И в морозном лесу я навеки останусь

Посреди ночи чуткий слух Чонгука улавливает чей-то голос. Волк тут же подскакивает с кровати, оглядывается по сторонам, пытаясь привыкнуть к темноте. Альфа как-то пропустил тот момент, когда заснул беспробудным сном аж до самой ночи. Звук исходит из-под тела Чонгука, и он тут же наклоняется к человечку, кладет руку на его щеку, ужасается температуре чужого тела и в ту же секунду вздрагивает, когда омега стонет от боли и морщится. Он почти пришел в сознание. В один момент человек слабо приоткрывает глаза, бездумно водит ими по темной комнате, освещаемой лишь луной, а затем резко дергается, заметив Чонгука. — Тише, тише, умоляю, осторожнее, — шепчет Чонгук, аккуратно придавливая чужое тело к постели. — Все хорошо, не бойся меня. Я не сделаю тебе больно. Здесь никто не сделает тебе больно. Ты в безопасности. Я позабочусь о тебе и твоих ранах. Услышав слово «раны», маленький омега начинает дергаться и вырываться лишь активнее. Слабый и обессиленный, инстинктивно ему страшно показываться таким перед незнакомцами. Он боится собственной слабости, а потому изматывает свое тело еще сильнее, в попытке отгородиться, обрести защищенность. Человечек намеревается сесть, приподнимается на локтях и, пронзительно закричав от боли, падает обратно. На повязке проступают кровавые пятна. — Больно, — плачет омега, а слезы его растекаются по щекам и падают на подушку. — Мне очень больно, пусть это прекратится, я больше не могу! У Чонгука сердце разрывается от плачущего омеги. Его мучения ужасны, почему Чонгук не может их облегчить? Разве в состоянии такое хрупкое и маленькое тело справиться с ними? — Не двигайся, человечек, прошу, не истязай себя больше, — Чонгук становится на колени перед постелью. — Потерпи совсем немного, это скоро закончится, я обещаю тебе, — альфа поворачивает заплаканное усталое лицо на себя, пальцами вытирает слезы. — Мои руки… Помогите, помогите мне, пожалуйста. С такими руками мне не жить. Отпустите. Освободите меня, — всхлипывает человек, — я… все равно умру. Мне очень больно… Я не хочу. Мне всегда больно. Почему… почему мне всегда больно? Оборвите эти муки, умоляю. — Я прекращу, — сквозь зубы шипит Чонгук, из последних сил сдерживая слезы. — Я прекращу, но не сейчас. Тебе не будет больно, я клянусь, больше никогда. И пусть меня подвергнут смертельной пытке, но я закончу этот ад. Чонгук обмакивает первую попавшуюся тряпку в приготовленный Чимином раствор, обтирает им пылающее лихорадкой лицо омеги. — Потерпи, — повторяет альфа. — Ты такой сильный. Ты самый сильный человек, которого я встречал. И самый добрый. Потерпи для меня еще совсем чуть-чуть. Я не хочу, чтобы ты умирал. — Не… не понимаю, — шепчет человек на последнем издыхании. — Я нашел тебя в снегах. Я принес тебя в деревню. Я… так боялся, что ты не дождешься… Чимин, наш лекарь, он тебя вылечит. И я вылечу. Ты в моем доме, и здесь ты в безопасности. Меня зовут Чонгук, а твое имя? — Тэхен… — отрешенно тянет омега. — Меня зовут Тэхен… — Очень красивое имя. Ты сам такой красивый, — понижает голос Чон, уже не осознавая, что несет всякую ерунду, лишь бы не упустить внимание человечка. — Ты будешь ходить, и руки твои будут здоровыми. А если что, то я всегда готов носить тебя на руках и кормить. Это если ты захочешь. Тебе очень понравится деревня. Сейчас зима и вокруг много снега, но летом тут распускаются цветы и пахнет медом. А ближе к вечеру, когда солнце ложится спать, у нас громко стрекочут сверчки. — А мята тут растет? — Конечно растет! — чересчур оживленно подхватывает Чонгук. — У меня возле дома много мяты, очень много! Ты любишь мятный чай? Или компот из смородины с мятой? — пока омега пустым взглядом глядит в потолок, Чонгук отходит от него, не спуская глаз, к краю комнаты, наливает остывшего бульона в кружку. — Это… это хорошо, — пропуская вопрос, словно самому себе говорит Тэхен. Альфа вновь подсаживается на край кровати. — Выпей это, — просит Чонгук, поднеся кружку к губам человека, — и потом тебе станет легче, клянусь. Тебе нужно набраться сил. Чонгуку больно видеть, как тяжело Тэхену дается такая простая вещь, как питье. Оборотень усаживается на кровать, предельно осторожно берет омегу на руки, в очередной раз поражаясь его ничтожному весу. Альфа располагает человечка у себя на коленях, придерживает ему одной рукой голову, помогая пить. — Вкусно… — шепчет мокрыми губами Тэхен, не выпив даже половины. Чонгук смотрит в чужие темные глаза, в которых мелькают отблески благодарности, наблюдает, как, утомленно вздохнув, омега опускает голову Чону на грудь, а у самого в этой самой груди сердце бьется, как сумасшедшее. Нежность. Так хочется подарить этому омеге хотя бы немного нежности и заботы. Чуть позднее лихорадка отступает. Чонгук знает: это ненадолго, это лишь первый бой, но он уже его выиграл. Тело Тэхена может теперь снова отдохнуть. Они так и засыпают: одним целым, в объятьях друг друга. Чонгук остаток ночи не двигается, сидит, обняв омегу за узкие плечи, держит его за здоровую руку. Она такая крохотная, утопает в его широкой ладони.

