И в морозном лесу я навеки останусь

Очередное утро начинается не с боли. Снова он просыпается не от голода и не от холода. И сегодня Тэхен просыпается не один. Открывать глаза в тепле, чувствуя рядом с собой кого-то, оказывается неожиданно приятно. Справа от омеги второе одеяло сбито в комки, подпирает его бок. Слева, на самом краю, сопит Чонгук. Он так и заснул в одежде, в той же позе, какую запомнил Тэхен. Где-то глубоко внутри омеги пробежала дрожь. Она была теплой, нисходила из центра живота и бежала к груди, наверное, куда-то туда, где была душа. Теплая дрожь превращалась в мурашки, а глаза закрывались сами собой. Тэхен ежился от нового чувства, что бурлило в нем, сжимался в постели все больше, стараясь коснуться своей кожей каждой частички той странной конструкции, что соорудил Чонгук. Это было похоже на гнездо, большое и теплое гнездо. В нем Тэхен разом ощущал себя очень маленьким, совсем крохотным, с ноготок. И даже будучи таким маленьким, в его сердце все равно сидело чувство защищенности. Тэхен был в безопасности. Как крошечный птенчик, только вылупившийся из яйца, он мог находиться на краю опасности, над пропастью, но все равно чувствовать себя под надежной защитой. Тэхену было очень хорошо. Он все еще ничего не понимал. Тэхен все еще не верил, что такое бывает. Наверняка в этом есть какой-то подвох. Может быть, Чонгук — это его галлюцинация, а на деле он все еще лежит, припорошенный снегом и медленно умирает. Возможно, он просто его мечта о теплом месте, где можно найти покой. Таких ведь людей не бывает. Не существует в их мире такого. Не найти человека, который бы ни в чем не нуждался. Не бывает людей, у которых нет проблем. Такой, как Чонгук, просто не может существовать. Если человек один, то он не выживает. Если у человека семья, то тяжело им всем. Тэхен уже давно это усвоил: хорошо не будет никогда. Иногда будет легче, иногда тяжелее, а однажды совсем плохо. А после этого плохо перед глазами будет лишь белый свет. Совсем как тогда в лесу… Мечты так утомительны, однако. Погружаясь в них слишком глубоко, потом открывать глаза, вставать и продолжать идти слишком тяжело. Тэхен заучил это наизусть, это чувство у него давно на подкорке. Поверив в мечту, ты будешь постоянно оглядываться назад, будешь хотеть снова присесть, закрыть глаза, увидеть это еще раз. И ведь не принесет уже никакой радости. Но сидеть и мечтать о несбыточном куда легче, чем бороться и знать, что желаемого все равно не достигнешь. От чересчур приятного чувства разом становится тошно. Тэхен поникшими глазами разглядывает замотанную руку, пробует ею пошевелить, но конечность так и остается на месте. Пальцы не двигаются. Тэхен нервно выдыхает, облизывает пересохшие губы, дергает здоровым плечом, опирается на левую руку, пытаясь сдвинуться с места. Нет. Только не это. Пожалуйста, что угодно, но только не это. Любая кара, какая угодна пытка, но лишь бы не оно. Тэхен ведь знал, что так будет. Он ведь жизнью научен и всегда понимал, что его ждет такой финал. Когда-то, скоро или не очень, он будет лежать один, не в силах двинуть кончиком пальца и смотреть на медленно приближающуюся смерть. Не стоило просить судьбу дождаться еще одного лета. Тэхену нужно было умолять о быстрой смерти. И сейчас омега думал, как же прекрасно было бы, окажись Чонгук его сном. Встреча с таким волшебным человеком стала бы его наградой, последним воспоминанием о мире, зато каким теплым и ласковым. Да, пожалуйста, хоть бы это все было не взаправду. Хоть бы он сейчас умирал! Видения о Чонгуке становились бы все мягче и гуще, как облака (по крайней мере, именно такими они представлялись Киму). После сам Чонгук бы все темнел и темнел, угасал, ровно как и угасало бы сердце омеги. Тэхен не хочет переживать все заново. Слишком страшно снова испытывать эти мучения. От его копошений подрывается Чонгук. Он окидывает дрожащего омегу ошалевшим сонным взглядом, неуклюже поднимается с постели, суетится, хватает Тэхена за плечи, сжимает, не