ЛАБИРИНТ

ГЕНРИХ Из-за звенящего синего тумана у крыльца психиатрической лечебницы появился байк. Сонные стены рикошетом отражали рев мотора даже когда тот уже смолк. Офицер полиции Генрих Кляйн припарковался у полуразрушенной горгульи, расположенной слева от крыльца. Полицейский поднялся по ступенькам к входной двери, в правой руке он держал темные очки, а другой – расстегивал жаркий кожаный плащ. Очки являлись такой же важной частью униформы полицейского, как и кожаный плащ, лакированная фуражка, черные брюки, белая рубашка, портупеи и массивные ботинки. Офицер Кляйн вошел в просторный холл, лениво освещаемый тусклыми желтыми лампами. В противоположной части пустого помещения были расположены окошки регистратуры и кассы, но на всех, кроме одного, висела табличка «перерыв». Генрих подошел в открытому окошку, в котором можно было увидеть темноволосую женщину в белом халате. Тяжелые шаги по затертой плитке не могли не привлечь внимание работницы и она, судя по всему, нервно подняла голову, решив, что это очередной посетитель. Но увидев двадцатипятилетнего высокого офицера, женщина выдохнула. Генрих снял фуражку и прошел крупной ладонью по коротко стриженным светлым волосам. Затем, подойдя к окошку регистратуры, наклонился. – Офицер Кляйн, – представился он, – мне нужно побеседовать с вашей пациенткой. София Эбенгер. – Третий этаж, – сказала медсестра, окинув взглядом карточку пациентки, открытую на массивном мониторе компьютера, – палата 3-04. – Спасибо, – кивнул Генрих и поспешил к лестнице, правой лестнице. «Сейчас главное снова не заблудиться, – рассуждал офицер, поднимаясь по лестнице, – вроде же нужно идти по правой лестнице. В прошлый раз мне нужно было на шестой этаж, и я пошел по правой лестнице, по дошел только до четвертого… а там тупик. Нужно было идти по левой лестнице, а там, дойдя до пятого этажа, перейти на правую лестницу, подняться на шестой и дальше пойти по коридору… влево… или вправо… Помню, там была дверь с какой-то желтой табличкой… Какая разница. Надеюсь, сейчас-то я иду правильно… Но как ей сказать-то? Эбенгер итак вот уже год больна, а эта новость ее убьет…» Генрих стал осторожно всматриваться в номера палат третьего этажа, сперва решив пойти влево: 319, 320, 321, 323… Офицер с досадой повернулся в противоположную сторону и уже собирался идти, как вдруг сзади выскочила темноволосая женщина лет пятидесяти и низкого роста. – Офицер, – обратилась она к Генриху, смотря на него полубезумными глазами, – мне нужна помощь… Генриху лицо дамы показалось знакомым, но он никак не смог вспомнить ни ее имени, ни того, что их могло связывать. Вероятно, потерпевшая по какому-то делу. – Да, – откликнулся Генрих низким, слезка хриплым голосом. – Офицер Кляйн? – уточнила неизвестная, одной рукой сжимая бесформенную сумочку, а другой протирая глаза от слез, – у меня муж погиб во время ограбления банка. Пытался обезвредить грабителя… Ценой собственной жизни… – Помню, – кивнул Генрих, – что у вас случилось? Полицейский уже понимал, что не сможет помочь даме, какой бы ни была ее ситуация. Чтобы работать над уголовным делом, он должен получить разрешение на ведение этого дела, письменное заявление потерпевшей, составить протокол, собрать основания для возбуждения уголовного дела, а затем составить прошение о возбуждении уголовного дела. А это никак нельзя сделать в коридоре психиатрической лечебницы. Без разрешения он, по большому счету, не имеет права даже слушать эту женщину, так как в Городе действует такая практика, когда уголовное дело не может быть предано огласке других офицеров, за исключением вышестоящего начальства. И если получится, что это дело передадут не Кляйну, то он, узнав детали этого самого дела, нарушит процессуальный кодекс. – Моя дочь, – неизвестная начала рыдать еще больше, – она пропала. Здесь. – Мне правда жаль, – осторожно произнес Генрих, – но я не могу вам помочь здесь. Приходите в отделение полиции. Там вам