улыбкой, то с пониманием и даже заботой. Альберт постоянно боялся Эла, одновременно лишь в нем чувствуя свою защиту. «Пока он здесь – я буду жить» – рассуждал Альберт…

* * *

– Эл, – прошептал Альберт, уставившись в причудливый узор треснувшей штукатурки на потолке. – Ммм, – отозвался блондин, будто ожидавший, пока сосед наконец начнет говорить. Альберт сжал в руках край одеяла и набрал полную грудь воздуха, а затем выдохнул и, отключив мозг и заглушив все роящиеся в голове, мысли, начал: – В общем, я давно хотел узнать, ты... – Нет, – снова с той садистичной насмешливостью отрезал Эл. МАРК «Как легко и быстро можно уничтожить то, что создавалось и совершенствовалось веками», – рассуждал Марк и трясущимися от озноба и тревоги руками собирал слегка поблескивающие влажные волосы в небольшой темно-русый пучок. Сегодняшний рассвет был на редкость завораживающим. Густое и насыщенное темно-синее небо медленно окрашивалось сливовыми и розовыми оттенками. Туман, негласно запрещающий смотреть вдаль, походил на светло-розовую вату, закрывающую грязную рваную рану на карте мира. Марк очень часто представлял Город пораженной гангреной частью тела. Измельчавшие реки, почерневшие от дыма и смога здания и улицы, серо-белое небо, которое вот-вот обрушится снежным комом и треснет от удала об острые крыши старых домов, электрические вышки и усеянные сколами скульптуры. «Наш Город был так красив, – Марк с досадой наблюдал за исчезающими в ярко-розовой вате сонными слегка размытыми людьми, переходящими неоживленную дорогу, – был красив…» Хоть сегодняшний день и не сулил ничего особенного, Марк все равно нервно посматривал на часы, постоянно отодвигая широкий рукав темно-зеленого пальто. Надо сказать, как и почти вся одежда, производимая в Городе, это пальто было безразмерным и висело на субтильном двухметровом мужчине, при этом поли пальто заканчивались чуть выше щиколотки. Исключением является форма полицейских, которая должна подчеркивать идеальную физическую подготовку офицеров. Люди редко надевали что-то цветное, так как цвет может быть слишком ярким и привлекать много внимания, а лишнего внимания к себе здесь никто не хочет. Легче быть как все: молчать и рассовать по карманам черно-серой мешковатой одежды свое мнение, давно проеденное, словно молью, общественным мнением, телевизорами, подавленными желаниями и пассивной агрессией. Марк же терпеть не мог всю эту серость и обычно одевался вычурно: нередко создавал одежду из различных документов, горами которых была заставлена вся его квартира, увешивал шею самодельными украшениями. Марк направлялся в театр – место, ставшее для него родным еще с раннего детства. Именно стены театра, как он считал, привили ему любовь к искусству. Недавнее событие окончательно повергло театр, а вместе с ним и Марка в упадок. Театр закрыли. А Марк вот уже три месяца пытается собрать все необходимые документы, чтобы вновь открыть театр, воспитавший в нем художника и сильного духом человека… Марк, в последнее время понемногу теряющий остроту зрения, заметил вдали типичную ситуацию:       Высокий широкоплечий мужчина, не без труда перенесший четверть тонны собственного веса через дорогу, задел рукой резко остановившуюся женщину. Та нервно обернулась. – Ой, простит… – начала она извиняться приглушенным от обхаживающего свои владения ноябрьского ветра, голосом. – Да ты че, слепая?! Дура! – заревел будто слон мужчина, – не видишь! Пусть тебя бы сбили! Ну дура! Девушка, немного хромая, продолжила идти. – Шлюха! Тупая баба! Стоит как вкопанная. Побежала! Ну и беги! Беги! А то я догоню и ноги повыдергиваю! Бессвязно бормоча и набирая полные легкие воздуха, при этом качая головой, слон продолжил тяжело и медленно идти к своей цели… Марк невольно поморщился. «Если искусство умирает, то умирает и нравственность. А искусство мертво. Оно состарилось и вот-вот издаст последний вздох, – думал Марк, – Как художник может написать портрет, не зная пластической анатомии? Запрет на изучение обнаженного тела повлек за собой запрет на изучение пластической анатомии. Даже в академии разрешено рисование с натуры исключительно пожилых людей. Современный художник с