И в морозном лесу я навеки останусь

Новый день пробирается под веки снежной белизной. Вместе с ним приходит жар и чугун в голове. Тэхен болезненно шмыгает заложенным носом, протирает трясущимися руками глаза и сглатывает сухость в горле. Больно. Тэхен пытается издать звук, сказать что-нибудь, но вместо слов из горла вырывается скрипучий хрип с последующим тяжелым кашлем. Дышать трудно, говорить он не может, а голова болит так, как не болела до этого никогда. Ее буквально тянет к земле, а лоб и виски ритмично пульсируют. Тэхен хватается за голову ладонями, которыми совсем ничего не чувствует, тихо вздыхает, стоит промерзлым пальцам накрыть жар головы. Не с первой попытки, но Тэхену удается встать. Кое-как он покидает пещеру, жмурится и стонет от новой волны боли из-за яркого света. Зрение его нечетко, в глазах все плывет, и Тэхен даже не сразу понимает, где он находится. Ему тяжело думать. Ноги совсем не держат, и омега опускается обратно на снег, опирается на руки и колени. Нет сил даже чтобы стоять. Все кости так сильно болят. Они как будто все превратились в его больную ногу, хрустели и ныли теперь при мимолетном движении. Тэхену было больно сидеть, Тэхену было больно стоять. Ему просто было больно абсолютно везде. Плохо. Все очень плохо. У него жар. Тэхен заболел. Ким ведь этого и боялся. И дома ведь совсем нет лекарств. И еды тоже нет. Тэхену без лекарств ведь не вылечиться. Омега знает, каково это болеть: раньше в деревне многие умирали от лихорадки, не имея возможности зимой вылечиться. Ее очень сложно лечить: нужно много трав, из которых делаются специальные компрессы, завариваются настои и замешиваются мази. Тэхен помнит, что когда заболел отец, крепкий и здоровый альфа, папа долго его выхаживал, больше месяца отпаивал травяными чаями, мазал грудь и живот противной зеленой жижей, а также заставлял полоскать горло, чтобы к отцу вернулся голос. А еще папа очень много кормил отца, отдавал чаще всего и свою, и Тэхена порцию ему. В болезнь человек должен есть вдвое-втрое больше, чтобы организм находил силы не только жить, но и бороться. Это очень плохо. У Тэхена ничего нет, чтобы спасти себя. У него дома ни крошки и старый дедушка, которого нужно кормить. И у Тэхена нет никого, кто бы мог ему помочь. Тэхен всегда знал, что будет обречен, если заболеет. У него, неспособного просто жить, бракованного и сломанного уже давно, не было и шанса. И дело тут совсем не в духе, не в упорстве и не силе воли, как постоянно врал себе Ким. Он просто был изначально рожден, чтобы умереть. Как раненные зайцы, как обломавшие крылья птицы, как проросшие не в том месте цветы — Тэхен, как и они, был ошибкой, либо же уже ненужным природе продуктом. Природа все определила заранее. Да, Тэхен, наверное, как и все люди, появились на этот свет лишь плотью, пищей для тех, кто стоит в цепочке выше них. Человек всегда был лишь чьей-то пищей. И, как бы они ни старались, от своего предназначения им не убежать. Их селяне, в прямом смысле этого слова, не смогли убежать. И Тэхен не сумеет уползти. Тэхен знает, что в таком состоянии до дома не доберется. Он едва держит себя в сознании. Телу очень холодно, он совсем не ощущает ступни и кисти. Тэхен знает, что это очень плохо. Ему нужно принять свою судьбу. К завтрашнему утру Тэхен умрет. Он ведь прекрасно понимал, что это когда-то произойдет. Каждую зиму омега загадывал желание дожить до следующего лета. Его просьбу и так уже исполняли слишком часто. Тэхен благодарен за то, что природа вообще позволила ему родиться и увидеть мир. Ким на дрожащих ногах подползает обратно к пещере и облокачивается на камни, запрокидывая голову вверх. С этого ракурса небо такое красивое: окружено высокими елями, белое и пушистое, как куриный пух. Сверху, прямо из взбитых облаков, танцуя и кружась, на Тэхена опускаются крошечные снежинки. Так красиво и по-спокойному тихо. У Тэхена в душе тоже тишина. Конечно, ему очень хочется плакать. Тэхен столько всего мечтал еще увидеть, столько пережить, и теперь знает, что этого всего не будет. Тэхену очень хочется плакать. Но вместо этого омега пытается мечтать и вспоминать, а также наслаждаться последними часами своей жизни. Тэхен видел лето целых девятнадцать раз. Он видел солнце, у него была семья, до сих пор есть дедушка, любимый и очень добрый, рассказавший столько сказок. Тэхен видел цветы, пробовал однажды мед, очень сладкий и липкий, ел кислые ягодки и грибы, знал, что такое мясо. Тэхену довелось видеть горы и лес, наблюдать за только-только вылупившимися птенцами и новорожденными зайчатами. Тэхен даже видел волка вблизи! Да, волк. Точно. Как же омега мог о нем забыть. Волк, раненый, тоже голодный, он совсем рядом. Наверное, Тэхен был предназначен для него. Он существовал и балансировал на краю жизни и смерти все девятнадцать лет, чтобы в итоге дать жизнь другому существу, которому она нужнее. Если волк съест его, то он обязательно поправится. Тэхен тем самым спасет его. Наверное, тогда можно считать его жизнь прекрасной. Теперь выходит, что в ней был смысл. Тэхен будет счастлив, если сумеет таким образом спасти зверя. Это будет правильным концом. Он станет силой и лечением для зверя. Тэхен спасет его. Теперь даже и плакать, наверное, не хочется. Омега улыбается. Волк съест его, получит силы и вернется домой. Он будет снова бегать по лесу, увидит еще не одно лето и не одну зиму. У него появятся волчата и