Односторонняя странная страсть

      Я не должен был делать этого, но все уже слишком давно шло против моих желания и мысли. Несмотря на то, что их вмешательство и препараты возвращали постепенно мое здоровье, я еще долгое время внезапно начинал задыхаться. Хорошо, если это происходило днем. Тогда я просто в истерике начинал колотить в дверь и помощь приходила мгновенно: Дотторе или его подмастерье вводили мне что-то и потом постепенно расхаживали.       Но хуже было ночью. Я не всегда даже понимал, что задыхаюсь. Да и даже если понимал, то к моменту, когда легкие сжимались, встать сам уже не мог хотя бы от паники.       Но чаще я просыпался чуть ли не на руках у Дотторе. Не знаю, удобнее ли ему так было вводить мне препарат, или он уже хотел нести меня на один из каменных столов. Задыхаясь, я хватался за его одежду, словно спасти меня мог не рваный вдох, а он, его участие. В надвигающейся полуобморочной темноте я выхватывал отдельные кадры, дрожащий, напряженный локоть, прижатый к телу мужчины; меховая оторочка пальто; каменный пол или раскрытая дверь, в которую я не мог выбежать из-за слабости. Но особенно взгляд цеплялся за светящиеся кристаллы на его одежде. Иногда я приходил в себя незаметно, просто завороженный их холодным мерцанием. Дотторе будто замечал это, и будто нарочно начинал покачивать ими, словно гипнотизируя.        Когда меня отпускало, когда руки расслабленно падали по бокам на его ноги, а я весь сгибался так, что почти утыкался лбом в колени, его рука ложилась на мою спину, проскальзывала по косе и зарывалась в мои волосы.       — Все в порядке, мой принц. Поверьте.       Он мог привалить меня к своему плечу, словно я ребенок, тогда я к своему ужасу понимал, что, даже желая всем сердцем прекратить это, не могу пошевелиться — все мое тело трясло, меня шатало так, что все усилия уходили на то, чтобы не упасть на пол.       Иногда я находил силы поднять руку, чтобы оттолкнуть его жест или лицо. В такие моменты, хотя я и не видел его губ, но знал, потому что провел в этом заключении слишком долго, что он улыбается. Такой улыбкой награждают чужого ребенка, который посмел выразить непослушание — терпение, удивление и легкое веселье от того, что это немощное создание осмелилось противиться более взрослому и сильному.       Болезнь моя прошла, ненадолго меня оставили в покое. Но у меня появилась проблема. Часто ночью, вскакивая, я ощущал чей-то долгий взгляд или прикосновение. Разумеется, мне это лишь казалось, но страх был. Я стал беспомощным, Дотторе не только знал каждый участок моего тела, но и знал, какой я в минуты слабости. Он владел всем мною.       Так дальше продолжаться не могло. Если меня не торопятся спасать, то придется сделать это мне. В тот день я решил прорваться сквозь подмастерье, при помощи стихий или перебить всех, или найти выход. Я находился в неплохой форме, поэтому все должно было получиться.       Но меня переиграли. Стащив с кровати еще до того, как я проснулся, меня полностью дезориентированного проволокли в основную лабораторию, пресекая даже малейшие попытки вырваться или применить стихии. Опять меня приковали к креслу, холод воспоминания пробежал по спине и замкнулся в руке, которую кромсали при схожих обстоятельствах.       После десятка бесполезных попыток вырваться я замер и огляделся. Подмастерье завершали приготовления, Дотторе задумчиво всматривался в какую-то книгу в дорогом кожаном переплете. Напротив меня в таком же кресле сидел ребенок. Большие глаза на бледном и худом лице смотрели на меня с откровенным страхом, от каждого громкого звона он вздрагивал.       Дотторе подошел к нам и положил мальчику руку на голову, тот вздрогнул, словно его на секунду ошпарило.       — Ну же, Ричард, не надо так бояться. Этот юноша напротив, возможно, спасет твою жизнь, — я внимательнее всмотрелся в мальчика, не сказал бы, что тот болен. — Видите ли, мой принц, если мы не окажем некую поддержку, то этот ребенок через месяца два, а может, три умрет.       Ко мне подвели какой-то механизм, помощники начали вводить мне иглы, как и Ричарду.       — Ваша кровь может не только исцелить его, но и — кто знает — открыть пути к бессмертию и величию богов. Знаете ли вы, почему мы умираем однажды? Клетки перестают делиться или очень замедляются в этом процессе. В вашем организме такой проблемы пока нет, более того, клетки делятся с такой скоростью, что удивительно, как вы внешне не отличаетесь от нас.       Дотторе кивнул, механизм включили. Со страшным грохотом он начал работу, по трубке от меня пошла кровь. Одно это уже усиливало желание сорвать все это и сбежать. Как бы я хотел применить элементальные силы, но так я зацеплю ребенка перед собой.       Я не верю, что эта их авантюра удастся, слишком странно, слишком невероятно. Я не из их мира, я не нашел здесь дома, как я могу влиться в чужое тело?       Ричард со страхом смотрел на то, как кровь подбирается к его руке. Я думал, что еще сильнее он побледнеть не сможет, однако здесь он смог меня удивить. Первые минуты все шло неплохо, вернее, просто ничего не происходило.       Как вдруг мальчик закричал. Я не сразу понял, что в его крике затаились слова: «Они чешутся! Внутри! Чешутся!». Он стал рваться, пытаться освободиться. Я в ужасе смотрел на то, как из его глаз вместо слез потекла кровь в четыре темные дорожки.       Подмастерье бросились завершать процедуру, но я уже видел — смысла не было. Сейчас ребенок еще трепыхается, пытается найти способ спастись, устранить источник неприятного ощущения, но он просто не найдет их. Органы отторгают чужую кровь, в организме паника из-за «чужеземцев». Хорошо, если он просто умрет, но он, скорее всего, от этой непрекращающейся боли и зуда сойдет с ума.       Его уволокли, забыв меня, прикованного здесь одного, наедине с ужасной картиной извивающегося плачущего кровью мальчика.