самодовольным лицом может изобразить подобие человеческого лица и критики обзовут это процветающим нынче новым витком в искусстве. Новый виток, родившийся и разрастающийся остервенелым сорняком, который произошел только в Городе. Нигде более… Скульптура, живопись, да даже поэзия, танец и музыка… Все умирает из-за обратившегося в воздух, которым мы дышим, страха обнаженного тела и стыда… А эти золотые уши и глаза у статуй? Они осквернили все памятники, статуи, которыми усеян Город, закрасив золотой краской глаза и уши… Символ того, что они все видят и слышат.» Уже на перекрестке Марк заметил немного хромающего юношу в грязной рваной одежде. Он дрожал, по всей видимости, от холода. Одет был совсем не по сезону – когда-то белая, покрытая пятнами и дырами футболка, потрепанные темные штаны и кроссовки. На его ладони художник заметил нечто темное и даже на секунду подумал, что это кровь. «Может, случилось что? – подумал Марк, после чего сразу же себя прервал, – скорее всего под кайфом. Или, что более вероятно, у него ломка. Да и что это? Кровь? Вдруг он убил кого-то?» Переходя дорогу прямо за подозрительным молодым человеком, Марк обратил внимание на реакцию прохожих на этого парня. Точнее, на ее отсутствие. Таких здешние жители видят постоянно и стараются их игнорировать, чтобы случайно не встретиться взглядом и тем самым не спровоцировать их на общение. Молодой человек неуверенно направлялся к театру. Марк напрягся. Он ненавидел и призирал тех, кто превращает город в помойную яму для отходов их мимолетного химического удовольствия. Особенно ему было обидно за театр. Марк еще помнил времена, когда маленький фонтан у крыльца не был свалкой мусора с торчащими отовсюду иглами. «Все-таки мы мертвы. Морально. И искусство мертво. И всякая мораль, – декламировал в своей голове Марк, – простите, Агата. Но я все меньше и меньше верю в наше дело…» АЛЬБЕРТ «Если бы бог существовал, он бы не допустил всего этого. Или, по крайней мере, я бы не родился», – рассуждал Альберт, увидев на горизонте пестрящий оскорбительным граффити храм. Мимо, появившись будто из ниоткуда, вылетел автомобиль с грохочущим на всю улицу радио: «Сегодня утро Четвертое ноября! 9:00. И мы начинаем час любимых хитов…» Автомобиль, исчезнувший так же быстро, как и появился, дал ответ Альберту на один из главных его вопросов – какой сейчас день. «Четвертое ноября, 9:00…» Вдруг Альберт резко притормозил, заметив впереди изрядно потрепанного длинноволосого блондина. Тот был очень похож на здешних обитателей: шаркающая походка, грязная, неопрятная одежда. Бледный, болезненного вида парень был одет в давно нуждающуюся в стирке, выгоревшую на солнце, зеленую ветровку, потертую серую футболку, серые же спортивные штаны и грязные кроссовки. На углу возле церкви были только они оба и Альберту от незнакомца было не по себе. Тот шел, озираясь по сторонам. На секунду молодому человеку показалось, что болезненные глаза парня его оценивали. Подойдя ближе, прохожий резко отстранился и ускорил шаг – видимо, принял решение не трогать Альберта, приняв его за местного. Синяки и крупные царапины, облепившие руки и лицо, растерянный вид хромающего Альберта, как он сам решил, его спасли. «Может, я его знаю? Лицо знакомое. На Эла похож чем-то, но… это не он. Этот слишком взрослый какой-то. Да и волосы у него длинные, грязный, какой-то наркоман. Не-е. Эл не такой», – рассуждал Альберт. Незнакомец вбежал на территорию церкви, минуя испещренные пентаграммами, фаллическими символами и неразборчивыми надписями, почти превращенные в руины, ворота. Альберт же неуверенно подобрался ко входу, когда местный уже исчез за массивными дверями храма.       Храм был похож на пародию готической архитектуры, вместив в себе архивольты, зачем-то неоднократно окрашенные и сбрасывающие с себя слой за слоем все эти издевательства; портал, украшенный искусной лепниной и исцарапанную массивную черную дверь. Стрельчатые окна церкви были так же выполнены в лучших традициях готики – многоцветные витражами кажущимся хаосом форм и цветов наверняка рассказывали какие-то библейские сюжеты. Но и те же витражи, и лепнина, и даже двери с порталами и архивольтами оказались пораженными временем и волей изуродованных окружающей реальностью людей. Под низко упавшим небом в центре возвышалась чернеющая величественная статуя Девы Марии.       