***

От раны Чонгука не осталось и следа уже через два дня, хотя он, вопреки указаниям Чимина, совершенно не лечился. Пока лишь виднелась едва заметная белесая полоска, но и та скоро должна была исчезнуть: у оборотней не бывает шрамов. Чимин приходил к нему домой три раза в день, относил настойки, питательные бульоны и обрабатывал раны Тэхена. На вопрос «Ну как?» лекарь каждый раз сдержанно отвечал: «Нормально». — Его раны не гноятся, и этому уже нужно радоваться. Болезнь тоже вскоре должна отступить, если мы продолжим поить его лекарствами. Повезло, что этим летом я сделал запасов больше обычного. Никогда не собирал так много веток малины и корней солодки. Таким лечат волчат до трех лет, когда они, забияки, в снегу валяются и простужаются. — Он мало ест, очень мало, — делится переживаниями Чонгук. — В его ситуации это нормально. У него должен проявиться аппетит, когда пропадет температура. Главное, что он ест хоть что-то. Что касается его ран… Черт, мне необходима информация о людских телах. Опираясь на опыт и внешний вид, предположу, что минимум месяц. Месяц?! Чонгук массирует болезненную переносицу и вздыхает. Месяц — это чертовски огромный срок. Чонгук иллюзий не питал, но в глубине души надеялся, что человечек оправится ну хотя бы дней через десять. Месяц… Неужели этому бедному созданию придется страдать так долго?! — Глядя на его раны… — задумчиво бормочет Чимин. — Я все еще удивляюсь им. — В каком смысле? — Они… как бы тебе это сказать, — морщится омега. — С такими ранами вы часто приносите с охоты косуль, кабанов, глухарей. Его не пытались убить как можно скорее. Его… как будто хотели съесть? — Твари, — рычит Чонгук, а его глаза наливаются кровью. — Ничтожества! Я вырву им их чертовы когти и выбью все зубы! Они… да как они могли так с ним?! Им так весело показывать свою силу перед слабыми?! Им смешно от того, что другим больно и страшно?! — Для них это было действительно потехой, — с грустью соглашается Чимин. — Это как загон дичи. Для них этот человек — мясо. Он не был для них препятствием, и убивать его они не собирались. Иначе перегрызли бы шею сразу. Чонгук обреченно стонет, роняя взгляд в пол. Почему? Почему в мире есть такие мерзкие существа? Почему на них натыкаются именно такие, самые светлые, не заслуживающие ни капли ненависти и боли? За что они расплачиваются? — Ты не знаешь, Хосок сейчас в деревне? — проглотив тяжесть, встает Чонгук. — Хосок? Зачем он тебе? — с подозрением щурится Чимин. — Начать охоту. Он не узнает своего волка. Чонгук никогда не считал себя прирожденным убийцей и насильником. Он не любил причинять боль другим волкам. Альфа всего лишь хотел мира между стаями, тихой жизни и спокойствия. Чонгук хотел бы в будущем растить своих малышей, любить своего омегу и заботиться о нем. Он не хищник совершенно. Но сегодня Чон не будет сдерживать гнев. Волк не находится на вершине пищевой цепи. Волк не король леса. Они хотят настоящую охоту? Чонгук им устроит ее. Там они и решат, кто мясо, а кто добытчик. Пусть попробует потягаться с равным по силе, а не с беззащитной напуганной самкой. «Когда трогают то, что принадлежит тебе, внутренний волк не может этого простить» Чонгук выходит из дома, пройдя мимо Чимина. Лекарь, спустя некоторое время, бросается следом, пытается догнать. Ветер задувает снег в лицо, свистит в ушах, заглушая все звуки. Чимин, кажется, кричит ему что-то вслед, но альфа игнорирует его. Позже извинится за это. В голове — как и вчера, и позавчера — растерзанный человечек, но сегодня эта картина куда ужаснее. Теперь на лицах его мучителей Чонгук видит наслаждение. — Чонгук, не надо! — доносится напуганный голос до ушей. — Не твори глупостей! Это ничего не даст, Чонгук! Успокойся! — нет смысла говорить ему это. — Намджун дозволения на такое не даст! — Чимин пытается запугать, что довольно подло, но ожидаемо. — А я ему все расскажу! Намджун? Намджун запретит ему отомстить за свою самку? Намджун не даст ему защитить свою самку?! Волк Чонгука клокочет, зубы сжимает и разжимает: если не избавиться от них сейчас, они вернутся за человечком. Эти нахальные твари не оставят в покое сбежавшую «добычу». Если Намджун действительно собирается останавливать его, то к черту и его, и стаю. Чонгук уже сказал ему, что готов уйти в любой момент, если будет представлять угрозу поселению. Чонгук останавливается, и Чимин наконец его догоняет. Пак вцепляется выступившими коготками ему в плечи, сжимает изо всех сил, как будто это удержит мужчину. — Ну и чего ты распереживался? — усмехается Чон и разворачивается к омеге. — К чему эти истерики? Я еще и шагу не сделал. — Ты сделаешь! — возмущается Чимин, а у самого губа дрожит. — Ты осенью так же из деревни ушел и пропал! Я в последние дни уже успел надежду потерять, когда даже у Намджуна пропала связь с тобой! — Сейчас все будет нормально, Чимин, — Чон целомудренно целует разнервничавшегося омегу в лоб. — Мы лишь пойдем по их следам. Никакой серьезной битвы не будет. Они ранены, и, возможно, мы успеем перехватить их до того, как они соединятся со своей стаей. — Какая вообще разница! Зачем тебе куда-то идти? Что это даст? Ничего! Ты просто хочешь отомстить! — снова пытается вразумить. — Лучше возвращайся в дом и сиди со своим человеком! Чонгук вздыхает. — Да, я хочу отомстить. Ты не понимаешь, Чимин. Я и сам не до конца понимаю. Но у меня сейчас в сердце такая ярость клокочет, что мне чертовски сложно даже сдерживать себя. Мне хочется разорвать всю стаю Дана на куски, выпотрошить их тела, причинить такую боль, после которой они никогда не оправятся. Эта злость даже не моя, это беснуется мой волк. Он хочет крови, Чимин. Тэхен мучается каждый день и каждую ночь, он страдает из-за страшных болей, а его обидчики спокойно ходят по нашему лесу. А что, если потом придут за ним? А они придут, Чимин. Они не потерпят такого унижения, неужели ты не понимаешь?! — Не понимаю и не пойму этого! — раздраженно рыкает лекарь. — Подвергать себя риску из-за какого-то человека? Какая тебе вообще на него разница! Он даже не волк! Спаси ты оборотня, я бы понял, поверил, что, может, вы будущая пара, но человек… Ты спас его, он не умрет, вот и радуйся! Этот человек тебе никто, и когда он поправится, мы отправим его домой, а ты останешься здесь. Чонгук, — в голос просачивается страх, — ты ведь останешься здесь, верно? Мне не нравится, когда ты такой серьезный. Это настораживает. «Вот именно, Чимин. Он даже не волк, и поэтому нуждается в защите больше любого волка». Чонгук молчит слишком долго, а затем улыбается. — Не уйду, не бойся, — обещает альфа. — Вернись, пожалуйста, к Тэхену и присмотри за ним. И не злись на него. Если тебе так хочется, то вымещай свою злобу и крики на мне. Я не прощу, если ты ранишь его, Чимин, — строго предупреждает Чон. Чимин обидчиво поджимает губы, не говорит больше ничего и позволяет Чонгуку уйти. — А я не прощу, если этот человек погубит тебя, Чонгук.