волчица, если их еще нет. А Тэхен… Может быть, если это возможно, Тэхен станет частью этого леса, частью природы. Может, он окажется землей, деревом или даже небом и сможет тоже наблюдать за всем? Или он родится снова, но уже волком или птицей? Только бы его слабого тела хватило, чтобы спасти волка. Только бы в нем было достаточно мяса. Прямо сейчас омега еще больше жалеет, что питался настолько плохо. Он очень надеется, что его будет достаточно, чтобы волк наелся и поправился. Все заканчивается в таком прекрасном месте. Тэхен рвано дышит, прикрывает глаза, ибо в нем нет силы даже чтобы держать их открытыми. Тишина леса и снежный день. Это хороший день. Если бы это было возможно, Тэхен бы хотел с кем-нибудь поговорить напоследок или послушать. Жаль, что омега будет даже умирать в одиночестве, это единственное, что его немного расстраивает. Интересно, а умирать вообще больно? В любом случае сейчас не имеет никакого смысла задаваться этим вопросом. Даже если эта боль будет невыносимой пыткой, она продлится не так уж и долго. Это ничто по сравнению с ногой, что болит и ноет уже столько лет. Кажется, Тэхен засыпает. В голову как будто прокрадывается снег, пухом обволакивает разум, и белый свет заполоняет собой все пространство. Человек успел расслабиться. Человек успел смириться. Что-то внутри него, сидящее глубоко в душе, отказывалось это делать. Тэхен вновь, как вчера и позавчера, почувствовал болезненное давление в груди, что сжало его сердце и легкие в кулак, сдавило со всей силы. На горло накинули петлю, лишив воздуха, а виски опять затрещали и запульсировали, голова была готова разорваться на части. «Мясо. Человечина», — раздается в голове Тэхена голос, совсем не похожий на вчерашний. А в реальности омега слышит волчий рык. Это не его волк. Это опасность. Это враг. То самое что-то в душе заставляет Тэхена открыть глаза и принять сидячее положение, опершись на локти. На поляну медленно, вальяжно выходят два волка. Их желтые, наполненные звериной яростью глаза, прикованы к человеку. «Мясо», — снова раздается в голове человека, а Тэхену кажется, что это с ним говорит волк. «Не нашли преступника, зато наткнулись на мясо. Я сам справлюсь с пищей. Не трогай» Тэхен ничего не понимает. В голове каша и шум — поток несвязных мыслей, обрывочных слов и двух голосов, что постоянно смешиваются. Среди всей этой суматохи выбивается собственный глас, отчетливый и слишком уж сильный: «Это враги. Это зло. Дерись. Защищай». Кого нужно защищать? Кого он способен защитить? Откуда у больного человека, находящегося на грани жизни и смерти, столько сил, чтобы подняться и стоять на ногах? На все эти вопросы у слабого человека не было ответов. Сейчас Тэхен знал лишь две вещи: если он расслабится, то упадет, а звери перед ним точно не семья его раненого волка. Они пришли убить его. Хищник, стоящий чуть позади от первого волка, выступает вперед. Тэхен достает стрелу, натягивает тетиву, целясь в зверя. Он выстрелит и убьет его раньше. Рука человека впервые не дрожит. Он не боится. Он уверен, что справится. Волк несется прямо на него, прямо на стрелу, бежит что есть мочи, но омега стреляет прежде, чем на него накинутся. Тэхен не успевает среагировать лишь на рык сбоку от себя, вскрикивает, когда правую, больную ногу прокусывают острые зубы, валится на снег, и стрела из-за этого в последний миг отклоняется влево, не задевая волка. Второй зверь, как он мог забыть о нем. Тэхен упустил из поля зрения второго волка, полностью сконцентрировавшись на первом, что несся напролом. Другой же успел обогнуть поляну по кругу и наброситься в последний момент. Хищник сжимает зубы сильнее, и все мысли разом выбиваются из головы, стоит омеге выгнуться в агонии. Тэхен визжит, кричит от боли, надрывая глотку. Нога, его нога, что с ней стало?! Больно настолько сильно, что Тэхену кажется, что ее оторвали вместе с костью. Омега кричит, и крик вместе с болью отдается эхом от сводов пещеры, от высоких деревьев, оглушая и вгоняя в ужас. Больно, больно, больно, слишком больно! Тэхен бьется головой об снег, плачет, умоляет прекратить, срывает голос до хрипа, но боль только усиливается. Омега не может противиться ей, не может дать отпор зверю, что, кажется, заживо пожирает его, отрывая кожу и мясо от кости. После такого он больше никогда не сможет ходить. Рука все еще не выпускает лук, держит крепко, а сжатые пальцы как будто приросли к сухому древку оружия. Тэхен слепо размахивает им перед собой, пытается отогнать зверя, убрать боль, хотя это невозможно. Его руку прижимает к земле мощная когтистая лапа, лишая всякого движения, а после вторая пара зубов прокусывает ее, вызывая новую волну адской, нестерпимой боли. Только не руки, пожалуйста, что угодно, но только не руки! Они всегда были единственной здоровой частью его тела! Тэхен не справится, если лишится еще и рук! Действуя исключительно на инстинктах, омега левой рукой кое-как хватается за топор под спиной, едва находит силы, чтобы поднять его и обрушить прямо на голову второго волка, вцепившегося в его правую конечность. Последние минуты проходят в тумане. Где-то на окраине сознания слышен волчий скулеж, рык, вой, крики и еще более неясный шум. Тэхен лежит на красном снегу, в лужах собственной горячей крови. Она медленно вытекает из его тела. Вместе с ней уходит и жизнь. Рядом лежит его лук. Тэхен выживал с ним на пару столько лет, вместе с ним же и умер.