На грубой кирпичной стене, зеленеющей от мха, по обеим сторонам от крыльца были развешаны целые газетные развороты, перекрывающие друг друга. На стенах не осталось места, не тронутого смытыми осенними ливнями или сорванными редкими прихожанами обрывками газет.        «Дочь священника оказалась той еще грешницей!», «Церковь мертва!», «Религия для извращенцев!», «Ангелы упали на главной площади, сбросив с себя не только крылья!» – заголовкам удалось приковать к себе внимание Альберта. Большинство изданий датировались началом ноября 2020 года.       «Все даты начинаются шестого ноября… Сейчас четвертое, – изо всех сил старался рассуждать парень, сложив руки за спиной и перечитывая заголовки и даты, – значит, эти газетам уже год… А я такого не помню. Что было на площади? И… почему церковь в таком состоянии?»       Он, прищурившись, начал читать…

* * *

«Я так понимаю, какие-то девушки прошли по площади голыми, устроив там какую-то оргию или сатанинскую мессу… Черт их разберет, во всех газетах, как всегда, по-разному написано. – Рассуждал Альберт, возвращаясь к воротам храма. – С ума сойти! Это было год назад. Если сегодня четвертое ноября, а это случилось вечером пятого. Значит, я не помню, как минимум, года своей жизнь? Чего за бред?! Такое вообще возможно? Значит, вероятно, меня кто-то усыновил и забрал из приюта. Но кто? И где мой дом? И почему я не помню ни-хре-на?!» Парень вышел на дорогу и понял, что не имеет ни малейшего представления, куда идти. «В приют? Ни за что! Они снова запрут меня там и Краб меня точно убьет! Нет! А куда? В полицию? Или в больницу? И там, и там меня могут отправить в приют, или сообщат туда обо мне и… они меня заберут. Нельзя так. А, может, найдут родителей? Ведь, меня же усыновили. Вроде… Я не помню…»

* * *

Прохожие, пренебрежительно осматривавшие Альберта, не хотели даже слушать молодого человека, когда тот пытался спросить дорогу до ближайшего отделения полиции. Холод заставил парня не только дрожать, стуча зубами, но и быстрее окончательно прийти в сознание. Альберт шел по разбитой дороге один за другим минуя повороты, за которыми были дворы жилых домов. Он осторожно осматривал здания, машины, людей, в лица которых он с опаской всматривался в надежде увидеть кого-то знакомого. Но никого, с кем он был знаком или, помнил, что был знаком, не было – только скрывающиеся в густеющем тумане люди, изредка посматривавшие на нависшее над верхними этажами серо-фиолетовое небо. Пройдя несколько кварталов, Альберт увидел впереди здание небольшого театра, окруженного пустырем. Альберт подошел вплотную к тому самому пустырю, который когда-то явно был газоном, оставив позади перекресток с нерабочими светофорами. Метрах в десяти перед крыльцом театра располагался заброшенный фонтан, истерзанный местными жителями и течением времени. «Отвратительно, какие же люди мерзкие, – подумал молодой человек, увидев, что в фонтане было то же, что и на земле, где он проснулся – окурки, шприцы и прочий мусор, – как можно гадить прямо у себя под носом?.. Зачем я иду сюда? Почему мне это место кажется знакомым? Это же театр, я точно здесь хоть раз был… Может, зайти спросить?..» – Театр закрыт! – раздраженно рявкнул мужской голос сзади. Альберт обернулся. Высокий мужчина в длинном темно-зеленом пальто, бойко шел к молодому человеку. – Я-я… х-хотел сп-просить, – начал Альберт, с усилившейся от волнения дрожи. «Хоть он был нормальным», – подумал рыжеволосый парень. – Я хотел узнать, где отдел-ление п-полиции? – осторожно спросил он, когда незнакомец стоял в двух шагах от фонтана. Мужчина оценивающе осмотрел парня. Альберт видел на слегка раздраженном и усталом лице незнакомца недоверие. – Зачем тебе полиция? – подозрительно спросил он. Альберт замешкался, пытаясь как можно лучше сформулировать ситуацию, в которой он оказался. – Я н-ничего не помню. Я проснулся под мостом. Я проснулся в этом... – он опустил голову, осмотрев еще раз свою одежду, – Как я понял, я не помню год… Сегодня какое