смогут помочь. Не имею права без разрешения что-либо предпринять. Женщина, смяв полупустую сумку трясущимися руками, звонко вернула содержимое носа обратно, после чего подошла к офицеру еще ближе. Они стояли в той части коридора, где три лампы подряд не работали. Почти черный силуэт незнакомки на фоне освещенного вдали оранжевыми лампами, коридора, дрожал и издавал всхлипывающие звуки, стал обрастать деталями: на лице появились глубокие морщины, обрамлявшие красные губы и впалые глаза, за серой курткой показался темно-синий свитер. Генрих посмотрел в сторону большого окна, из которого выливался вязкий серо-синий свет. – Я… – неуверенно произнесла женщина шепотом, – понимаю все. Я не могу пойти в полицию. Только вас я знаю оттуда, и только вы человек хороший. Я знаю. Знаю, что вы мне можете помочь… Дочку мою похитили. Держат ее… Может, ее уже убили. А я никуда не могу пойти, никому не могу сказать, потому что посадят… И ее посадят, если найдут. И меня… Кляйн насторожился. – В чем дело? – осторожно спросил он. – Вы поможете найти ее? – женщина подняла голову вверх и Генрих увидел черные подтеки туши, подчеркивающие все рельефы морщин. – Вы хотите, чтобы я нарушил закон… – уточнил офицер. «Зачем вы ко мне подошли, – думал Генрих, – пропала дочка. И как это, интересно, у вас пропала дочь в больнице? Просит меня нарушить кодекс ради какого-то незнакомого человека… Рискнуть карьерой и… Не так чтобы мне это было важно – карьера… На кой черт быть полицейским, который не может ничего, кроме бесконечного заполнения бумажек… Хочу помогать… И я обязан помогать людям, но нужно писать документы… Делать выбор: либо помощь людям, либо идеально заполненная документация. Если пытаться быть хорошим полицейским на практике, то долго не протянешь, сплошные нарушения будут. А если быть идеальным по бумажкам… то тебя все хвалят… повышения по службе… но, мир-то лучше не становится… А для чего тогда полиция» – Я хочу, чтобы вы выполнили свой долг – восстановить справедливость, – дрожа и с наигранной жесткостью констатировала напуганная собственной дерзостью потерпевшая. «Долг, – усмехнулся про себя Генрих, – мой долг предоставить идеальный отчет по идеально раскрытому преступлению. И плевать, как там было на самом деле. Это никому не важно… Но, хочу я этого?.. Я же могу ей помочь… Могу попытаться. Я же делаю это… Пытаюсь… Но что я могу сделать один? Я не раз рисковал собой ради помощи потерпевшим, и ничего… Не хочу я быть частью этого всего!» Генрих отстраненно посмотрел на женщину, и та, округлив глаза, сделала шаг назад. – Справедливости нет, – с улыбкой не разборчиво пробормотал полицейский любимую фразу его школьной учительницы. – Вы мне не поможете… – При каких обстоятельствах пропала ваша дочь? – резко спросил офицер Кляйн, – я сделаю, что смогу. Но для этого мне нужно знать все. Каждую деталь. И вы не должны никому говорить, что… – Я понимаю. Давайте присядем, – перебила его женщина, обернувшись назад толи в поисках места, где можно сесть, толи чтобы убедиться, что их никто не слышит. – Я здесь по делу… Вы могли бы позвонить мне, – Генрих достал из кармана плаща визитку и протянул ее женщине, – кем вы работаете? – Ремонт электроники и бытовой техники… – У меня сломался телевизор, – придумал Генрих легенду, чтобы обезопасить себя и потерпевшую, так как знал, что телефонные разговоры прослушиваются. Потерпевшая сжала визитку в руке и понимающе кивнула. И, покопавшись в сумке, выдала офицеру Кляйну карточку с номером ее рабочего телефона. Генрих забрал ее и спрятал в кармане брюк. – Часов в семь я позвоню, – сообщил он с готовность продолжить поиски 304 палаты. – Спасибо вам большое, офицер, – почти кланяясь поблагодарила Генриха дама, размахивая сумкой, – я буду ждать. Генрих продолжил идти вперед. Палата №304 располагалась в очередной «слепой зоне» коридора, в самом конце, куда никогда не проходил ни естественный, ни искусственный свет. «Снова вляпался… А