***

Намджун дает добро, даже не уточнив подробностей. — Делай так, как того требует твой волк, Чонгук. Ты меня еще ни разу не подводил. Хосок, по удачному стечению обстоятельств, оказывается в деревне. По приказу вожака он уже ждет Чонгука у выхода из поселения. В их стае Чон был, пожалуй, лучшей ищейкой. На охоте именно он выслеживал дичь, с легкостью находил логова зверей. В бою без промедлений обнаруживал засады и обезвреживал ловушки. Нюху Хосока мог позавидовать каждый оборотень, и Чонгук уверен, что таких уникальных и способных оборотней не было даже в стае Дана. Хосок не отличался силой и крупным телосложением, был ниже Чонгука, но компенсировал это проворностью и ловкостью. Именно поэтому он никогда не сражался на передовой, хотя считался охотником. Характер Хосока был под стать его манере ведения боя: ветреный, хитрый, плутоватый, как лис. — О-о-о, Чонгук-а! — радостно восклицает альфа, сыто потянувшись почти как кошка. — Давно не виделись! Только вернулся в деревню, как снова в бой? — Можно и так сказать. Я тоже рад видеть тебя, Хосок. — А у нас тут слушки по деревне гуляют, что ты вернулся не один. На руках в деревню нимфу лесную внес, — задорно улыбается Хосок. — Где ж ты откопал-то ее? Подснежники вроде по зиме не идут. — Уж слишком ты любопытный, Хосок. Как придет время — увидишь сам. — Ну почему ты вечно такой, Чонгук-а! — фыркает Хосок. — Самый загадочный член нашей стаи! Полгода был охотником, а я этого даже и не знал! Думаешь, свою омегу так же скрывать получится? А вот уж нет! И не надейся! А он красивый хоть? Чонгук игнорирует вопросы Хосока, а слова о своей омеге даже не режут слух. — Красивый, — отвечает за Чонгука голос сзади, — и еще очень маленький, низкий. Чонгук его одной рукой удержать может. — Что-о-о-о?! — выпучивает глаза Хосок. — Ты тоже его видел, Юнги?! Я один, как всегда, за забором? Чувствую себя неприметным персонажем из сказки, про которого все всегда забывают. — Хен? — щурится Чонгук. — Тебя Чимин прислал? Отговаривать меня собрался? — Естественно, Чимин сразу прибежал ко мне жаловаться. Но я пришел не учить тебя жизни, а помочь. Ночью буду спать в курятнике, — равнодушно пожимает плечами Мин. — А в чем, собственно, суть? — щурится Хосок. — Ты решил вытащить нас на опасную миссию, Чонгук? Предупредил бы сразу, я хоть пообедал бы напоследок! Чон с Мином одновременно закатывают глаза. — А чего вы тут носы воротите? Думаете, умирать на голодный желудок приятно? — фыркает Хосок. — Тебе больно, холодно, так еще и в животе пусто! — Давайте ближе к делу, — сдержанно останавливает Юнги. Чонгук садится на корточки, берет первую попавшуюся палку и рисует на снегу. — После того, как меня обнаружили в стае Дана, мне на хвост сели его сыновья. Первоначально я скрывался и петлял в чаще, что далеко от обоих поселений. Я повел их в сторону гор. Больше недели играли в догонялки меж горных троп. Места там опасные — почти все дороги уже находятся под обвалами, да и поживиться там, кроме как горными козлами, нечем. Там погиб средний сын. — Сколько у Дана детей? — уточняет Юнги. — Трое. Двое старших альфы, младший омега. Средний сын как раз сорвался со скалы. Уж не знаю, попытались ли они потом его соскрести с каменных пик, но я думаю, что вряд ли, — криво усмехается Чонгук. — После этого я повел их обратно в лес, ибо голод брал свое. Я пошел в обход человеческой деревни, решил зайти со стороны их стаи, и это было моей ошибкой. Там они с легкостью меня выследили, а двоих одолеть мне было не под силу. Старший меня ранил ориентировочно здесь, — на воображаемой карте ставит точку альфа. — Все же их лес более редкий да и совершенно незнакомый мне. Запахи их стаи сбивали с толку, и я все время ждал западни. — И потом ты повернул ближе к нашей территории через человеческие тропы, да? — улавливает общую суть Хосок. — Там, где их капканы стоят? Чонгук кивает и возвращается к «карте». — Я сделал ставку на то, что они будут вести себя осторожнее на этой местности. Похоже, мне повезло, что стая Дана находится дальше от человеческой деревни, чем мы. Мне удалось оторваться, и я осел в пещерке примерно в этой области. — Ориентировочно час пешком от деревни? — задумчиво хмурится Хосок. — Верно. Последняя стычка произошла как раз здесь. Оба сына Дана ранены. У старшего, альфы, вероятно, переломаны передние лапы, по крайней мере, я целился именно туда. У младшего, омеги, раны куда серьезнее. Возможно, он уже мертв. — Самки все равно живучие, Чонгук, — вклинивается в диалог Юнги. — А в деревне Дана они тренируются наравне с альфами. Тебе не стоит недооценивать их. — Да, я знаю, — кивает Чонгук. Альфа отбрасывает палку и поднимается на ноги. То, что он собирается рассказать друзьям, повергнет их в шок, но это было абсолютной правдой. — Ты же в курсе, Юнги, что в той пещере со мной был Тэхен. Я мало что знаю о его прошлой жизни, но, судя по всему, он умеет обращаться с некоторыми видами оружия. С собой он всегда носил лук и топор. Глаза Мина расширяются от удивления. Хосок в непонимании смотрит то на одного оборотня, то на второго. — Ты хочешь сказать… — Он боролся, Юнги, боролся до последнего. И если сегодня нас ждет успех, то только благодаря Тэхену. Судя по всему, в последний момент, когда сыновья Дана окружили его и ранили, он попытался отбиться топором. — Но люди ведь по определению слабее, — задумчиво ковыряет когтем пенек Хосок. — Чаще всего они даже с оружием не могут принести вреда волку. Раны того оборотня давно должны были затянуться. — Только если мы говорим не об ударе по голове. Трое альф замолкают, неприятно морщась. Каждый в мыслях, естественно, представляет эту кровавую картину. Чонгуку воображать не надо, он ясно помнит ее до сих пор. Страха или же жалости при воспоминаниях