давая ему двинуться. — Что? Что такое? — хриплым голосом спрашивает альфа, заглядывая в глаза. — Воды… Попить, — кашляет и задыхается Тэхен. Одной рукой Чон умудряется все еще держать юношу, другой же дотягивается до тумбочки с кувшином, не глядя наливает в кружку воды и отдает ее Киму. У Тэхена слишком сильно дрожит рука, чтобы принять предмет. Его всего трясет от накатившей паники. Он видит перед собой глиняную кружку, пытается ухватиться пальцами, но те лишь сжимают вокруг себя воздух, так и не достигнув цели. Тело… почему оно так себя ведет? Что стало с его телом?! Как же он будет ходить с такими ногами? Как он будет одеваться, топить печь, охотиться, в конце концов, с такими руками?! Ему же с этим телом только умирать… — Тише, не надо, не издевайся над собой, человечек. Я помогу. Давай потихоньку, — мужчина подставляет к его губам край чашки, аккуратно наклоняет, помогая Тэхену пить. Омега жадно глотает воду, а на глазах наворачиваются слезы. Беспомощный, стал окончательно бесполезным, стал ненужным. — Человечек, что же такое? Тебе больно? Что болит? Покажи мне, не молчи, посмотри на меня, человечек, прошу, — меж слов Чонгука отчетливо слышится боль, а Тэхен не в состоянии выполнить его просьбу. Альфа мягко надавливает на его подбородок, заставляя поднять голову, вот только вид Чонгука совсем расплывчатый от слез и опухших глаз. Тэхен не видит лица альфы, не понимает, что тот говорит, ибо истерические рыдания заглушают собой все звуки и мысли. — Я… Я не чувствую… руку, — захлебывается в вое омега. — У меня… руки больше нет. — Как это так? Человечек, она же прямо тут, видишь? Твоя маленькая ручка на месте. Чувствуешь, Тэхен? — прикасается к запястью альфа. — Вот я сейчас ее трогаю, видишь? — гладит тонкую обветренную кожу. — Ты ведь чувствуешь, как я к тебе прикасаюсь, да, человечек? Чонгук опускается губами к запястью, мелко начинает выцеловывать тыльную сторону ладони, добирается до тонких пальцев, обводит губами каждый из них, прижимаясь подольше к кончику. — Ты чувствуешь? — переспрашивает Чонгук, заглядывая в покрасневшие глаза. — Прошу, говори со мной, человечек. — Я, — всхлип, — не знаю. К-кажется, что да, но я не знаю. Чонгук моментально припадает губами к руке снова. Он поднимается по коже выше, обводит запястье, оставляя множество теплых трепетных поцелуев на чересчур выпирающих косточках. — Н-наверное, я чувствую, — неуверенно отвечает Тэхен, затравленно наблюдая за действиями мужчины. Легкое щекотание на коже, судя по всему, действительно ощущается, вот только трепет в желудке и в груди куда сильнее. Все внутри словно делает кульбит, когда Тэхен смотрит на губы Чона, обводящие его руку. — С тобой все в порядке, человечек, — вздыхает Чонгук, приложив его ладонь к своей щеке. — Это пройдет. Твое тело сильно травмировалось, но мы его вылечим. Мы вместе поможем ему восстановиться. Я не брошу тебя. Я буду рядом, слышишь, человечек? — Но ничего ведь не восстановится, — всхлипывает омега. — Мои ноги и руки… Я никогда не встану! — Встанешь, — прижимает к себе Кима Чонгук. — Я говорю тебе, что встанешь. Я свои обещания держу, Тэхен. А пока твоими руками и ногами буду я, — в этот момент Чонгук резко, но аккуратно, подхватывает юношу на руки. Чонгук осторожно держит Тэхена под ягодицами, ноги располагает по бокам от своей талии, а второй рукой страхует омегу под лопатками. Охнув от неожиданности, Ким и сам хватается здоровой рукой за плотную шею, утыкается лицом примерно в ключицы мужчины. Тэхен висит на альфе, как тряпичная кукла, и будучи в чужих объятьях, слезы прекращаются сами собой. Объятья Чонгука еще больше похожи на птичье гнездо, а Тэхен в них — на только вылупившегося птенца. Чонгук усаживает его на стул в новой комнате. Судя по виду, это кухня. Перед ними длинный обеденный стол, на стенах висят полки с посудой и шкафчики, а у одной из стен, той, что была общей с комнатой, из которой они пришли, стояла крепкая печь. Тэхену этот дом казался богатым