если меня поймают. – рассуждал Кляйн, – уже год не могу найти уродов, которые сделали это с Софией Эбенгер. Я ничего не могу поделать. Я ничто. Теперь еще и это…» Генрих сжал кулак, ногтями впиваясь во внутреннюю сторону ладони. «Хочу провалиться под землю. Я не хочу быть здесь…» Постояв немного, Генрих нерешительно постучал в дверь… СОФИЯ Тесная палата стремительно покрывалась трещинами и медленно превращалась в гору битого стекла. София Эбенгер лежала на обжигающей кровати, застеленной серым постельным бельем, смятым в беспокойном дневном сне. Она была слишком слаба чтобы сопротивляться разрушающему пространство, едва пробудившемуся, разуму. Девушка повернулась к стене и, вытянув перед собой руку, положила ее на стену. Не смотря на позднюю осень, в палате было очень жарко и ночная рубашка после сна насквозь промокла от пота. София чувствовала себя крайне плохо… А между тем, не смотря на плохое состояние девушки, работники психиатрической больницы уже неоднократно намекали на скорую выписку. София лежала там уже две недели. Результатов никаких. У нее диагностировано тревожно-депрессивное расстройство. В общем, ничего серьезного. С таким диагнозом как правило здесь не госпитализируют, но мать Софии – Анна была хорошо знакома с главврачом этой самой лечебницы. После произошедшего год назад, в ночь с 5 на 6 ноября состояние ее дочери ни разу не становилось лучше, девушка перестала говорить. Эта госпитализация стала для Софии четвертой и, судя по всему, будет последней. Девушка сделала такой вывод из наплевательского отношения к пациентке, обесценивания ее проблем со стороны медсестер и, наконец, недавней ссоры Анны с главврачом. «Я не могу» – думала София, запустив бессильные пальцы в поредевшие за последнее время волнистые темные волосы. Другая рука стекла по стене назад и пальцы ударились о железные прутья на изголовье кровати. Затем рука медленно приплыла по смятой наволочке, хранившей в себе каменную глыбу, почему-то назвавшуюся подушкой, и с скрыла серо-зеленое лицо. Мозг девушки на секунду отвлекся от фантазии о разбитом пространстве лечебницы, и палата приняла свой до тошноты привычный облик. «Что будет, если мама умрет... – подумала София и почувствовала дрожь на губах, а затем и где-то под глазом. – Я одна не справлюсь. Но ведь она уже не молода, и болеет. Скорее всего ей не удастся меня пережить. А как бы я этого хотела…»       За последний год София сильно состарилась. Постоянная тошнота, расстройство желудка, проблемы со сном, горы лекарств, слезы – все это выкрасило ее кожу в зелено-серый цвет, кудрявые темные волосы сильно поредели, ее большие глаза, обрамленные длинными густыми ресницами, спрятались вглубь глазниц, очертив под собой серо-фиолетовые синяки. Тело стало угловатым. В дверь постучали. София, выброшенная из своей головы в явно ее пугавшую реальность, резко повернулась в сторону белой двери. Последняя была грязно-белой, как и все в палате, кроме пациентки, постельного белья и двух пустующих тумбочек (одна принадлежала ей, а другая – предполагаемой соседке по палате). Постучав три раза, посетитель резко и уверенно открыл дверь. Вместе с почти двухметровым полицейским, к сожалению, хорошо знакомым Софии, в палату влетел и глоток свежего воздуха, рассеявшийся по небольшому помещению. Когда София увидела Генриха впервые, в нижней части живота почувствовалась лёгкое покалывание. Но интерес к персоне офицера Кляйна, занимавшегося расследованием ее дела, постепенно стал угасать, и с каждой встречей с Генрихом в голове девушки стала расти неприязнь. Дело в том, что вот уже год расследование в тупике. Периодически Кляйн посещает Софию чтобы сообщить о том, что преступник не найден, так как полиции было поручено более важное дело. Собственно, спустя полгода у девушки и у ее матери пропала всякая надежда на торжество правосудия. Они смирились и пытались жить дальше. Надо сказать, без особых результатов, но пытались. И это сложно, в частности из-за визитов офицера полиции.       