Чон не испытывает, одно лишь равнодушие к судьбе оборотня из чужой стаи. — Я видел собственными глазами топор, торчащий из головы волка, — продолжает мужчина после долгой паузы. — Такая рана затрагивает череп, а на его регенерацию уйдет много дней. Сомневаюсь, что после такой травмы этот волк может вообще находиться в сознании. — Значит, мы имеем альфу со сломанными лапами и его младшего брата на грани жизни и смерти, — выносит вердикт Юнги. — Для Дана Чонгук в любом случае уже стал врагом, поэтому их смерть принесет нам только пользу. — Нужно просто найти их быстрее стаи и их папочки, да? — коварно ухмыляется Хосок. — Уже неважно, в принципе, найдем мы их живыми или мертвыми. Оба исхода будут нам на руку. — Если тебя волнует судьба спасенного человека, то от волков нужно избавиться. Они не простят такое унижение и боль от какого-то там человека. Уверен, его смерть стая Дана поставит даже выше приближающейся войны. — Значит, вы понимаете, что я делаю это ради Тэхена? — с осторожностью уточняет Чонгук. Альфа не кривит душой. Первым делом его волнует благополучие человечка. Он не станет врать ни себе, ни семье, что делает это исключительно ради стаи. — Я понимаю это, — кивает Юнги. — В отличие от Чимина, я не вижу в этом ничего плохого. Твои интересы никак не вредят стае, в какой-то степени они, наоборот, даже выгодны нам. Я твой друг, член твоей стаи, Чонгук. Мы одно целое, поэтому я хочу помочь тебе в твоих намерениях. — А мне все равно, — разводит руками Хосок. — Я за любые приключения. Но я рад, что в твоем каменном сердце появился кто-то кроме долга стае и миссий. — Спасибо, — сдержанно отвечает Чонгук, а после все же не может скрыть промелькнувшую на лице улыбку. — Итак! — хлопает в ладоши Хосок. — Проработаем маршрут? — Полагаю, они решили возвращаться в свою деревню по прямой вот здесь. Это самый безопасный путь, пускай им и приходится совершить крюк, — проводит линию на «карте» Чонгук. — Не-а, — мотает головой Хосок, — неверно. Они прошли мимо нашего поселения, вот здесь, по кругу. Этот путь наиболее короткий, а у них каждая минута на счету. Как говорится, загнанная в ловушку лань рискует своими рогами, чтобы спасти голову. — Не очень хорошее сравнение в данной ситуации, — кривит губы Юнги. Чонгук в сомнении глядит на размеченную следопытом дорогу. Мысли Хосока кардинально отличались от его представлений. Что же будет, если альфа вынес неправильное предположение? Что если они упустят или же уже упустили оборотней? Что будет с Тэхеном, если на него объявит охоту вся стая Дана? Они же его растерзают! Черт, черт, почему тело Чонгука восстанавливалось так медленно? — Эй, я узнаю этот взгляд, — Юнги хлопает волка по плечу. — Сейчас винишь себя в произошедшем и много думаешь. Прекращай. — А что тут думать-то? — зевает Хосок. — Чем попусту ветер в голове гонять, лучше делом заняться. Волки Дана оба ранены, у них значительно замедлена скорость передвижения, и оба не знают этот лес. Они успели потерять одного брата, и старшенький не простит себя, если братишка-омега умрет у него на руках, так и не дождавшись помощи. На нашей стороне слишком много преимуществ! Чонгука гложут сомнения. Чонгук, возможно, даже боится, не за себя, понятное дело, а за человечка. Однако с другом он больше не спорит, опыту и навыку Хосока доверяет, как никому другому. В стае всегда так было: чтобы чего-то достичь, нужно объединиться. Чтобы объединиться, нужно открыть свою спину и не ждать укуса. Волк не кусает, если ты не лезешь первым. Этому их учил еще отец Намджуна. В молчании каждый отходит на пару шагов в сторону и принимается раздеваться. Чонгуку, в принципе, на свою одежду плевать — разницы особой нет в чем ходить. Другое дело человечек, с которым приходится теперь делиться своими рубахами. По вечерам, когда Тэхен в сознании, Чонгук обтирает его тело теплой мокрой тряпкой, как посоветовал Чимин, и переодевает в чистую одежду. Маленький омега в огромных рубахах с длиннющими рукавами выглядит просто прелестно. Юнги снимал верх с ворчанием, мол, Чимин больше не будет шить мне одежду и штопать дырки, если я и эту порву. Хосок так вообще складывал все аккуратно в снегу, сверху накидывая его горстями и утрамбовывая поглубже. — Что? — удивляется двум парам глаз на себе. — Знаете, сколько я отдал за эту одежку? У меня, вообще-то, нет омеги-мастерицы, что готовит мне супы, штопает штаны и скрашивает звездные ночи! Превращение дается Чонгуку легко. Он с радостью отпускает волка и дает ему полный контроль над их телом. В форме человека Чонгуку трудно изъяснять мотивы волка. В звериной альфе тяжело распознавать собственные мысли — они превращаются в какофонию инстинктов, обрывочных чувств и связей. Внутренний волк общается иным языком, но они все равно понимают друг друга. Мир глазами волка чувствуется куда острее. Чонгук видит не глазами, слышит не ушами — во всем использует нюх. Он сразу же обнаруживает запах Чимина в своем доме, а рядом дрожащий, едва заметный запах человечка. Чимин присматривает за ним. Волк Юнги черный, как уголь, Хосок же белый как снег, шустрый и юркий, более походящий на волчка-подростка. Стоит ему обернуться, как оборотню уже неймется, порыкивает, фырчит, то вьется юлой на месте, то носом к земле припадает. В конце концов Хосок дергает пару раз черным носом, поворачивается в выбранном ранее направлении и бежит прыжками вперед. Чонгуку и Юнги остается только следовать за ним. Хосок — лиса. Он так же хитер и прозорлив. Хосок — горностай. Он так же ловок и незаметен. Хосок — гончая. Он так же быстр и остр на нюх. Чонгук даже представить не может, насколько ярче ощущает мир Чон, если из ряби запахов он способен так точно отделять нотки ему необходимых. Они мчатся все глубже в лес, покидая свою скрытую