***

Чонгук бежит вглубь леса, не оглядываясь. Голые ступни будто ножом режет ледяной снег, и сам при этом хрустит и скрипит под ногами. Чонгуку сейчас наплевать на то, что следы слишком четкие, и добраться по ним до поселения сможет даже ребенок. Чонгуку наплевать на холод. Чонгуку наплевать даже на то, что он поклялся никогда больше не возвращаться в деревню. Прямо сейчас, в этот неожиданный момент, альфе было все равно абсолютно на все, даже на свою жизнь и свое будущее. Куда больше его сердце болело за остатки сил и жизни в этом маленьком, почему-то слишком легком, легче ребенка, теле. Этот человек, что увязался за ним и не хотел уходить, лежа у Чонгука на руках без сознания был похож скорее на куклу. Бледный, холодный, словно… неживой. Чонгук искренне надеялся и молил всех существующих богов, чтобы это было не так. Кровь человека багровыми каплями оседала на снегу, тоже помечая весь путь. На этот притягательный запах в любой момент могут посягнуть хищники или, чего хуже, другие оборотни, но Чонгук откуда-то знал, что успеет убежать от них. Он мог бы разорвать их в клочья, но каждая минута, даже каждая секунда слишком дороги ему. Маленький человек пока еще жив, альфа знает это. Маленький человек пока что дышит, и нельзя оставлять его бороться за жизнь в одиночку. Это была вина Чонгука. Слабый и маленький человечек не должен был так страдать, он этого просто не заслужил. Чонгук не успел, и человечек пострадал. Даже не так: это Чонгук навлек на него беду. Оборотни, что выслеживали его весь месяц, не должны были наткнуться на человека. Этот мальчик вообще не должен был попадать в их мир. Чонгуку следовало прогнать его еще в самый первый день, либо же уйти самому. Человеку было больно из-за Чонгука. Из-за него другие люди снова испытывают боль. Лес замер. Каждое деревце, каждый камушек, каждая снежинка — все словно застыло. Не было слышно даже колыханий еловых макушек где-то там высоко. Рядом не раздавалось ни одного звериного писка или птичьего крика. Казалось, лес, его сердце и существо замерли в наблюдении. Кто же будет быстрее: раненый и обессиленный, но чертовски упорный оборотень, или неизбежно приближающаяся смерть, что прочно засела в человеческом теле еще несколько лет назад? Лишь изредка где-то сбоку пролетал легкий ветерок, подсматривал вблизи и уносился вверх, доложить остальным лесным обитателям, что волк все еще не сдался и человечек все еще жив. Ноги давно уже перестали чувствовать ледяное жжение, уши Чонгука, в которых сердце бухало, как сумасшедшее, давно перестали слышать хруст снега. Легкие горели огнем, оборотню было страшно сделать более резкий вдох, было страшно, что подавится кашлем, начнет задыхаться. Пальцы на руках окаменели, сжались вокруг узких плеч и бедер человека, чьи кости слишком легко прощупывались сквозь чересчур тонкий для зимы плащ. Впервые волк злился сам на себя за предосторожность и расчетливость: поселение находилось слишком далеко. Чон старался не думать о том, сколько времени успело пройти, хотя биологические часы подсказывали, что дело близилось к получасу. Заснеженные верхушки маленьких неприметных домиков уже виднелись впереди. Чужакам с первого взгляда их деревню не сыскать: прятались зимой оборотни среди снежных холмов, летом под зеленью цветущих деревьев и трав, а осенью под опавшей коричневой листвой. Их вожак давным-давно нашел неприметное и тихое место для поселения, в небольшой низине, окруженной со всех сторон сосновой гущей. Заглянуть в это место случайно никак нельзя, а потому непрошеных гостей оборотни не принимали. Годами жили спокойно, никого не трогали, но сегодня Чонгук положит этому спокойствию конец. Альфа влетает в деревню как ошпаренный, лихорадочно ищет глазами того самого оборотня, что может исправить ситуацию. Ему нужен единственный, который может сохранить жизнь. — Чимин! — почти рычит волк, заметив только-только вышедшего из дома юношу. — Помоги, Чимин. — Чон… Чонгук?! — ошарашенно хлопает глазами омега. — Ты… Ты наконец вернулся? Где ты был? Почти месяц прошел! — Чимин, умоляю, помоги! — воет альфа, уже оказавшись перед носом омеги. — Твое бедро… нога. Столько крови… Это все стая Дана? Намджун должен узнать об этом… Кровь? Что несет этот полоумный омега? У Чонгука нет никакой крови, он даже боли не чувствует! — Чимин, у меня человек на руках умирает! Ты можешь сделать хоть что-нибудь?! — в отчаянье спрашивает Чонгук, только крепче сжимая человека в руках, словно он убежит, испарится в любой момент. Кажется, Чимин только сейчас замечает, что Чонгук пришел не один. Вероятно, он не сразу сумел понять, что это маленькое нечто, закутанное в темные тряпки — живое существо. Глаза оборотня расширяются, заметив широкие пятна крови в районе рук и ног, с лица исчезает легкая дурашливость и радость долгожданной встречи. Чонгук знал, что в трудную минуту на Чимина всегда можно положиться. — Неси его в дом, — коротко указывает оборотень и тут же скрывается у себя во дворе. Дом Чонгука за месяц отсутствия хозяина стал неухоженным. Выглядел он ровно так же, как и в день, когда Чонгук ушел из деревни, но аура у дома была печальная и заброшенная. Крыльцо было засыпано снегом почти по колено, дверь подмерзла, а из трубы не шел сизый дымок, в окнах не было бликов света. Альфа только-только заходит в непрогретое помещение, как следом за ним юркает Чимин, принесший необходимые пучки трав, тряпки и воду. — На кровать? — кивает в сторону спальни Чон. — Лучше на стол. На столе стоит оставленная в день последней трапезы глиняная тарелка, кружка и кувшин, скорее всего, еще наполненный прокисшим молоком или водой, Чонгук не помнит. Он безжалостно смахивает посуду на пол, словно раздражающую пыль, даже глазом не дергает, когда чашки-тарелки рассыпаются на мелкие черепки под ногами. Чонгук бережно, предельно осторожно опускает человека на поверхность, замедлившись на секунду, вглядываясь в почти белое, искаженное болью лицо. В последний момент его грубовато отпихивает в сторону Чимин, резво приступая к осмотру. В иные разы Чонгуку было бы интересно понаблюдать за работой молодого лекаря. Мужчина считал Чимина поистине