Односторонняя странная страсть

      Я словно шел по знакомому из детства месту, но оно было иным. Огромное, словно плоское, звездное небо над головой — казалось иногда, что горизонта не существовало — было мне родным. Я вспомнил, как мы с Люмин бегали под ним, а устав, рисовали пальцами на нем разных животных или предметы. Но поле стало чужим. Это уже даже не было полем.       Справа хаотично полыхало белое пламя, обдавая меня то ли холодом, то ли жаром — я так и не смог понять. С другой стороны на меня наползала абсолютная тьма. Мне казалось, что она отберет всякий звук, цвет, мысль, стоит совсем немного приблизиться к ней. Я шел между этим пламенем и тьмой по узкой дороге, напоминающей о поле. Цветы жались к моим ногам, вспыхивали росой, словно слезами страха. Но я не мог ничего сделать, лишь нещадно давил их ногами, потому что надо было идти вперед по этому странному коридору.       По небу пронеслась одна звезда, через время еще одна и все по тому же месту. Так упала еще 31 звезда, когда я увидел в дали темную фигуру. Ноги пошли быстрее, не обращая внимания ни на цветы, ни на подбирающиеся с двух сторон тьму и пламя. Фигура сложилась в контур человека, который с каждым десятком шагов прояснялся. Наконец, я понял — это мальчик, ребенок.       Он в растерянности стоял между огнем и черной пустотой, прижав сжатые в кулачки руки, и оглядывался. Изредка он протягивал к одной из сторон руку, но тут же в ужасе одергивал и делал маленький шажок к противоположной стене.       Наконец, он словно выбрал и повернулся к тьме. Медленно протянув руку, он хотел уже коснуться черноты. Не слыша себя, я закричал, требуя его остановиться. Удивительно, что он услышал меня. Вздрогнув, он обернулся и с испугом ребенка, сделавшего шалость, посмотрел на меня.       Я упал перед ним на колени. Хотел просто взять его за плечи и успокоить, но оторопел. Передо мной стоял я-ребенок с дрожащей губой и напряженными бровями от испуга. Это точно был я и не только из-за внешнего сходства, но и из-за привычек. Хвост, который в том возрасте еще не собирался в косу, был продет в петлицу для сумки на плече, потому что мешал мне тогда и щекотал шею.       Медленно, словно завороженный, я сомкнул руки на спине у ребенка и прижал его голову к своему плечу. Я почувствовал, как оно тут же намокло — я плакал. Плакал тогда, плачу сейчас.       Теперь этот двуликий коридор приводил меня в еще больший ужас. В бегстве от его разрушительных стен я задрал голову к звездному небу. Надо мной зависло созвездие, которое Люмин когда-то назвала головой ворона.       Я вздрогнул и проснулся. Дотторе рядом не было. Моя темница выглядела иначе, словно за ночь сна в ней прибавилось окон. Садился я медленно, ожидая боли, но ее не было. Не оказалось на моем теле и синяков. Я и одет был иначе.       В растерянности я сел, оглядывая блузу и брюки. Только тут я заметил, в какой странной позе проснулся: руки были сложены на груди. Все было иным и вокруг. Я был не в своей темнице. Это была комната, настоящая простая комната с большим окном, столиком, стульями, нормальной широкой кроватью.       Слишком смелая, но счастливая мысль прокралась в голову — неужели меня наконец спасли?! Я вскочил и пошатнулся. Наверное, стоило остаться в постели и дождаться кого-то, но предвкушение так бурлило во мне, что я не смог бы просто усидеть на месте. Я бросился к двери — открыта! В коридор, совершенно незнакомый, но темный.       Я огляделся, решил пойти налево. Через двадцать шагов мимо меня проплыло зеркало, висящее на стене. Я заметил отражение вскользь, но оно заставило меня вернуться. От своего отражения я отшатнулся от неожиданности и страха, задев стул, который застонал на весь коридор.       Они были белыми, седыми. Волосы. Даже в этом сумраке я ясно видел, как они блестят серебром древности.       В зеркало скользнули большие руки в перчатках, маска, опустившаяся мне на плечо. Эта улыбка. Я видел ее вчера, но выглядела она так, словно Дотторе разучился кривить губы.       — Мой… мой принц, — его рука обхватила мою шею, словно я пытался вырваться. — Сбежать от меня так глубоко, горевать до седины… вы хрупче, чем говорит ваше тело. — Его голос опустился до шепота. — Теперь будет страдать лишь ваше тело, душа мне не нужна, не волнуйтесь. За 33 недели вашего сна, вашего погружения в себя, у меня столько скопилось вопросов к вашему телу.       Я дрожал. Как я мог так наивно и глупо обмануться…