и громадным. Его лачужка была крохотной, одна-единственная печка в ней была, что служила и кухней, и кроватью. Тэхен совсем не жаловался и тем более не завидовал, скорее восхищался Чонгуком и его силой: далеко не каждый человек мог построить себе такой большой и крепкий дом. Чонгук снимает половицы, и Тэхен замечает вход в погреб. Подумать только: Чонгук сумел вырыть подвал в своем доме! Омега, не отрывая глаз, завороженно провожает фигуру Чона, что медленно скрывалась под полом, и так же восторженно встречал. Насколько же глубокий и большой у Чонгука погреб! Сколько всего он там может хранить! Откровенно говоря, Тэхен восхищался не тому, что мужчина обустроил себе такое широкое хранилище, а скорее всем тем богатствам, что он сумел нажить. Тэхену вот никакие погреба и не нужны. Что будет там лежать? Одна лишь старая посуда да кувшины? Хотя и они у омеги умещаются на одну узенькую полочку в рядочек… Чонгук приносит яйца. Это куриные яйца, настоящие — Тэхен сначала не верит, ибо их альфа притащил аж целый горшок! Откуда зимой может быть столько яиц? Неужели у Чонгука и куры свои есть?! Мужчина ставит горшок на стол, достает с полки второй, наливает из кувшина воды, а после выходит, громко хлопнув дверью. Тэхен невольно поеживается, голову в плечи втягивает. Он разозлил Чонгука. Это он виноват. В дом Чон возвращается с парой поленьев в руках, подкидывает их в печь, разогревая ее, ставит котелок с водой и яйцами вариться. Альфа садится в противоположной стороне от Тэхена, на него даже не смотрит, напряженно барабанит пальцами по столу. Глаза Тэхена пугливо бегают из одного угла комнаты в другой. Они почти не задерживаются на Чонгуке, боится, что тот посмотрит в ответ, что-то скажет. Что, если… что, если он прогонит? Что если он скажет Тэхену уйти? Омега перебрасывает взгляд на дверь, кусает и облизывает разом пересохшие губы. Отчего-то так сильно разболелась голова. Виски сжимает, на них как будто со всей силы давят пальцами с двух сторон, а пустой после ночи желудок реагирует на это неприятным комком в горле. Тэхен вдыхает через рот, хотя воздуха все равно не хватает, рвано выдыхает, изо всех сил стараясь унять дрожь. — Прости, — силой вытаскивает из себя слова омега, — прости меня. Извини, пожалуйста, Чонгук. Я не хотел тебя разозлить. Я больше не буду. Я не буду жаловаться и плакать, — не имеет права, после всего, что альфа для него сделал. — Я должен быть тебе благодарным. Прости, что я совсем не умею быть благодарным. Прости, Чонгук, я не хотел тебя обижать. — Черт побери, да за что я могу на тебя злиться? — вспыхивает альфа. — Я злюсь на тех, кто это с тобой сделал, злюсь на то, что подобное вообще произошло с тобой! Это чертовски несправедливо, но я уже ничего не исправлю! — с силой бьет кулаком об стол. На Тэхена обрушивается волна боли, накрывает его с головой, и даже в глазах на миг темнеет от пульсаций. — Я сам виноват. Я не должен был идти в лес. Это все моя вина, — сипло отвечает Тэхен. — Что? — опешивает мужчина. — Что ты говоришь, Тэхен? — Если бы я не пошел вглубь чащи, ничего бы этого не произошло. Но я… Я увидел следы крови на снегу и подумал, что это, скорее всего, раненый зверь. Тогда я уже словил зайца, я получил достаточно, но моя жадность захотела большего. Наверное, я всегда хочу слишком много, а работаю слишком мало. Судьба наказала меня за мои желания. — Какие желания, Тэхен? Ты… ты вообще осознаешь, что ты говоришь? Наказание за то, что ты испытываешь голод?! Наказание за то, что ты хочешь жить?! — Все хотят кушать и все хотят жить. А я, — на глаза омеги снова наворачиваются слезы. — Я совершал такие ужасные поступки. Я убивал п-птичек, — уже не сдерживает подступивших к горлу рыданий. — Они ведь тоже хотят жить. У них… у них ведь есть гнезда, птенчики, а я… Я и волка… волка тоже с-собирался убить. Я просто отвратительное создание. Лучше бы я все-таки умер, — добавляет совсем тихо и опускает взгляд вниз, себе на колени. Жгучие соленые слезы капают