талантливым и невероятно трудолюбивым человеком. Они ведь были знакомы с детства, и уже тогда, много-много лет назад, маленький омега проявлял интерес к природе, растениям и всем тем хитростям и уловкам шаманов, что для Чонгука были настоящей магией. За работой Чимин становился серьезным, сосредоточенным, готовым ко всем трудностям. В их деревне омега принимал роды у других самок, выхаживал дурных волчат, что каждую зиму подхватывали ангину, и лечил кости старым волкам. Чонгуку нравилось наблюдать за Чимином, что за работой прямо расцветал. Сегодня же альфа изо всех сил старался не отвести взгляд. Ему, воину и защитнику своей стаи, становилось жутко от вида чужой крови. Чонгук не раз проливал собственную кровь, кровь других волков, и альф, и омег. Сколько себя он помнил, отношения с другой стаей всегда были напряженными, и стычки пару раз в год не были чем-то удивительным. Человеческая кровь была такой же, как и у волков: тоже багровая, и после нее так же липли руки. Человеческие раны были такими же, как и волчьи: болючие, рваные и глубокие. Однако Чонгук не мог смотреть на это так, как прежде. Чимин снимает с человека плащ, возится с залатанной рубахой, а после, не выдержав, разрывает ее прямо на теле, сразу же обращая внимание на руку. Чонгука в дрожь бросает от вида остро выпирающих ребер и грудины. Это же… ходячий скелет, а не живое существо! Альфа поспешно отводит взгляд в сторону от неприятного вида. — Ты говорил, что это человек. Ты сказал это просто так или он действительно… — Я это и имел в виду, Чимин, — обрывает омегу. — Это человек. Не волк. На него напали оборотни Дана, а я… услышал слишком поздно, — сжимает зубы Чонгук. — Значит, нужно зашивать, — подытоживает лекарь. — Зашивать? — с нарастающим беспокойством переспрашивает волк. — Я мало что знаю о людях, — поясняет Чимин, копаясь в сумке с материалами. — Но насколько я понимаю и вижу сейчас, у них нет способности к регенерации, как у нас. Рана не закроется сама по себе, а кровь не остановится. Если не зашить, он умрет от потери крови. — А если… — Нет, это не значит, что он выживет, — предупреждает Чимин, а голос его приобретает жесткость. — Я лишь уберегу его от самой вероятной и скоропостижной смерти, но справится ли он с болью или процессом заживления, — Чимин разводит руками, — тут, увы, мне узнать не дано. Зачем ты вообще спас его? С чего вдруг решил вмешиваться в охоту? — Это была не охота, — не сдержавшись, рычит Чонгук. — Он не должен был пострадать! Волки Дана пришли за мной, а там был он… Я должен был прогнать его с самого начала! Я знал, что ему грозит опасность здесь! — Люди всегда находились ниже многих хищников в пищевой цепи, не только оборотней, — пожимает плечами. — Если птица добровольно заходит в логово волка, то она, очевидно, будет съедена. Птицы должны летать в небе и опасаться хищников, а не хищники должны думать о ее… — Хватит, Чимин! — рыкает альфа, бесконтрольно выпуская агрессивный феромон. — Не смей так говорить, ты не знаешь, что произошло за эти дни! Даже не думай оскорблять этого человека! Он… Он делился со мной пищей, отдавал последнее, что было! И это он защищал меня от волков, хотя не должен был! Ему следовало убежать! — Чонгук садится на стул, в отчаянье зарываясь пальцами в волосы. — Он ведь всего лишь слабый и добрый человечек, ему не нужно было заботиться о волке! Чимин лишь настороженно фыркает, Чонгуку ничего не отвечает, хотя следовало бы не пропускать мимо ушей агрессию альфы. Лекарь почти полностью оголяет тело человека, для приличия оставляя ткань лишь на узких, выпирающих бедрах. По столу медленно расплывались пятна от раны. Кровь не останавливалась. — Я бы сказал, что это не доброта, а безрассудство. Полное отсутствие ума, — флегматично размышляет вслух Чимин, промакивая мокрой тряпкой раны, а после, промывая их от крови и грязи, наносит на кожу кашицы из трав. — Посмотри на его тело. Он голодает, Чонгук. Этот человек не ел нормально несколько месяцев, возможно, даже лет. Этой зимой он все равно умер бы от голода, так что, может, он хотел скорой смерти? Что если он отдавал тебе последние крошки, бросался на волков, только чтобы быстрее умереть? Он же не просил спасения, верно, Чонгук? Что этот человек будет чувствовать, если все же откроет глаза и снова увидит этот ад? Думаешь, он снова хочет голодать, бороться за свое существование, оттягивая момент долгой и мучительной смерти на пару дней или неделю? Я не вижу смысла в этом бесконечном круговороте боли и отчаянья, ведь он никогда не закончится. Этому человеку будет проще, если он все же скончается, Чонгук. Оборотень до боли стискивает зубы, ногтями впивается в ладони, не зная, куда деть свой гнев. Чонгук злится не на Чимина, не на волков Дана (в конкретную минуту) и, тем более, не на этого крохотного человечка. Необъятная злоба Чонгука, захлестнувшая его огромной волной, была направлена на само мироздание, на жизнь, что была несправедлива, на то неосязаемое, что устанавливало правила и законы, вершило и определяло судьбы всех живых существ. Чонгуку отчего-то хочется вступить в схватку с этим невидимым «нечто», что он так остро чувствовал рядом на протяжении всей жизни. — Ты не прав, Чимин, — тихо отвечает мужчина. — Когда он откроет глаза, ада вокруг не будет. Лекарь лишь косо оглядывает Чона, напоследок, вздыхая, кидает: — Принеси, пожалуйста, снега со двора. Принеся в дом ведро снега, Чонгук после выходит, не в силах глядеть на то, как Пак орудует иголкой и ниткой над живым телом, словно над тряпичной куклой. В деревне удивительно тихо. Чонгук знает: это только пока. Костяк стаи в виде отряда охотников, судя по всему, был не в деревне, а обычные жители еще не успели заметить его появления. Теперь же, стоя посреди своего двора, видный и открытый для всех, альфе оставалось лишь считать минуты до начала суматохи. Так и было. Уже спустя пару минут из ближайшего домика вразвалочку вышла беременная омега. Укрытая плотной шубой, укутанная поверх теплым платком да так, что округлого живота почти не было видно, омега аккуратно, слегка покачиваясь, семенила вперед, держа перед собой деревянный таз: наверняка