число? Мужчина, обдумывая услышанное, приподнял бровь, образовав на лбу волнистых рисунок неглубоких складок. Он слегла обреченно вздохнул и приподнял руки, чтобы сунуть их в карманы. Вместе с руками вверх вскочили и плечи, и все пальто, которое его хозяину было явно мало. – Четвертое ноября. – Я видел церковь. Я подошел, прочитал. Там газеты от пятого ноября есть, – бормотал Альберт, мысленно благодаря незнакомца за хоть какую-то вовлеченность в его проблему, – я сделал вывод, что не помню год своей жизни. Греющий руки в глубоких карманах мужчина еще раз окинул взглядом Альберта, после чего спросил: – Ты принимаешь наркотики? Альберт округлил глаза. – Нет! Нет, я… не принимал. Я не помню ничего. – И про шрамы и синяки не помнишь? «Черт, через дырку в футболке шрам увидел… Ну, я никогда не ношу открытую одежду, чтобы их было не видно. Дурацкая футболка. Нужна новая одежда», – занервничал Альберт. – Нет, – замотал головой парень и прядь его волос упала на лоб. – Марк, – представился мужчина, сменив выражение лица и протянув руку. Альберт замешкался, после чего пожал руку новому знакомому. – Альберт. – Очень приятно, Альберт. Ты замерз. Я предлагаю тебе зайти ко мне... – Марк осекся, увидев, как от последней фразы парню сделалось еще более страшно, – Не бойся. Я художник. И, если хочешь знать, ты мне сначала показался более угрожающим. Марк улыбнулся. – Ну, как? Пойдешь? Я тебе дам одежду, и решим, что делать дальше. Альберт кивнул. – А семью помнишь? – Я из приюта. Меня должны были усыновить, но… я не помню. Я хотел в приют, но боюсь… Не хочу туда… Только не отправляйте меня туда снова… Марк усмехнулся, возвращаясь с Альбертом на перекресток. – А они бы тебя и не приняли. Ты не выглядишь как подросток. «Это-то и странно, – подумал Альберт, – а последнее, что я помню, я был подростком в приюте». К моменту, когда Альберт и Марк добрались до дома последнего, небо приобрело привычную серо-синюю окраску. В метро Альберт столкнулся с волной хорошо знакомого ему осуждения и озабоченных взглядов. Он чувствовал гуляющие по его телу глаза, обрамленные скомкавшимися на половину выпавшими ресницами, тонущие в глубине глазных впадин, осуждающие и жадные. Были те, кто до скрипа стиснул зубы и так сжал поручни, что, казалось, раздавит их. Лицо женщины, сидевшей прямо напротив Альберта, выражало целую бурю эмоций, бурлившую, как ему казалось, в головах большинства: злость, страх и желание разорвать всю его одежду, наброситься и жадно овладеть жертвой. – Чудо, что полицейских не вызвали. – заявил Марк, когда они выходили из полупустого вагона, – а ведь могли. – За что? – Ты полуголый, весь в синяках, дрожишь. Тело показывать нельзя. Или ты и это забыл? Мог бы сесть в тюрьму. Или тебя могли изнасиловать. Но в таком случае ты все-равно получил бы срок больше, чем у твоего насильника. Так как ты спровоцировал это… – Я помню, это я не забыл – проговорил Альберт, – это не я так себя одел. – Не важно. Прости. Но ни для кого это не играет абсолютно никакой роли. Когда они оказались в квартире Марка, Альберту впервые стало спокойно. Здесь не дул ветер, на него не смотрели золотые глаза уличных статуй, не осуждали прохожие. Только шум расположенной прямо возле дома стройки. В квартире было пусто. Показавшиеся Альберту обои со странной имитацией печатного текста, оказались ничем иным, как документами, необходимыми для владение театром и для получения прав присвоения ему статуса действующего, не закрытого. Помещение выглядело так, будто было какой-то мастерской, а не жилой квартирой. В небольшой светлой гостиной Альберта встретил свежий воздух с легкими нотками отчего-то знакомого ему запаха масляных красок.       – Сейчас принесу одежду, – сказал Марк, после чего добавил: – Ты пока иди в душ, я принесу что-нибудь, чтобы раны обработать.       «В душ… страшновато как-то. Я тебя не знаю, – думал Альберт, наблюдая как Марк уходит из гостиной, – хотя… это я в его доме, а не он у меня. Думаю, он должен сомневаться во мне… А как его зовут… Черт, я забыл… И как теперь к нему обращаться?»       Марк немного суетливо убежал в соседнюю комнату, где скрипел дверцами старого шкафа, а затем вернулся с одеждой в руках.       – Вот одежда, раздевайся, иди в душ, переодевайся. Я принесу мазь заживляющую, – заботливо произнес Марк, положив аккуратно сложенную одежду на спинку дивана и снова ушел.       – Спасибо, – пробормотал Альберт, вцепившись взглядом в одежду.       Он неуверенно взял вещи и пошел в тускло освещенную, просторную ванную. У стены стояла красно-оранжевая большая ванна. Тем временем Марк был по всей видимости на кухне, где так же принялся шуметь и стучать шкафчиками и небрежно падавшим на плиту чайником. Осторожно положив одежду на стиральную машинку, которая, как и почти вся мебель в этой квартире была красной, Альберт принялся осторожно стягивать с себя футболку. Сердце Альберта отчего-то сильно застучало, отбивая в ушах четкий ритм. Немного постояв и посмотрев на свое тело, Альберт продолжил освобождать тело от грязной и рваной одежды. Носки, джинсы, трусы… Каждую следующую вещь он снимал все медленнее, боясь, что Марк неожиданно зайдет сюда. Он даже был готов в любую секунду схватит брошенную на пол одежду и прикрыться ей, понимая, что надеть на себя он ничего не успеет. Но Марка не было. Парень еще пару минут стоял и смотрел в большое зеркало, отражавшее какое-то незнакомое тело. Шрамы, родинки, все было на месте; но рост, форма, размеры, рельеф складывались в карту прошедшей сквозь тысячи лет местности, сменявшей песчаные равнины на укрытые лесами холмы. Все казалось таким знакомым, но изменившимся до неузнаваемости. Борясь с дрожью и разрушительным смерчем из мыслей о дальнейшем развитии событий, парень медленно залез в ванну и включил душ.       «Жить я стал не лучше, – думал Альберт, – я все еще делаю это. На теле так много новых ран… Может, прошло больше года? Тело такое другое… Не мое. Я помню, какие тонкие руки у меня были, да и волос не так много… Черт. А что, если мне уже лет 26?.. Да, нет… Но мне намного больше нравится тело, которое у меня сейчас… Но, не думаю. Что это что-то меняет… Может, я научился постоять за себя? Но от боди-арта я не ушел», – последняя фраза пролетела у него в голове, когда он почувствовал теплую воду, стекавшую по свежей ране на спине.       Марк вошел в ванную почти незаметно. Альберт тогда стоял спиной и не сразу заметил его.       – Я принес все, что нужно чтобы обработать раны, – спешно объяснился Марк, увидев смущение гостя, а уходя, добавил: – я так много за свою жизнь видел обнаженных тел. Не бойся. Я не маньяк.       После душа Альберт вышел в гостиную в новой одежде – темно-синем большой свитере и широких черных спортивных штанах. Из-за неловкости парню пришлось приложить некоторые усилия, чтобы выйти из ванной. Он хотел провалиться сквозь землю. Никто не видел его без одежды. Никто, кроме Эла, когда они ходили в душ. Теперь и Марк. Эти двое казались ему чем-то даже похожими. Возможно тем, что были единственными, кого помнил Альберт, кто помог ему. В гостиной Альберт сел на диван, вкрадчиво рассматривая Марка. В глаза он ему все еще боялся смотреть.       – Я думаю, тебе нужно сходить к врачу. – Сказал Марк, поставив на испещренный цветными пятнами и царапинами красный стол, расположенный перед гостем кружку горячего кофе, – у меня есть хороший знакомый, который сможет тебе помочь.       Марк осторожно сел рядом с Альбертом, пытаясь не разлить свой кофе.       – Я думал пойти в полицию, – неуверенно начал Альберт.       – Туда тебе точно не надо. Мой знакомый – очень хороший врач. Занимается гипнозом, да, и не только. Так что, лучше уж к нему. Так хоть какой-то результат будет. А если пойдешь в полицию, то только больше проблем будет.       «Гипноз, – думал Альберт, отпивая из кружки крепкий черный напиток, – интересно, как это происходит? А вдруг этот врач узнает, что мне нравятся парни и… у меня будут проблемы. Может, сказать об этом этому парню… Черт, да, как его зовут? Марк? А, если он как все?.. Хотя, не похож. Было бы круто, если бы он оказался таким же… Всегда же хотел встретить такого, как я… Ведь, есть же парни, которым нравятся мальчики в этом Городе…»       – Кстати, а что это за надпись: «Искусство тела»? Татуировка? – осторожно спросил Марк, – Интересная. Похожа на шрам.