Увидев Генриха, София устало прикрыла глаза. Снова он. Будет говорить, что ему было поручено покарать какого-то негодяя, просматривавшего порно-журналы перед сном или преподавателя живописи, обучающего студентов художественного университета написанию обнаженной натуры…       – Добрый день, София, – неуверенно произнес Генрих низким, слегка хриплым голосом, продублировав свои слова на языке жестов.       Эбенгер кивнула. Она убрала руки из волос и с лица, сплетя пальцы, когда кисти рук оказались на животе. Софии показалось, что полицейский чем-то озабочен или расстроен.       – София, я… – ему явно не хотелось говорить то, что он был должен, это было и слышно в его голосе, и в вялости жестов.       «Ну, точно. Снова перенесено. Может, сейчас смогу ему сказать, что не надо больше ничего. Никакого «расследования»! К черту его!» – подумала София и направила взгляд в непроницаемые круглые солнцезащитные очки, которые тот держал в руке. – Нет, не смогу. Вдруг не получится… Целый год не говорила ни слова… Страшно. Вдруг, не получится, опозорюсь еще… Не сегодня. В другой раз… Я уже никогда не смогу, кого ты обманываешь… Если бы могла, мама бы… Она же умоляла меня… На коленях тебя просила сказать хоть одно слово… Мне не по себе… Боюсь говорить… Они сказали тебе молчать и… забрали твой голос… Даже перед зеркалом не можешь заставить себя сказать хоть что-нибудь».       Генрих спрятал руки за спину, пытаясь найти положение тела, которое поможет ему собраться с мыслями.       – Ваша мама, Анна Эбенгер, мертва. – Продекламировал офицер с ровной хрипотцой в голосе и дрожью, лишившей движения рук плавности.       Глаза Софии округлились не сразу. Ей понадобилось с полминуты чтобы понять, что сказал полицейский.       Кляйн опустил взгляд в пол, после чего осторожно посмотрел на Софию. Спустя пару секунд Генрих собрался с силами и начал говорить, не забывая сопровождать слова жестами:       – Ваша мама была тяжело больна. Должно быть, вы знаете… Конечно, знаете. Она скончалась сегодня утром. Врачи зафиксировали смерть в 9:23. Она не страдала… Почти. Ваша мать погибла от передозировки сильнодействующего снотворного. Мы считаем, она сама приняла таблетки, так как не хотела больше терпеть боль…       Он замолчал, увидев на побелевших щеках мисс Эбенгер крупные, отражавшие все вокруг, слезы. София почувствовала в горле колючий камень, царапавший и резавший ее изнутри. Девушка закашляла, всем телом сокращаясь в болезненных конвульсиях. На смену кашлю пришла вязкая тяжесть, распространявшаяся от горла и живота по всему телу. Но слез больше не появилось. Страшно. Грустно. Больно. Но без слез. В какой-то момент София даже попыталась выдавить слезы, объясняя себе весь ужас происходящего. Пара вымученных капель все же неохотно показались на глазах девушки, но, не желая стекать вниз по лицу, остались на глазах и начали неприятно щипать. София сморщила лицо настолько, что почувствовала в глазах болезненное давление. – Понимаю, как вам сейчас тяжело, – вовремя себя остановив от утешительного прикосновения, произнес офицер. «Таблетки, – размышляла София, почти не обращая никакого внимания на полицейского, – скорее всего, это из-за них я не могу нормально реагировать. Мама умерла. Раньше, когда в мою голову проникала мысль о ее смерти, я тут же начинала рыдать. А тут... Она умерла. И больше ее никогда не будет, а я не плачу. Она так много для меня сделала, теперь она погибла. А я…»       – Кажется, у вас есть тетя, – неуверенно произнес Генрих, а потом добавил, уже бодрее: – Вы слабы. Может, вы попросите помощи у тети? «Тетя Агата», – пронеслось в голове девушки имя, добытое из самых дальних уголков памяти. Мамину младшую сестру София видела в свой седьмой день рождения. Анна не очень лестно отзывалась о сестре и о ней было не принято говорить. Спрашивать «почему» София никогда не пыталась – ее это не особо