собралась снимать промерзшее чистое белье. Чонгук понесшую самку с первого взгляда определяет: взращивая в себе волчонка, эти прекрасные создания становились осторожными, более тихими, осмотрительными и умилительно пугливыми. Как и ожидалось, омега вскоре замечает Чона, и без того огромные глаза расширяются в удивлении. Оборотень замирает, хлопает глазами, не веря, что Чонгук — не мираж, а после чертовски неуклюже кланяется, роняя таз и чуть ли не падая в снег. Альфа уже был готов броситься вперед и подхватить омегу, но юноша все же удерживает равновесие, пугливо склоняет голову и своими короткими шажками быстро-быстро ступает к дому. Буквально через пару минут выходит, судя по всему, муж омеги, окидывает Чонгука сдержанным взглядом, плотно сомкнув губы, а после едва заметно кивает, скрывшись в доме. И чем дальше бежало время, тем больше оборотней выходили из своих домов, спрыгивали с кроватей, прерывая обеденный сон, отвлекались от работы — все откладывали дела на потом, чтобы увидеть Чонгука. Он знал, что так будет. Однако Чонгук не ожидал, что взгляды жителей будут… такими напуганными. Омеги негромко шептались, качали головами и в тихом ужасе прикрывали рты ладошками. Альфы что-то бурчали и цокали, косясь на Чона с толикой злости, но активно не выказывали протеста и даже не пытались удушить мужчину своими феромонами. Все это было странно. Может, стая уже знает о произошедшем? Что если Чонгуку нельзя здесь находиться? Сейчас все действуют осторожно, выжидают прихода охотников? Чонгук с волнением оглядывается на дверь, за которой все еще хозяйничал Чимин и лежал человечек. Если стая потребует его ухода, сможет ли он покинуть дом так скоро? Нет-нет, с самим Чонгуком ничего не случится, это очевидно, но как это перенесет маленький раненый человечек? Ему сейчас нужен Чимин со своими травами и примочками, а также тепло и покой, в котором он смог бы выздороветь. Порядком быстро разросшаяся толпа вокруг дома альфы напрягала все больше. Чонгук отчего-то ощущал себя загнанной в угол дичью, хотя разумом понимал, что это было не так: в худшем случае он может пуститься в бегство, и волков, способных его догнать и добить, можно пересчитать по пальцам одной руки. В голове Чонгука крутилось множество неадекватных, совершенно безумных мыслей. Все они вертелись вокруг человечка, лежащего в его доме без сознания. Как Чонгуку спасти его и сбежать самому? Как защитить его после и помочь пережить эту зиму? Как сделать его жизнь лучше?! «Что он будет чувствовать, если все же откроет глаза и снова увидит этот ад?» Черт, черт, черт, почему именно сейчас он потерял все?! Почему стал беспомощным, когда его помощь необходима?! Почему же судьба уготовила им встречу так не вовремя?! Чонгук ведь не сумеет после простить себя, если не справится. Если этот человечек в итоге не проснется, то виноват будет только… — Чонгук. Стая расступается, стоит лишь услышать этот голос. Они ждали его. — Мы не видели тебя целый месяц, Чонгук. Судя по всему, много чего произошло за это время? Значит, Намджун все это время был в деревне. Раз он в курсе, то пути для отступления нет. Чонгук знал Намджуна чуть ли не с рождения, наблюдал за его становлением сначала главным охотником, а после вожаком. Чонгук видел все те положительные изменения, что привнес Ким в их деревню, был постоянно рядом с ним и трудился на благо поселения вместе с вожаком. Но Чонгук все равно не мог сказать, что знает Намджуна. Его глаза не выдавали намерений, чувства были сокрыты, а действия и слова определенно не раскрывали мыслей. Чонгук никогда не мог предугадать, что задумал Намджун. — Пожалуй, нам есть о чем поговорить, верно, Чонгук? — Верно, Намджун, — напряженно отвечает альфа, стараясь не кидать двусмысленных взглядов себе за спину. — В таком случае предлагаю пройти в мой дом, — вожак радушно отводит руку в сторону. — Тебе придется подождать, Намджун, — слегка нахально обрывают вожака. — Как ты знаешь, согласно законам нашей стаи, в любой ситуации работу начинает выполнять лекарь, и это относится как к нашим людям, так и к чужакам. — Конечно, Чимин. Я и не собирался препятствовать твоей работе, — улыбается вожак, а Чонгука отчего-то пробирает. — Пожалуй, ты как всегда прав, Чонгука следует подлатать и дать время, чтобы он пришел в себя. В таком случае я пойду. Чонгук не успевает подумать о причинах такой реакции вожака, как Чимин слишком резко утягивает альфу обратно в дом. Лекарь тянет мужчину в его спальню, усаживает на стул, а Чонгук лишь мельком успевает увидеть человечка, уже лежащего на его кровати. — Буду краток, — хмыкает Пак. — Я остановил кровь, через пару дней нужно будет поменять повязки и обработать раны. У него жар, горит, как печка, а еще нам чертовски необходимо, чтобы он поел. Это самое важное, Чонгук. Мы должны его накормить и молиться, что у его тела появятся силы. — Я понял, — кивает Чонгук, глазами все отвлекаясь на человека. — Есть еще кое-что, — теперь Чимин звучит далеко не так смело. — Тебе не понравится это. Судя по всему, этот человек… — омега вздыхает. — Это самка, Чонгук. Ему кажется, что он ослышался. Он не верит, что это возможно. Как такое может быть?! Чонгук не замечает, как подрывается со стула и наклоняется к кровати, на которой в болезненном и беспокойном сне пребывал человечек. — Самка… — слова даются ему с огромным трудом. — Неужели это и правда омега, Чимин? — Я уверен в этом на девяносто процентов. Гарантию дам лишь после осмотра матки, однако не думаю, что сейчас подходящее время. — Почему же так… Почему его бросили? — пропускает слова лекаря мимо ушей Чон. — Даже если у него нет альфы, почему же ему никто не помог из односельчан? Как вообще можно быть настолько жестокими?! Неужели люди настолько отвратительные создания? Как они посмели бросить на произвол судьбы одинокого, нуждающегося в помощи человека? Каково было смотреть им, как омега, такое нежное и хрупкое создание, медленно гибнет? Чонгук не понимал всего этого, ибо в их стае омег ценили и оберегали. Омега была счастьем, центром семьи и смыслом жизни каждого волка. Любому альфе было плевать, чью самку защищать, если она в этом