в еловых ветвях деревню. Чонгук здесь знает каждый уголок, с закрытыми глазами, на ощупь поймет, где какое дерево стоит. Он любит родной снег и холод, что кружит на их землях большую часть года. Чонгуку нравится прохладное лето с редким солнцем и частыми дождями, близок запах хвои, сырых грибов, ягод и мха. Чонгуку не нужны никакие другие края, яркие цветы и постоянное солнце за горами, о котором любили рассказывать сказки старики и дети. Чонгуку бы проснуться в тысячное по счету утро после снежной бури, выйти на морозец, что щиплет щеки и руки, оглядеть наизусть выученный вид деревни. Ему не нужны новые просторы и путешествия, лучше дайте опять ранний лесной закат. Его место здесь, испокон веков было тут, среди таких же вечных деревьев и камней. Этому месту Чонгук готов посвятить свою жизнь, здесь хочет встретить смерть, чтобы в конце пути испытывать одно лишь блаженство, что успел насладиться родиной сполна. И глядя на своих малышей, играющих в еловом лесу, замечая рядом любимую самку, он хочет вспоминать себя ребенком и свою такую же счастливую семью. Хосок ловко перепрыгивает овраг, припорошенный снежком, пригибается, чтобы проскочить под поваленным деревом, и, не оборачиваясь, только ускоряется, несется вперед, ведомый то ли нитью запаха, то ли прирожденным чутьем. Чонгук с Юнги бегут чуть позади, только ветер свистит в ушах, а в носу концентрированный мороз. Им остается лишь слепо следовать за ищейкой, ибо идеи и мысли его нечитаемы, никому не понятны. Хосок давно на ином уровне: выслеживая дичь и других волков сотни раз, он научился уже думать, как добыча. Следопыт резко тормозит меж двух сосен, едва не взбивая сугробы носом, беспокойно обходит деревья по кругу, обнюхивая кристально чистый снег. Для Чонгука оба дерева ничем не отличаются от других таких же. Альфа разве что помнит, как в детстве, пробегая между ними, врезался в паутину и огромный паук упал ему прямо на лоб. Возбужденное порыкивание Хосока говорит о том, что эти деревья все же были необычными. Когда Чон начинает копать, к нему молча присоединяется Юнги. Ночные снегопады сыграли на руку раненым беглецам: они смели их следы, а улики спрятали глубоко под снегом. С первого взгляда и не скажешь, что в этих сугробах может прятаться нечто чрезвычайно важное, однако Хосока не одурачить. Через пару минут альфа достал из аккуратно вырытой ямки окровавленный топор. Чонгук отчетливо помнит этот топор. Волк принюхивается и даже со своим обонянием понимает: засохшая кровь не принадлежит человечку. У Тэхена запах хоть и был довольно слабым, но Чонгук его знал и прекрасно различал. Здесь же в нос били яростные омежьи феромоны оборотня. Всполошив снег вокруг, волки обнаруживают красные пятна глубоко под снегом — все кровавые следы, по которым было бы легко отследить беглецов, замело. «Это вчерашний снег, — делится мыслями Юнги. — Вчера была сильная буря». «Значит, они должны были найти укрытие на время вьюги, — отвечает Чонгук. — Пещера или на крайний случай яма». Хосок на их слова никак не реагирует, лишь прилипает головой к земле, пытаясь взять след. Он обходит каждое дерево по кругу, вынюхивает все вокруг совсем как охотничий пес, ни одного кусочка снега, ни одного ствола не упускает. В конце концов альфа поднимает голову, едва заметно подергивает короткими усами и, тихо рыкнув, головой указывает направление. Это не путь к стае Дана, Чонгук в этом полностью уверен. В той стороне находится человеческая деревня. С той стороны пришел Тэхен. Они не успевают это обсудить, как Хосок срывается с места, взяв след. Он несется вперед напролом, а его феромон источает полную уверенность в действиях. Украдкой Чонгук поглядывает на Юнги и понимает, что в Мине нет и капли сомнения в действиях Хосока. Они доверяют другу больше, чем здравому смыслу. Через километров пять альфы натыкаются на первые следы. Обычному оборотню или человеку они непонятны, но охотники подмечают их сразу же: сбитый с кустов снег, сломанная еловая ветка, слегка подранная у ствола кора. Каждую «улику» Хосок с Юнги внимательно осматривают и обнюхивают, замечают новые пятна крови, теперь уже гораздо меньшие по размеру. «Он умер здесь?» — спрашивает Чонгук. «Вряд ли, — цедит Хосок. — Запах смерти остро чувствуется и оседает на всем подряд. Да и тело бы нашли, даже если его решили закопать». «Старший сын Дана ни за что не бросит младшего, даже мертвого. Не по их обычаям.» — соглашается Юнги. Дальше уже идут, а не бегут — стараются не привлекать к себе внимания. Хосок сообщает, что запах становится отчетливее и крепче. В итоге тонкая невидимая нить феромона, понятная лишь Хосоку, выводит их к земляной пещере, довольно удачно скрытой от посторонних глаз колючими кустарниками да мелкими деревьями. Теперь чувствуют все: в пещере кто-то есть. Все трое бесшумно обращаются, Чонгук поднимает один палец вверх, и все соглашаются, мол, в пещере находится лишь один оборотень. Выстроившись треугольником, мужчины медленно, стараясь не скрипеть лишний раз снегом, подбираются к убежищу врага. Земляная насыпь слишком маленькая, чтобы туда мог зайти волк. Это и объясняет резко уменьшавшееся количество кровавых пятен на снегу: видимо, омега обратился еще по дороге, чтобы брату было легче тащить его на себе. Вот только как? Разве это возможно с травмой такого масштаба? Юнги с Чонгуком идут впереди, за их спинами ступает Хосок. Напряженное молчание прерывают лишь периодически вскрикивающие высоко в ветках птицы. Первые двое оборотней готовы прикрывать друг друга до конца, а третий идет с ними лишь потому, что это безопаснее, нежели оставить его одного. Хосок драться не должен, он свою работу уже выполнил. К темноте волчьим глазам привыкать не нужно, потому Чонгук, стоит ему зайти, взглядом натыкается