интересовало. Да и любое напоминание о наличии младшей сестры было Анне неприятно. – Не нужно, – худыми руками «сказала» София, медленно вставая с кровати, – я сама разберусь. Я сама. Я поеду домой. Мы с тетей не общались и будет глупо… – Понимаю, – кивнул офицер, перебив сидящую перед ним потрепанную дневным сном девушку. – Простите, София, но мне пора идти. Если у вас нет ко мне никаких вопросов, то я пойду. – Хорошо, – криво улыбнулась София. – Если вопросы появятся, вы всегда можете мне позвонить. Генрих снова кивнул и спешно покинул палату, хлопнув за собой дверью и оставив за этой самой дверью свежий воздух, коего все еще не хватало в палате. Эбенгер неторопливо встала, невольно прислушиваясь к бурлящей за дверью жизни больницы, и подошла к обшарпанному окну, стекло которого было покрыто небольшим слоем пыли, налетевшей на него со стоящих рядом молодых сосен. Унылый пейзаж за окном послужил идеальным фоном для попыток постичь весь ужас происходящего. «Мамы нет, я осталась одна. В мире, где у меня нет ни работы, ни денег, ни знакомых, ни сил, ни голоса. Вообще ничего, кроме страха и кучи болячек. Ты сможешь когда-нибудь заговорить?.. Хорошо, что она погибла, в конце концом, лучше смерть, чем мучения… Лучше смерть. Вот только жаль, что я не смогла с ней попрощаться. А что я ей «говорила» последнее? А она мне?.. Не помню. Кажется, мы «говорили» с ней про пирог. Банановый пирог, который она обещала приговорить в день моей выписки из больницы… Если бы для того, чтобы я заговорила, ей нужно было бы отдать свою жизнь, она бы это сделала? Думаю, да. Она так меня любила. Я никогда и никого не смогу так любить и быть такой же доброй и терпеливой… Никогда не буду мамой. Не смогу пожертвовать собой ради кого-то… Стоп. Нет. После пирога мы обсуждали лежавшего в соседней палате парня – симпатичного девятнадцатилетнего блондина, понравившегося не столько мне, сколько маме… Она была бесстрашной и никогда не относила всерьез к запретам… Запрет… Вот, что было последним. Я запретила ей сдаваться и умирать, дала ей номер врача, с которым долго переписывалась и консультировалась в Интернете, и он был согласен осмотреть маму. Нужно было только ее согласие… Да-да. Я «сказала» ей «Я запрещаю тебе сдаваться. Ты сильная. Ты так много пережила, так много, с чем справилась… Не смей сдаваться! Ради меня. Ради себя!» и дала ей клочок бумаги, на котором был написан моим кривым почерком номер телефона того самого врача… Хм, какая же я эгоистка. «Ради меня!». Да, она итак ради меня всю свою жизнь… Может, она и умерла чтобы отделаться от меня и моих пробоем, от моего нытья… Не знаю… А, может, и жить-то она не хотела… И только ради меня…» София оперлась на стену и медленно стекла по ней, присев на корточки. «Жаль, что я не верю в бога. Могла бы пойти в церковь, на кладбище, помолиться, поговорить со священником, или как он называется… Но не верю. Но… мама-то верила. Может, это поможет… Бред какой-то. Надо успокоиться. Все только началось. Впереди меня ждет ад, который я, наверное, заслужила своим нытьем и беспомощностью, загнавшими мою мать в могилу». МЕДСЕСТРА       Медсестра – тучная неопрятная женщина с редкими светлыми волосами, собранными в тугой хвост, прямо сообщила пациентке, что ту завтра к полудню выписывают. София никак на это не отреагировала, не дав женщине поехидничать. У последней было заготовлена пара едких реплик для девицы, явно симулирующей свои симптомы. Но пациентка была настолько спокойна и подавлена, что женщине на секунду даже стало ее жаль. Но показывать свою жалось ни в коем случаем нельзя. С такими нянчиться просто непозволительно. Им только этого и надо – внимания и жалости. Мед-работница, как обычно, дав симулянтке двойную дозу лекарств, молча хлопнула дверью. Дозу препаратов она повысила самостоятельно, так как работала в больнице больше двадцати лет и была прекрасно знакома с таким типажом. Хочет лечиться? Хочет лекарств? Пусть получает! Пусть радуется букету побочных эффектов антидепрессантов и транквилизаторов.       