действительно нуждалась. У Чонгука не было пары, но он уже не раз бросался грудью на опасность, лишь бы защитить Чимина или кого бы то ни было еще. И этого человека ему тоже хотелось спасти и дальше защищать. — Я… Черт возьми, я… Почему я такой бесполезный?! Неужели я совсем ничего не могу сделать? А я ведь… Что я буду делать, если он и правда умрет у меня на руках?! — обреченно стонет альфа, падая на колени. — Я уже и так все разрушил: предал стаю, провалил миссию. Выходит, теперь я и человечка загубил? — Никого ты не губил, Чонгук, — Чимин осторожно подходит сзади и мягко кладет руку мужчине на плечо. — Ты, наоборот, спас этого человека. Он бы уже не дышал, оставь ты его в снегах. Но бороться за жизнь всегда сложнее, нежели спасать. Этот омега не справится в одиночку. Ты готов бороться за него, Чонгук? Ему нужна твоя помощь. Раз уж ты решил его спасти, не бросай его одного. Не оставляй его одного в аду, Чонгук. Чонгук беззвучно выдыхает, жмурится и украдкой вытирает костяшкой те мелкие слезинки, что успели просочиться из уголков глаз. Давно в нем не было такой боли, что рвала сущность на части. Чон плакал, кажется, второй раз в жизни, но больно было ровно так же, как в первый. Если бы ему только было под силу забрать всю физическую боль этого крохотного человечка себе, то оба страдали бы куда меньше. — Нужно растопить печь, — после паузы коротко сообщает альфа и поднимается на ноги. — У меня нет в доме дров, так что, пожалуйста, Чимин, присмотри за… — Чонгук мнется, а в глазах снова промелькнёт боль, ведь даже имени этого человечка до сих пор не знает, — присмотри за ним, пожалуйста, — вновь просит, даже не отдавая себе отчета. — Я схожу в лес хотя бы за хворостом. — Так, тихо, бравый альфа, присядь-ка лучше. Да, вот сюда, — силой усаживает его омега на все тот же стул. — Юнги обо всем позаботится. Он скоро придет, печь растопит, бульон приготовит и за твоим сокровищем присмотрит. — Что ты такое говоришь, Чимин? — возмущается альфа, даже не заметив, как лекарь назвал человечка. — У вас же малыши, как я могу… — Малыши не замерзнут, если мы возьмем охапку дров. И они не умрут с голода, если мы пустим одного тетерева на суп. И нет, даже не смей мне перечить, Чонгук! У тебя и свои проблемы есть: только посмотри на свою ногу! Чонгук опускает голову вниз и действительно впервые замечает темные мокрые пятна, расползшиеся по одежде. Черт, значит, рана открылась, пока он бежал сюда. — Мне надо к Намджуну. Он ждет меня, — игнорирует Пака Чонгук и направляется в сторону двери, раз уж его прогоняют отсюда. — Я уже сказал ему подождать подольше. — Я не имею права оскорблять вожака нашей стаи долгим… — Разве я непонятно изъясняюсь, Чонгук?! — рычит омега. — Пока я не закончу свою работу, ты не сдвинешься с места! Лучше сядь и замолчи по-хорошему, не то мне придется тебя связать веревкой. Думаешь, я посмотрю на то, что ты уважаемый альфа, охотник нашей стаи, когда ты ведешь себя, как ребенок?! Чимин и правда обрабатывает его рану. Как и человечку, он решает ее зашить, дабы Чонгук восстановился в считаные дни. К Намджуну Пак ведет его лично и держит под руку, как нашкодившего ребенка, готового вот-вот убежать да поскорее. Чонгуку на это остается лишь закатывать глаза и не сопротивляться: он с юношества помнит, что Чимина не стоит злить лишний раз. Вожак стаи, как и было оговорено, ждал в своем доме. Жилище вожака было просторным: двухэтажный дом с отдельно достроенной баней, теплыми сенями у входа и аж несколькими комнатами для ведения дел стаи. В такой комнате, традиционно нареченной столовой, и сидел Намджун. Здесь располагался длинный дубовый стол, за который можно было усадить аж десятерых волков. В этой комнате вожак всегда обедал с предводителем соседней стаи — Ким Даном. Они встречались в начале каждого сезона, обговаривали границы их стай, текущий режим, подписывали соглашения, если это требовалось, а завершали встречу сытным обедом. Он был знаком дружбы и доверия друг другу. Чонгук вспоминает, что следующая встреча должна состояться как раз в течение нескольких недель. — Он голодный, — с порога сообщает Чимин, кивая на Чона. — Покорми его, Намджун. Пока Чонгук неловко отмахивается и отрицательно мотает головой, Намджун, делясь своей широкой улыбкой, подзывает к себе мальчишку омегу, еще подростка, и наказывает ему разложить приборы для второй персоны. В доме вожака почти всегда находилось несколько таких мальчишек, особо прытких и умелых, что прислуживали альфе в его работе вожака. — Как и всегда наш самый талантливый и умелый лекарь спас положение и очередного нашего бравого охотника. Спасибо, Чимин. Вся стая держится на одном гениальном омеге, — улыбается Намджун, наблюдая за суетой лекаря. — Хватит так нагло врать, — посмеивается Пак. — Что ж, оставлю вас одних. Надеюсь, за то время, что я буду отсутствовать, никому не понадобится резко, — выделяет последнее слово омега, — моя помощь. — Разве такое было когда-то? — поднимает брови Намджун. — Хорошего дня, Чимин. В помещении с уходом Чимина пропадает суета и остается лишь неприятная тишина. Чонгук вместе с вожаком терпеливо ждут, пока им подадут обед, каждый друг на друга не смотрят, чтобы не создавать еще более неловкую обстановку. — Запеченная на углях утка, — вновь первым начинает Намджун, когда перед обоими волками ставят тарелки с птичьими тушками. — Пожалуй, это роскошь для теперешней поры, однако с раннего утра меня не покидало чувство, что сегодня произойдет нечто особенное. Так и вышло, — Намджун приподнимает уголки губ, — ведь ты наконец-то вернулся в стаю. — К чему все это притворство? — грубовато перебивает Чонгук. — Для чего этот радушный прием? Зачем улыбки, за которыми нет радости? Зачем обеды, когда я теперь враг для стаи?! — Меня интригует лишь одна вещь, Чонгук, — альфа откидывается на спинку стула. — Зачем же ты пришел сюда, раз ожидал приставленных к горлу когтей? Зачем просил у Чимина помощи? Твои поступки противоречат мыслям. — Я просил помощи не для себя, — мотает головой Чон. — Человек. Я принес человека, который нуждался в помощи. Она ему нужна была из-за меня. — Ты причинил боль человеку, а