на забившегося в угол человека. Омега лежит в полубессознательном состоянии, голова его обмотана какими-то грязными, мокрыми тряпками, аж глаза, тусклые, потерявшие всю жизненную силу, едва видны. Теперь Чонгук понимает, каков запах смерти. Этому оборотню осталось недолго. Чудо, что он продержался эти дни и даже сумел обратиться. — Тварь, — стонет омега, когтями вцепившись в руку Чонгука, борется из последних сил, но до самого конца. — Все никак не сдохнешь. Сколько раз нам придется тебя убивать, чтобы ты наконец окочурился… — Больше не будет никаких «вас», — равнодушно отвечает Чонгук. — Один твой брат уже умер, ты же молись дожить хотя бы до заката. А после того, как сдохнешь ты, я найду и убью последнего вашего выродка, — шипит Чонгук, хватая дрожащего от боли омегу за горло. — Не найдешь, — хрипит в ответ, а на губах уже скапливается пена. — Он со своими. Он со стаей. Теперь он поправится, и ты его не тронешь! Кишка тонка у такого слабака на всю стаю пойти! — Значит, он бросил тебя, а ты его еще и защищаешь? — истерично усмехается Чон. — Оставил свою родню, свою кровь медленно гнить в грязной канаве, а ты после этого все еще считаешь его своим братом, беспокоишься о нем? — Нет никакой крови, нет семьи — все это ничто. У нас есть стая, остальное не имеет смысла. Такой я для стаи бесполезен, а для будущего вожака я был бы балластом. Это ваши омеги и дети обузы, тянущие охотников на дно, а мы не такие. И даже если я… даже если я не смог принести стае пользы, я хотя бы не буду ее обременять. Я, — волка трясет в судорогах, — я не потяну нашу стаю и вожака на дно! — выкрикивает из последних сил. — Наши самки — самые сильные и прекрасные создания природы. Они сильны духом, потому что переживают войны и ждут нас с охоты. Верить в волка и доверять куда сложнее, чем махаться лапами да скалить зубы. Наши самки сильны телом, ибо они дают жизнь нашим прелестным малышам, которые потом станут бравыми воинами, защищающими свои семьи. И наши охотники, имея пару, никогда не пойдут на дно! Им вырвут когти, сломают лапы, выколют глаза, но они и с места не сдвинутся, если за их спиной будет стоять их омега с малышами! А вы же, — морщится Чонгук, — передохнете все от своей алчности и властолюбия. Омега отвечает лишь молчанием, взгляд отводит в сторону, прикрывая глаза. Он Чонгука слушать не желает, никогда его не поймет и с удовольствием сцепился бы с ним в схватке настоящей, а не словесной. Но сегодня ему остается лишь смириться с непредвиденным поворотом судьбы, в его жизни последним. Этот омега, окровавленный, смертельно раненый и брошенный, так бездарно всеми забытый, вызывал на краю сознания уважение в своей непоколебимой гордости и статности. То было последним, чего не смог отнять даже Чонгук. — Я не буду добивать лежачего, — встает Чонгук. — Твоей карой будет мучительная смерть в одиночестве. За всю ту боль, что ты принес несчастным, не сумевшим за себя постоять, ты будешь лежать здесь и ждать своей смерти. И ты будешь помнить, что у тебя никого нет. У тебя нет братьев, нет папы, нет отца. У тебя был лишь вожак, который о тебе даже и не вспомнит. Выходит, твоя жизнь была никчемна, если ты никому не дорог, а подвигов так и не совершил. Возвращаемся, — дает знак рукой Юнги и Хосоку, что не решались вмешаться в разговор. Выходя из пещеры, Чонгук бросает на медленно костенеющее тело последний взгляд. — У тебя не будет даже могилы, ведь никто не расскажет о твоей жизни и смерти друзьям и родным. Так где же та стая, о которой ты всю жизнь думал? Чонгуку было уже не суждено увидеть одинокой крошечной слезинки, что скатилась по мертвенно-бледному лицу, да там и замерзла.

***

— Ты вернулся, — Чимин смотрит с порога осуждающе. — Ты воняешь смертью. — Надо же, остался в моем доме до ночи, чтобы отругать меня? — устало закатывает глаза альфа. — Я ненавижу смерти, Чонгук. Мне плевать, кто убит: союзник или враг. — Ты считаешь, я не должен был его убивать после того, что они сделали с Тэхеном?! — А теперь Дан захочет убить тебя за то, что ты сделал с его сыном! — взрывается Чимин. — И что дальше? Как долго будет идти этот бесконечный цикл мести? Кто его остановит? — А ты бы смог остановить его, лежи сейчас в соседней комнате Сынгу с Чонгу? А если бы умер Сиен?! Чимин болезненно сжимает губы и рвано вздыхает. Даже мысли о таком ввергают лекаря в бесконтрольный ужас. — Если бы… — заикается Пак, — если мои д-дети пострадали, я бы не стал убивать детей своего врага в качестве мести. Каждая жизнь дорога, Чонгук. Враг для тебя — спаситель для другого. Эта тема явно дается им тяжело. Чонгук понимает позицию Чимина, но смириться с бурей в груди не может. Альфа не верит, что Чимин бы на его месте смог. Замолчав, Чонгук отходит к умывальнику, льет воды себе на руки, ополаскивает лицо, ибо самому противно от мерзкого едкого запаха. — Я никого не убивал, — оповещает он, наблюдая за зыбким отражением в ведре воды. — Хотел и хочу разорвать всех, кто сделал ему больно, но… Мы нашли младшего отпрыска Дана уже умирающим, и у меня рука не поднялась добить его. Я в тот момент понял, что быстрая смерть ничего ему не принесет. Его наказание — это долгая тянущая боль, и она не в руке или ноге, а тут, — тычет пальцем в грудь альфа. — Его бросили свои же, оставили, как бездомную собаку. Осознание своего одиночества и зря прожитой жизни есть страшнейшая боль, которую может испытать человек. Чимин слушает спокойно, не перебивает. — Ты был, наверное, прав, — глядит на свои руки альфа. — Ну убил бы я, разорвал, причинил боль. А что бы это мне дало? Разве Тэхену станет от этого легче? Разве он выздоровеет быстрее? Я не знаю, я не понимаю! Я не понимаю, что я чувствую! — обхватывает руками лицо. — Мне кажется что я бесполезен и всесилен