Односторонняя странная страсть

      Он говорил, что я не могу умереть, хоть и приводил в качестве доказательства весьма странную причину. Но я не верил его словам. Да, моя рука зажила, остался лишь длинный шрам, который неприятно стягивал кожу, когда я разгибал руку. Но от чего-то другого Дотторе или не мог меня излечить, или не торопился это делать.       Меня периодически рвало с кровью. Чаще всего это происходило после утреннего приема пищи. Успокоившийся за ночь желудок, словно встревоженная птица, переворачивался. И этим дело не кончалось. Оставшийся день меня непрестанно мучило жжение в пищеводе, от этого даже, казалось, дышать томительно.       Каждый день ученый приходил ко мне, осматривал, что-то требовал записать, но никак не помогал. Я словно был для него растением, которое полили какой-то дрянью и оставили на окошке наблюдать — умрет или нет. Интересно, все ли люди для него лишь материал? Я наблюдал за тем, как он взаимодействует со своими подмастерье. Это тоже выглядело странно. Если бы существовал механизм, способный запечатлять слова — Дотторе легко заменил бы им одного из своих помощников; если бы существовал прибор, проводящий измерение жидкостей и тела — он тут же вытеснил бы другого подручного. Я не знал, сколько людей прислуживают ученому, но Дотторе нужна была от каждого лишь функция. Он почти не говорил с ними, не обращал внимания на то, как они это делают. Ему важен лишь итог от них. Что же это? Почему ему все равно на людей? Что для него вообще важно?       До этого дня вся помощь и поддержка в адрес моего здоровья заключалась лишь в введении вещества, заменяющего мне кровь, и ограничение в пище: острое, горячее, соленое и жареное перестали давать, пища стала пресной и теплой.       И вот Дотторе все же соизволил прийти и протянуть мне новую таблетку.       — Это должно помочь от проблем с желудком. Испытания на животных, которым вводили в небольших объемах твою кровь, дали положительный результат.       Я колебался. Доверия ни к лекарству, ни к словам, ни к самому ученому не было. Что его останавливало от лжи мне? — Ничего. Или мог ли он гарантировать, что это поможет? Я не из их мира, с чего он взял, что животные с каплей моей крови могут быть показательны?       — О, так тебе понравилось, как я в прошлый раз заставил принять лекарство, — его губы растянулись сильнее. Он сделал шаг ко мне, но я уже выхватил с руки таблетку и запихал ее в рот, едва не подавившись, проглотил.       Дотторе не ушел, как я ожидал, и это напугало меня. В прошлый раз, когда из моего рта хлынула кровь в первый раз, он также остался и ждал, наблюдал. Холод настойчиво пробирался в сердце, я прислушивался к телу, ждал предательства, из-за чего казалось, что все во мне нехорошо, нездорово. Задыхаясь от волнения, я осел на кровать и вперился в пол.       В поле моего зрения вошли ноги в теплых аккуратных сапогах. Холодная кожаная перчатка взяла меня за подбородок и подняла голову. Большими от испуга глазами я наблюдал за глазами Дотторе, пытаясь прочесть его ожидание, но в них был привычный интерес и насмешка.       — Ты так нервничаешь, неужели думаешь, что мне есть смысл ложью проверять твое тело? — Он присел и всмотрелся в мое лицо. — Ты похудел, от частого напряжения появился купероз, слабеешь. Нет, так ты долго не протянешь.       Он провел по моим волосам, подцепив грязную косу, и вышел. Через пару часов меня отвели в место, где я смог помыться — я ждал этого так долго, что от ощущения моей нечистоты мне уже и самому было плохо. Одежду мне даже дали свежую, но одеваться в нее у меня желания не было. Белая сорочка словно говорила: ее легко стянуть, чтобы искорежить тело, положить его под нож и предать науке.       День прошел мирно. Может, я придумал это, но мне как будто стало даже лучше. Жжение стало тише, из-за чего и аппетит вернулся.       С каким-то наивным воодушевлением и радостью от самочувствия я лег спать. Но покой мой продлился недолго. Я проснулся от удушения, казалось, что легкие что-то стянуло, словно их поместили в узкую сетку, в которой они не могли развернуться.       Не знаю, какими силами я вызвал вихрь стихией, но он не смог мне помочь. Я упал с койки и пополз к двери. Возможно, подмастерье проводили обход каждую ночь, может, это была случайность, но на середине моего пути дверь открылась, и в ней высветился силуэт. Увидев мое положение, он что-то крикнул.       Шум, топот поднялись вокруг меня. Кто-то дернул меня за плечи и потащил из темницы. Небрежно так, что от удара головой на фоне удушения у меня сильнее потемнело в глазах, меня бросили на один из каменных столов. Зажегся свет, сразу возникло лицо Дотторе. Я впервые видел его без улыбки, что-то шло не по плану, от понимания этого сердце забилось сильнее, воздуха потребовалось еще больше.       Их голоса сливались в один жалобный гул, будто ударили по большому колоколу. Один из подмастерье сунул в руку ученого какую-то бутыль. Чуть приподняв мне голову, Дотторе прямо из него начал вливать мне в рот что-то обжигающее.       — Мы же нейтрализовали споры, кто мне объяснит, как они смогли развиться в его легких? — в голосе его был даже не гнев, а тревога. Боится, что я умру, что материал иссякнет.        Бутыль исчезла, в руке мужчины блеснул скальпель.       — Мой принц, вы мне нужны еще. Давайте встретимся.       Я ухнул в темноту, но в ней еще долго мелькал образ Дотторе.