теперь хочешь его спасти? — Я не успел его защитить от этой боли, — поправляет оборотень. — Он бы умер прямо там в лесу, если бы не Чимин. Я лишь понадеялся, что у моего близкого друга и стаи, которую я защищал все эти годы, будет капелька сострадания, и они помогут беззащитному существу в беде. — И при этом ты не допускал, что у стаи останется «сострадание» и уважение к тому, кто ее и защищал всю свою жизнь? Чонгук поджимает губы и опускает глаза на ароматную утку с запекшейся корочкой. Ему нечего ответить на вопрос Намджуна. — Из-за меня начнется война, — находит наконец объяснение. — Омеги и малыши могут пострадать. Я враг стаи Дана, и как только они узнают, что я вернулся в деревню, это будет поводом для объявления войны. — Она начнется и без этого, Чонгук, — устало вздыхает вожак. — У них не будет ни оснований, ни повода, — протестует альфа. — А был ли у них повод нападать на тебя? Кто, как не ты, имеет право находиться в стае Дана, если ты буквально племянник вожака? Чонгук болезненно кривится, вспоминая события прошедшего месяца. Он следил издалека за чужой стаей всю осень, сумел подобраться поближе лишь к концу октября, изучил расписание караула и смог проникнуть в стаю незамеченным. Все это было сделано, чтобы дрогнуть в последний момент, встретив родные глаза. Отец… В тот вечер он смотрел на Чонгука с усмешкой в черных таинственных глазах. Он всегда смотрел на сына с этой раздражающей ухмылкой, словно всегда смеялся над Чонгуком. Чонгук видел эту усмешку, когда обещал защищать папу и быть с ним всю свою жизнь. Чонгук видел ее, когда рассказывал, что его приняли в охотники. Чонгуку показывали ее в последнюю ночь августа, после которой отец покинул их стаю. Всю жизнь эта усмешка означала лишь одно: ты полный идиот, Чонгук. Губы отца были неподвижны, но он каждый раз повторял: ты слаб и бесполезен, Чонгук. Отец всегда был прав. Чонгук был слаб, когда нуждался в нем. Чонгук был слаб, когда не сумел спасти папу. Чонгук был слаб, когда продолжал наивно верить в отца. И, главное, он был слаб, когда не смог поднять руку на родителя. Чонхен ждал этого. Он завел за спину беременную омегу, с которой возвращался домой. Он вышел вперед и встал прямо напротив Чонгука. Отец не нападал, он ждал, пока Чонгук не совершит первый удар. А Чонгук стоял столбом, не мог унять трепещущее от страха сердце. Тогда, кажется, совсем-совсем недавно за спиной отца стоял папа, любовно оглаживал подросший живот и повторял: «Братик. Чонгук, скоро у тебя будет братик». Чонгук любил лежать на коленях у папы, целовать его в теплый живот и чувствовать зарождающуюся внутри самого дорогого человека жизнь. «Я жду тебя, братик». — Любимый, кто это? — дрожащим голосом спросил омега, не смея выглянуть из-за широкого альфьего плеча. — Чересчур смелое отребье из стаи Намджуна, что, видимо, почувствовало себя героем, раз заявилось прямо сюда, любовь моя. Подумал, что хватит силенок напасть на семью вожака? — обратился уже к Чонгуку. А Чонгук этого не слышал, как и того, что, оказывается, всю жизнь являлся для отца отребьем. У Чонгука в голове набатом била одна лишь фраза — «любовь моя». А его папа, значит, не был «его любовью?» Неужели он этого не заслужил? В тот вечер Чонгук провалил миссию. Отец снова оказался прав, ведь Чонгук с рождения был слабаком. Альфа даже не попытался ударить Чонхена, даже не замахнулся на человека, что погубил его и папы жизнь. Чонгук отпивает воды и вырывается из неприятных воспоминаний. Сколько времени провел он в своих мыслях? Намджун говорил с ним? — Ты… все это время знал? — проглатывая ком в горле, спрашивает Чон. — Сложно сказать. У меня было неприятное предчувствие, однако я не мог предъявить ни одного доказательства. Все же Чонхен пришел в деревню, когда не было в помине ни меня, ни тебя. Он был близок с моим отцом, прожил здесь больше двадцати лет, завел семью: омегу, ребенка. Тяжело подозревать волка, что всю жизнь провел по правую руку. Мой пазл сложился окончательно в ту августовскую ночь. Но я не понимал, почему он ушел, а в деревне ничего не изменилось. В чем же была его миссия? Похоже, это было чем-то, что еще аукнется нам в будущем, — продолжает Намджун, так и не услышав предположений Чонгука. — В любом случае теперь очевидно одно: они закончили с приготовлениями и скоро начнут действовать. Нам нужно готовиться к войне. — Этого бы не было, выполни я свою миссию, — опустошенно вздыхает Чон. — Чонгук, ты действительно думал, что я отправил тебя убить собственного отца? — Намджун звучит слегка разочарованным. — Я убежден, что ни один уважающий себя человек не способен причинить боль своему родителю. Ты можешь его ненавидеть, не уважать, игнорировать, но отнимать жизнь у того, кто однажды поделился ею с тобой — низко. Мы не выбираем родителей, а потому я не имею права говорить это тебе, ведь я не несу такую тяжелую ношу. Все, что я хочу донести до тебя — это то, что твои чувства, неуверенность и беспрекословная любовь нормальны. — У меня нет любви к этому выродку! — рычит оборотень. — Он предал стаю, что подарила ему дом, и папу, который дал ему семью! — Но раньше эта любовь у тебя была. Это нормально. Это правильно, — объясняет вожак. — До определенного момента мы думаем о наших родителях лишь как об отцах и папах, и только после рассуждаем, какими людьми они на самом деле являются. Ты не должен винить себя за то, что был ребенком и нуждался в семье. Но теперь, если придется встать друг против друга, ты должен думать о Чонхене как о человеке, совершившем все эти ужасные поступки, а не как об отце. Чонгук сдержанно кивает. — Я верю в то, что ты достаточно сильный, чтобы пройти это. Я не стану удерживать тебя в стае, ибо мы в долгу перед тобой за многие твои достижения. Ты уже сделал многое, и миссия твоя не была провалена. Я верю, что ты добыл ценную информацию, благодаря которой мы выйдем из этой затянувшейся битвы победителями. Чонгуку много думать не нужно. Он соглашается сразу. Что-то внутри альфы говорит о том, что это будет тем самым моментом, где он наконец докажет и отцу, и себе, что он не слабак. Чонгук не бросит свою стаю и человечка. И он отомстит.