одновременно! Я хочу, чтобы Тэхен просто был в безопасности! Хочу, чтобы он жил без страха внутри, чтобы у него была еда, вода и кров. Хочу видеть его счастливым ря… — Чонгук замолкает на полуслове. «Хочу видеть его счастливым рядом с собой!» — кричит его сердце. — Я не хочу больше слышать его мольбы о смерти, — шепчет в ладони Чон. — Не могу видеть искаженное болью и страхом лицо, не хочу видеть шрамы и раны. Я всего лишь хочу, чтобы он хотел жить дальше. Вот бы он полюбил жизнь, Чимин, — поднимает мужчина наполненные тоской глаза. Чимин смотрит на друга долго и внимательно. Он глядит так же мудро, как папа, любящий своего ребенка. В этой мудрости скрывается понимание того, что лежит на чужом сердце. Чонгук еще не понимает, зато Чимин, совсем как заботливый папа, сумел рассмотреть своим зорким глазом и чутким разумом то, что все еще держится в секрете от самого альфы. — Может быть, — тянет отчасти нехотя, — ты станешь его стимулом жить дальше. Сейчас ты единственная положительная составляющая его жизни. Будь с ним рядом, пока он не найдет в тебе счастье. Иди к нему. Он не спит. Сегодня дольше всего в сознании был за эти дни. Ждал, — с толикой сарказма добавляет Чимин. Чонгуку не нужно особого приглашения, ведь одно только «ждал» разлилось в груди трепетным теплом. Чонгук ведь тоже ждал, ждет каждый раз, когда омега откроет глаза, посмотрит на него, поговорит и расскажет, что сегодня ему уже ничего не болит. О, боже, как же сильно Чонгук хочет услышать, что Тэхен прекрасно себя чувствует. Вечерами, глядя на холодное черное небо, он думает, что оба были бы счастливее, поменяйся они местами. — Привет, — тихо здоровается Чонгук, притворяя за собой дверь: отчего-то тишина кажется ему таинственной, хранящей в себе нечто приятное и интимное, и разрушать ее совсем не хочется. Тэхен отвечает ему едва заметной мягкой улыбкой, поворачивает голову в сторону присевшего на краешке кровати альфы. — Чимин мне сказал, что сегодня ты спал меньше обычного, — Чон заключает ладошку человека в обе свои, гладит невзначай тонкие пальчики. — Тебе стало лучше? Раны болят меньше? — Они… Уже намного лучше, — тянет омега, — и голова почти не болит. Мне сказали, что лихорадки сильной сегодня не было, так что я думаю… нет, я точно встану через два-три дня. — Куда же ты вставать собрался? — улыбается Чонгук, а сам внутри воет, раз омега хочет поскорее уйти отсюда. — Уже убежать вздумал? Глаза человечка расширяются от ужаса, Чонгук слышит, как его сердцебиение резко подскакивает вверх, а сам Тэхен, паникуя, начинает копошиться, по кровати метаться в попытках встать. — Нет, что вы, нет, ни за что! Я не такой! — в панике бормочет омега. — Я вам безумно благодарен, я буду благодарить вас до конца жизни, ведь я живу только из-за вас, потому что вы решили меня спасти. И я никогда вас не предам и не обману, я все, все до последней крошки вам отдам и отработаю! Я могу приступить хоть с завтрашнего дня, могу делать какую-нибудь домашнюю работу, а когда смогу ходить, то и в поле, и на охоту, только скажите! — Что? О чем ты? Постой, — пытается остановить монолог Тэхена альфа, но видит, что тот только сильнее начинает нервничать. — И кормить! Не нужно меня кормить так часто! Мне достаточно есть раз в два, — затравленно изучает лицо мужчины, — раз в три дня хватит! Лучше покормите своего мужа и детей! И спать мне на кровати не нужно! Я могу где угодно, где не очень холодно! С каждым услышанным словом Чонгуку становится все хуже, все страшнее за омегу. — Я бы все вам отдал, забирайте, что хотите! Но, простите, — скулит Тэхен, а на его глазах наворачиваются слезы, — у меня совсем ничего нет. У меня только старый дом, в котором есть печка, парочка хлебных лепешек должна была остаться, хотя дедушка, наверное, уже съел их… Одежды тоже нет, простите. Я могу сшить, если вы скажете, я умею, мне нужны только материалы! Простите, простите, простите, что мне нечем расплатиться за свою жизнь. Если бы… если бы вы меня не спасали, у вас сейчас не было никаких проблем! Чонгук не знает, чем он руководствуется. Ему на душе так скверно, так мерзко от того, какой жизнью жил до этого Тэхен. Парочка очерствелых лепешек, да как вообще человек может жить, питаясь этими лепешками?! То, как омега плачет, то, как он извиняется за то, что остался жив, и хочет отдать за это все, лишь бы отплатить, вернуть, не притеснить Чонгука — какие же ужасные люди попались ему в прошлом, что он так не ценит собственную жизнь? Чонгук не знает, чем он руководствуется. Однако вид плачущего омеги, вид омеги, о котором никто, даже он сам, не заботится, не дает ему сидеть сложа руки. Тэхен плачет слишком сильно, чтобы услышать слова и просьбы, его слезы ручьями стекают по щекам на шею, а после на подушку. Но когда Чонгук опускается близко-близко, руками обнимает его за лицо, большими пальцами поглаживая впалые щечки, лбом прижимается ко лбу, Тэхен затихает, взгляд направляется на альфу и приобретает некоторую осмысленность. — Человечек, — хрипло шепчет Чонгук, а воздуха самому не хватает. — Человечек, послушай меня. Во-первых, у нас нет проблем с едой. Я могу и буду кормить тебя хоть пять раз на дню, и от этого я не обеднею. И спать ты будешь в этой кровати, а я уж там, где придется, там, где ты мне скажешь, — уточняет Чонгук. — Во-вторых, у меня нет ни пары, ни детей. Ты единственный, о ком я сейчас забочусь. Чимин — мой лучший друг и прекрасный товарищ, он член стаи, готовый всегда прийти на помощь. Но он не мой муж. В-третьих, ты мне ничем не обязан. Не называй меня на «вы», не пытайся угодить и не жертвуй собой. Ты ничего мне не должен. Ты волен идти куда хочешь, но только когда твои раны излечатся. Если я тебе так противен и ненавистен, ты только скажи, я отнесу тебя на руках сам, но