Она – старшая медсестра, а также та, кто никогда не представлял, как можно отказать своему начальнику, когда тот принуждает заняться с ним сексом. Она не может ничего возразить. Он выше. Он сильнее. От него зависит ее работа. Зато старшая медсестра имеет свободу почти во всем, что касается ее сферы ответственности в больнице. В ее распоряжении как хорошие, так и утратившие срок годности, лекарства. Именно она уполномочена проверять отчеты об использованных медикаментах и именно она должна заниматься вопросом их утилизации. И она занимается – мисс Эбенгер, среди прочих симулянтов, сама того не подозревая, принимала просроченные медикаменты. Не всегда, конечно. Чаще всего старшая медсестра смешивала хорошие и непригодные медикаменты. Нечего симулировать болезни! Множество людей, которым действительно плохо, им нужна помощь, еда, лечение. А она…       «Хм, мать у нее померла, – мысленно отреагировала медсестра на подслушанный днем разговор полицейского с пациенткой Эбенгер, – я бы тоже от такой нерадивой дочки сбежала в мир иной. Нормальная девка, а строит из себя не пойми, что… Не говорит… Дура! Изнасиловали ее, бедняжка. Вот уж можно подумать!»       – …Господи, год уже прошел, а она все страдает! Все никак не успокоится. Тьфу! Год! Никто ведь не умер. Подумаешь, сама виновата. Вот я не шляюсь по ночам по улице, и не случается со мной ничего, а эта! Сама хотела, сама нарывалась! Вот и получай. И, в самом деле, не убили никого, ничего такого не случилось. А она устроила тут драму! Актриса хренова! Дура! – громко декламировала с издевкой в голосе все старшая медсестра на своем посте, специально крича, чтобы София точно расслышала каждое слово.       – Тебе не пора?.. – ехидно улыбнулась, после чего скрипучим голосом поинтересовалась другая медсестра.       «Вот тварь, смеется надо мной… – подумала старшая медсестра, – думает, это смешно… Да ты ж страшная, ты себя видела? Уродина. И мужика у тебя нет. А меня сам главврач… А ты! Тьфу!» Беседа мед-работниц сбавила громкость, они продолжили что-то говорить, но в палатах уже было не разобрать конкретных слов. Только посвистывающий и похрипывающий шум пчелиного улья, рикошетивший от пропитанных болезнью и чистящими средствами плитки на полу и стен… ЗОЛОТЫЕ УШИ. ОПЕРАТОР №34       За желтеющими стенами, под почти сбросившим ржавую облицовку, гигантским ухом, было собрано все, что говорили или писали жители Города. Издалека здание Главного городского центра анализа голосовых и текстовых данных было похоже на мечту архитектора-конструктивиста. Но при ближайшем рассмотрении здание походило на хаотично склеенные в кучу серо-желтые кубы из самых разных материалов: как большой, так и малый кирпич, бетон, и даже стекло. Сверху водружалось некогда выкрашенное в золото ухо громадных размеров. Из-под остатков ржавой облицовки с выцветшей краской выглядывал хлипкий каркас. А, впрочем, внешний вид совсем не главное. Организация, как и все в Городе, должна выполнять свою функцию – сбор и анализ данных, полученных в результате прослушивания телефонных переписок и разговоров. И они это делают.       Рядом со зданием Центра анализа голосовых и текстовых данных стояло точно такое же сооружение – Главный городской центр анализа визуальной информации. Их задача – сбор и анализ данных, полученных в результате видеонаблюдения. Здание отличается лишь тем, что вместо уха возвышается такой же ржавый глаз...       Сектор 7 Центра анализа голосовых и текстовых данных занимался прослушиванием телефонных разговоров, сделанных со стационарных устройств на такие же стационарные телефоны. Разговоры носили самый разный характер. Проработавшей около 17 лет оператору №34 запомнилось три звонка, которые были вечером четвертого ноября:              «– Привет, дочка.       – Привет, мам. Чего звонила? Мы же внести плату за этот месяц…       – Хотела узнать, как ты, как муж, дети?       – Ай, все нормально.       – Чего не заходишь?       – Ай, некогда, мам. Ты… знаешь…       – Понимаю… – голос пожилой женщины задрожал и дальше она явно говорила со слезами на глазах: – Но так хотелось бы вас увидеть. На Рождество последний раз приходили, навещали…       – Мам, ну некогда. Не хнычь, – раздражалась дочь пожилой дамы, – мне некогда. Мы платим? Платим. Чего тебе мой муж? Зачем тебе дети мои? Фин тебя боится… Он фотку твою увидел на прошлой неделе – испугался… Отстань. Я приеду, как будет надо…»       «Угрозы никакой. Закон не нарушен. Но... мать… Не мое дело… Так… Отчет №295…» – пронеслось в голове женщины, заполнявшей форму отчета о прослушанном телефонном разговоре. Подобных звонков оператору №34 попадалось много, так как на ее участке был расположен дом престарелых. «– Ответь, где ты? – говорил испуганный женский голос, – я так жду тебя. Уже больше недели. Мне нужно лекарство. Неужели, с тобой что-то случилось. Пожалуйста, ответь… Я так хочу тебя… услышать. Ты мне нужен. Мне нужны таблетки. Мне так плохо… Я хочу есть… Я хочу увидеть тебя… В доме кто-то есть… Я слышу их… Не понимаю, может, мне это кажется. Я боюсь. Пожалуйста… Ты не дал мне номера больницы… Я без Интернета… Я не могу… Ответь... Мне снилось, как я танцую им. Тот случай. Знаю, ты не любишь об этом вспоминать. Но я была так счастлива, когда снимала одежду, ощущая, как по груди и спине стекают капельки пота в предвкушении их благодарности… Они мне нужны… Я не зависима, мне нужны лекарства! Я готова сделать что угодно для тебя… Меня слышат… Наверное, ты в командировке. Возможно, ты просто срочно уехал. Но как ты мог забыть обо мне?..» «Отчет №298, – продиктовала себя оператор №34, после чего сделала вывод: – угроз нет, легкий сексуальный подтекст… Не секс, лишь упоминание груди… Наверное, это можно пропустить. Закон не нарушен. Скрытые послания… Не думаю. Она звонит мужу каждый день. И звонила раньше, но в последнее время он не берет трубку. Им точно нужна помощь… Но это не мое дело. Укажу это в отчете, пусть решают там, на верху, что с ними делать». «– Здравствуйте, – произнес уставший, слегка похрипывающий, мужской голос, – у меня сломался телевизор… – Добрый вечер, – скованно проговорил женский голос, – вы позвонили в «Ремонт электротехники». Возможно ли привезти телевизор к нам? – Нет, – ответил мужчина, – могу ли я вызвать мастера? Мне рекомендовали миссис Гринт. – Секундочку… – далее несколько секунд был слышен шорох. – Миссис Гринт… Можно. Только уже завтра с 10:00 д0 12:00. – Хорошо. – Ваш адрес. – Улица 163, дом 15, квартира 32. – Записала. Хорошо. Починка телевизора, пятого ноября с 10 дло 12 часов, мастер – миссис Гринт. Адрес 163/15/32. Верно? – Да...» «Отчет №299. Нарушений нет. Ничего особенного. Все в пределах нормы. Но… – оператор №34 задумалась, – зачем ему звонить в ремонт техники, расположенный на другом конце города?.. Может, посоветовали мастера… Черт его знает. Угроз нет. Все вроде нормально…»        СОФИЯ       Вечером, перед сном, София Эбенгер приняла свои таблетки.       Оказавшись в одиночестве, она села в центр палаты, вдруг начавшей лениво кружиться. Стены потемнели, будто их поглотила некая неосязаемая черная материя, покрывавшая тонкой паутиной все вокруг. Сердце Софии бешено заколотилось. Она запрокинула голову, чтобы посмотреть вверх и с ужасом поняла, что на самом деле она смотрит на пол. Вдруг стены вновь побелели, но на сей раз они были окутаны ветками сухой сирени, пьянящий своей свежестью и свободой запах, напомнивший ей о детстве; тогда маленькая София каждый день, пока цвела сирень собирала для мамы огромные букеты этих цветов.       Палата снова перевернулась и София, оказавшись снова внизу (хотя уже было тяжело понять, где низ, а где верх), услышала легкую мелодию, мотив которой мисс Эбенгер был до боли знаком. Но она не из детства… хоть аккомпанементом для нее и служили всплывающие вокруг призраки давно ушедшей юности. Нет. Мелодия, как плохая татуировка, растекавшаяся по поверхности мозга, причиняла невыносимую боль и играла в ушах девушки почти постоянно. София не выдержала и, не без труда поднявшись на ноги, начала вяло танцевать.       «Но это же все не правда, – думала девушка, отдаваясь танцу и всеобъемлющей музыке из прошлого, – этого не может быть. Я сошла с ума? Окончательно? Почему все чаще и чаще все так… не понимаю…»       – Заткнись! Замолчи! – нечеловеческий вопль отразился от стен, казавшихся мягкими и невесомыми, и ударил прямо вглубь ушных раковин.       София резко остановилась и, скрючившись от страха и фантомной боли в ушах, сжала голову руками.       – Молчи!.. Молчи!.. Молчи!.. Молчи!.. Молчи!..       Музыка продолжала играть, сливаясь со звуком бьющегося стекла, шумом проезжающего мимо грузовика, нечеловеческим криком, стонами и остервенелым смехом. Ужас был настолько сильным, животным, что будто бы становился осязаемым и отовсюду одновременно пытался проникнуть под кожу девушки. Все эти звуки смешивались с обрывистым режущим горло дыханием и унизительной болью, соединяясь в дьявольскую какофонию. Дирижировали все это вспыхивающие перед глазами, обезображенные светом ночных фонарей, лица, танцующие бесформенные тени и мелькающие части тел…

* * *

Ночь пронзительным ветром и тишиной встретила Софию, вышедшую на опустевший перекресток. Фонари, собравшись в кучку, горели так ярко, что в их сторону было невозможно смотреть; в другой же стороне было немного потемнее, а где-то через сто метров и вовсе стоял мигающий тусклый оранжевый источник света… Темнота разразилась грохотом и многоголосый больной смех выплеснулся на девушку. Несвязные возгласы несло пронзительным ветром, сотрясавшим тротуар под ногами… …Падение было дико болезненным. Омерзительный запах чего-то испорченного и слабо знакомого, пропитавший внутреннюю сторону ладони, прижимающуюся к лицу Софии, резал ей глаза. Лицо воспламенилось от нехватки кислорода. Конечности были обездвижены теплыми и неосторожными движениями кого-то другого… Кажется, их там было четверо или пятеро… …Звук стекла, бьющегося об асфальт, заставил глаза снова распахнуться, сознание разрывалось от однообразной резкой боли, сопровождающейся животными хрипами и стонами. Движения дьявола, оставившего на себе лишь желто-зеленый свет фонарей, были безжалостными и пропитанными оголенными инстинктами утоления жажды… …Кричать было нельзя. Дьявол своими пятью голосами приказывал молчать. Оставалось внимать каждый звук играющей где-то вдали мелодии, невольно ставшей единственным свидетелем происходящего. Размеренный, тихая и мягкая музыка, как бы то ни было странно, стала идеальным фоном для богопротивного действа…. …Всхлипывания, возгласы, все тот же животный смех и дрожь ярко обозначили кульминацию происходящего. И снова этот тошнотворный запах, отравивший собой весь воздух. Спустя пару минут все стихло. Инфернальные крики и тени утихали, оставляя за собой на асфальте осколки разбитой бутылки и разбитое же изнутри тело… …Мать стояла прямо над полуобнаженным телом дочери. По рукам текли капли гранатового сока из необыкновенно огромных плодов, ели помещавшихся в руках женщины. А по щекам ее стекали слезы. Красные прозрачные капли падали острым градом на тело Софии. Она осторожно открыла глаза и увидела возле себя еще несколько перезревших и треснутых плодов, истекавших соком. Затем, когда София приподнялась, ощущая в каждой клетке своего тела сильнейшую дрожь, она увидела лежавшую рядом мать. Та лежала в довольно спокойной позе, а по губам текли красные капли. София медленно и осторожно встала, чувствуя растущую тяжесть – по мере того, как она вставала, в ее руках появлялось все больше плодов граната, сок которых стекал по ее обнаженному телу. София хотела освободить руки, но не смогла. Она присела, положив голову на колени и вокруг нее разгорелся огонь, постепенно съедавший ее…