***

После обеда с вожаком, когда Чонгук возвращается домой, там он встречает Юнги. Дорогой друг выглядит все таким же, как месяц и даже год назад. Юнги всегда оставался неизменно спокойным, молчаливым, но преданным и надежным человеком. Альфа всегда был предан стае, предан Чимину и их семье. Разве что после рождения их с Чимином малышей Мин как будто стал еще более тихим и сдержанным. Ранее Юнги со стороны казался… более диковатым? Оборотень заканчивал подметать пол, дом был прогрет, а из печи доносился аромат куриного супа. Помимо таланта охотника, Юнги никогда не кривился при виде домашней работы. — Хен! Не стоило! — с порога возмущается Чонгук, заметив вымытые и подметенные полы, приготовленный ужин, а также начисто вытертую мебель. Юнги разве что на речку не сходил да белье Чона не простирнул. — Я всегда рад помочь моему дорогому другу. Жить нужно в тепле и чистоте, особенно если живешь теперь не один. Да и времени на уборку и восстановление хозяйства у тебя в ближайшее время не предвидится. Услышав слова Юнги, Чонгук тут же обращается взглядом в сторону спальни. Неужели человечек… — Не переживай, он пока не просыпался, — опережает мысли Юнги. — Я, конечно, не врач, но как отец троих волчат могу заверить, что сейчас он в порядке: дышит ровно и не ворочается. Чонгук счастливо выдыхает. — Чимин приходил, — продолжает Юнги. — Он обтер его каким-то своим «зельем», оставил кучу лекарств и написал тебе целый трактат на предстоящую ночь. Но ты всегда можешь позвать его на помощь. — Спасибо, хен, — задумчиво отзывается альфа. — Спасибо вам огромное. Я потом… потом все верну. — Волчок, ну ты чего? — Юнги хлопает его по плечу. — Ты что возвращать-то собрался? Разве семья берет друг у друга в долг? — У вас малыши… — повторяет ту же фразу, что говорил Чимину. — Эй, это оскорбление меня как альфы? — приподнимает бровь Мин. — Думаешь, я не смогу вырастить своих детей в сытости и тепле? — Я такого не говорил, но… — Ну вот и давай без «но», волчок, — подытоживает Юнги. — Лучше поправляйся скорее, лечи своего человека, и будем дальше работать. Потом посмотрим. Это была излюбленная фраза Юнги. Давай, мол, разбирайся со своими проблемами и будем двигаться дальше. Там уже посмотрим, как жизнь повернется. Таким было постоянство Юнги. И хоть Чонгук уже давно не «волчок», им с Чимином по двадцать три, а Юнги двадцать восемь, в их «семье» всегда были планы, было будущее. — Разберись там в писульках Чимина, а я пойду пока, — дает последние указания Мин. — И рану свою тоже лечи, обрабатывай. — Да, хен, конечно, — рассеянно кивает по пути в спальню Чонгук. Рана потом, Чимин с Юнги тоже потом, а прямо сейчас он. В комнату Чон заходит торопливо, глазами сразу же по кровати бегает, пока не натолкнется на крошечную фигурку. «Самка… — вновь повторяет про себя альфа. — Самка спит» Лицо человечка было таким гладким и ровным. Его длинные темные бровки не были изогнуты в агонии, бледноватые губки были сжаты, а глазки прикрыты. Ресницы омеги совсем не трепетали, а, значит, тот крепко спал. Чонгук, будто очарованный, садится на краешек кровати, взгляда не отрывает от омеги, боится даже на миг отвлечься. Этот человечек… оказывается, он такой красивый. Красота его пока что болезненная, не полная, но уже обворожительная. Чонгук представляет, каким прелестным будет омега, сидя за столом и уплетая сочное мясо, видит его самым красивым в веселости и смехе, представляет его невообразимо волшебным при разговоре. Чонгуку так хочется увидеть его широко раскрытые глазки, услышать его мягкий голосок, посмотреть, как он счастливо бегает и заливисто смеется. Чонгук и сам не знает, почему в голове есть место таким странным мыслям, но рядом с этим человечком он становится сильнее. Подле него Чонгуку и самому… становится лучше? И так хочется его спасти, так хочется подарить счастье этому крохотному и доброму созданию. Кто же, как не он, заслужил это счастье? И неужели Чонгук не в силах дать его омеге? Мысли в голове превращаются в путаницу желаний и надежд. Нутро воет, рвет и мечется от необъяснимой нужды. У Чонгука в груди тяжелый узел и странно знакомое ощущение. Человечек кого-то ему напоминает? Чонгук сам не замечает, как его начинает клонить в сон. Глаза слипаются, телу требуется передышка. Ведомый непонятными чувствами, альфа укладывается на краю кровати, руками трепетно притягивает омегу к себе, обнимает, пряча своим телом незащищенные места. К человечку он почти не прикасается, не позволяет себе такой дерзости, лишь укрывает своим телом от внешнего мира. Головой Чонгук опускается к уровню груди человека, аккуратно прижимается ухом к чужой грудной клетке. Сердце человечка бьется. Прекрасный звук.