лечить, кормить и заботиться все равно буду, пока тебе не станет лучше. Тебе платить за свою жизнь не надо, ибо она бесценна. — Но как же так… Я не могу… После всего, что ты для меня сделал. — Если так сильно хочешь отплатить мне, хотя это слово звучит отвратительно, то улыбнись для меня. Покажи мне свою улыбку, но только настоящую, — кладет омеге палец на губы, надавливая, ибо тот уже пытается искривить рот. — Хочу увидеть тебя живым и веселым. У меня все есть, человечек, и этим всем я хочу поделиться с тобой. Только в груди пустота. Тэхен в сомнениях бегает глазами по лицу Чонгука. — Я должен… — Ты должен понять, что ты никому ничего не должен, человечек, — мягко отвечает Чон. — А еще много кушать, отдыхать и выздоравливать. Тебе стоит поспать, — аккуратно заканчивает разговор альфа, чтобы не утомлять больного. Чонгук поднимается с кровати, отпускает руку человека и собирается уже уходить, как его останавливает тихий голос, направленный куда-то в сторону подушки: — Не уходи. Побудь тут еще. Чонгук мгновенно оборачивается. — Тебе плохо? Снова болит? — Нет, — бормочет сконфуженно. — Просто… посиди со мной, пожалуйста. Альфа заторможенно кивает. Он непозволительно долго разглядывает смутившуюся от собственной просьбы омегу, а у самого все лицо от предвкушения и волнения полыхает. В темноте комнаты, освещаемой лишь луной в окне, Чонгук возвращается к кровати, ложится на край, повернувшись лицом к Тэхену. С помощью альфы Ким поворачивается набок, и Чонгук замирает, вновь заглянув в его темные глаза. — Тебе здесь не нравится? — без всякого подтекста спрашивает Чон, подперев голову рукой, а сам следит за малейшими изменениями на чужом лице, боится услышать тот самый ответ. — Нет-нет! Мне все нравится! — поспешно отвечает Тэхен. — Но я весь день один. Когда я просыпаюсь, я всегда один. Иногда ко мне приходит Чимин, и он очень хороший, правда, но… — Тэхен глядит вниз, на простыни, осторожно протягивает по ним ладонь, неуверенно остановившись в паре сантиметров от ладони альфы, — но я каждый день жду тебя. Чонгук, заметив желание Тэхена, подтягивает его ладошку обратно к себе, переплетает тонкие длинные пальчики со своими, образовывая замок. — Когда ты ко мне приходишь, мне хорошо. Даже когда очень больно, рядом с тобой легче. И я просто знаю, что если ты уйдешь, придется весь день снова быть одному и ждать. А потом ты опять придешь, и это время снова слишком быстро пролетит… Чонгук непроизвольно сжимает пальцы омеги сильнее, водит подушечками по острым выпирающим костяшкам, а сам хочет сжать всего Тэхена, к груди притянуть и в шею уткнуть. Этот человечек… Ему так одиноко. Как давно он уже совсем один? — Только не подумай, что я жалуюсь. Я ведь и думать даже не мог, что мне так повезет, и судьба даст еще один шанс… Я просто не знаю, что делать дальше и вообще… Я не знаю, где я сейчас и как далеко мой дом. Что там сейчас происходит? А когда все закончится, что же мне делать дальше? Зима уже, считай, началась, а у меня так и нет припасов. Одежды теплой теперь тоже нет, там, наверное, даже если попытаться, то обратно лохмотья эти не сшить, — отрешенно рассуждает Тэхен. — Лук тоже потерял, да и охотник из меня будет пуще прежнего… Вот бы можно было наесться заранее, как медведь, — усмехается омега, вот только в этой усмешке Чонгук не видит ничего, кроме ненастоящей радости. Чонгук видит, как глаза омеги, в которых на момент успел загореться огонек жизни, опять медленно потухают. «Что он будет чувствовать, если все же откроет глаза и снова увидит этот ад?» — вновь всплывают в голове строгие слова Чимина. Тэхен боится видеть этот ад. «Думаешь, он снова хочет голодать, бороться за свое существование, оттягивая момент долгой и мучительной смерти на пару дней или неделю?» Тэхен знает, что вновь будет чувствовать голод, что ему снова будет холодно и больно. В его глазах Чонгук видит смирение с неизбежной и невыносимой смертью в одиночестве. — Эй, ну чего ты, почему ты сразу о плохом? — успокаивает его Чонгук. — Ты можешь быть со мной столько времени, сколько захочешь. И лук я твой тебе принесу или, вообще, сделаю новый, красивый такой, чтоб только у тебя одного был. Стрелы к нему выплавим с острыми железными наконечниками, — лук этот даст своему человечку только для его же спокойствия. — У нас в стае отличный кузнец, он дядя Хосока, так что договоримся без всяких проблем! — В стае? — на миг на лице Ким промелькает усмешка. — Вы так себя называете? Почему? — Это довольно долгая история, — отмахивается Чонгук, прикусив щеку. — Традиция, так сказать. Я тебе позже расскажу, — сейчас омега к правде не готов. Тэхен коротко кивает, вновь погрузившись в тяжелые мысли. — И охотиться я тебя тоже научу! — добавляет Чонгук. — Я очень способный охотник! Я покажу тебе, где ловить рыбу, где грибы собирать и где гнездятся вяхири, — сделает все что угодно, чтобы огонек окончательно не затух. — Хорошо. Спасибо, — прикрывает глаза человечек, носом зарываясь в подушку. — Я… просто не знаю, что будет завтра, и поэтому думаю… Тэхен боится, что это завтра наступит. — Конкретно завтра я скажу тебе, что будет, — гладит омегу по волосам Чон. — Завтра я целый день буду с тобой. Весь день будем с тобой болтать и делать все, что ты захочешь. — Спасибо, — повторяет Ким, а в его глазах столько искренней благодарности, сколько Чонгук доселе никогда не видел. — Знаешь, я… Я когда лежал на снегу и смотрел вверх, на верхушки сосен и елей и на серое небо… Я думал, что я в этом морозном лесу навсегда останусь. — Не останешься, — обещает мужчина. Тэхен неловко подбирается поближе к широкому теплому телу, Чонгук кладет руку ему на плечо, острое и тонкое. «Останься, пожалуйста, останься в этом морозном лесу вместе со мной», — умоляет в душе волк.