на голые острые коленки. У Тэхена внутри одна лишь боль и пустота. Чего он хочет? Покоя. Омега не сразу слышит, как к нему подходит Чонгук. Чон опускается перед ним на корточки, с печалью заглядывает в красные глаза. — Почему? Почему ты так говоришь, человечек? Есть ведь люди, которые очень и очень хотят, чтобы ты жил. Есть ведь люди, которым ты очень дорог. — Нет, — мотает головой, хлюпнув носом. — Я один, — они с дедушкой были одни, брошенные и никому не нужные. — Я давно должен был уже умереть. — Человечек, — в обращении альфы столько глубинной печали, что из Тэхена непроизвольно выходит новая порция рыданий. — Почему же ты так яро отбиваешься от меня? Почему не принимаешь мою заботу и помощь? — Так я же никогда не смогу расплатиться с тобой! — из всех оставшихся сил выкрикивает омега. — У меня ничего нет, а у тебя есть все! Что я могу дать тебе, Чонгук?! Я сначала должен найти хоть что-нибудь, чем смогу тебя отблагодарить, прежде чем взять! Я сейчас наверняка выгляжу жалким и бесполезным в твоих глазах, и я не знаю, зачем вообще рассказываю тебе все это, ведь мне очень страшно, что ты потом заставишь меня уйти, но и врать тебе я не могу! Ты очень добрый, Чонгук, — кривит опухшими губами улыбку, — ты самый хороший человек, которого я встречал, и я не хочу, чтобы ты потом разочаровывался. Я боюсь, то есть, мне страшно, что ты уйдешь, но это все равно лучше, чем видеть твое огорчение и портить тебе жизнь! Я всего этого не достоин, я не заслужил этого тепла, этой еды, а мое место там, откуда я пришел. Прости меня, Чонгук, — закрывает глаза Ким, боясь увидеть чужое лицо, полное осуждения и разочарования. Лица альфы он так и не видит, но чувствует мягкие прикосновения его пальцев к щекам, что осторожно вытирают слезы, и теплое дыхание около губ. — Человечек, ответь мне всего на один вопрос, — спокойно просит альфа. — Только не ври мне, человечек, и не пытайся увиливать. Только один вопрос. Чего ты хочешь? Просто скажи мне, прямо сейчас, чего тебе хочется в этот момент? В голове омеги вертится слишком много ответов, один сменяется другим. Какой из них правильный? Что Тэхену нужнее? Хочет ли он вообще что-то?! Что отвечать? Как отвечать? Что Чонгук хочет услышать? Что ему нужно сказать?! Тэхен хочет жить или умереть? Он хочет спокойствия или чего-то нового? Тэхен вообще… хочет хоть что-нибудь? Может, он хочет большую и счастливую семью? Или ему наоборот лучше будет одному, чтобы не нести бремя ответственности? В этих всех вопросах, адресованных себе, была одна крошечная общая частичка. Эта частичка, на самом деле, была довольно броской и желанной, сидела бок о бок с Тэхеном всю его жизнь. То было его истинное желание, мечта, которой никогда не суждено было сбыться. До сегодняшнего дня. — Я… Я не хочу быть один, — и это желание, впервые в жизни признанное не как слабость, впервые озвученное и превращенное в просьбу, мольбу о помощи, обрушилось на него ледяной бурей. В этот самый миг Тэхен почувствовал себя самым ничтожным существом на земле, еще более жалким, нежели раньше. Он признал поражение, он проиграл в схватке с проказницей судьбой и бесконечной зимой. Но, опустившись на самое дно этой ямы, Тэхен сделал первый крошечный шаг на пути к подъему. — Я тоже не хочу быть один, человечек, — мягко обхватывает омегу за шею Чон. — Но еще больше я не хочу оставлять тебя одного. И, знаешь, я давно не ощущал себя таким счастливым, как в последние дни. Рядом с тобой пустота в груди пропадает, и я чувствую себя сильным как никогда. Рядом с тобой тепло. Тепло не телу, а душе. Когда ты подле меня, внутри спокойно. Ты стал сердцем моей бури, и только в ней мне суждено найти покой. — Почему? — мотает головой Тэхен. — Что во мне такого? У меня же ничего нет для тебя… — У тебя то, чего мне никогда не найти в других людях, человечек. У тебя есть ты сам, ведь на земле не найти еще такого же. Разве этого недостаточно? У тебя есть твои прекрасные глаза, которые так часто проливают теперь слезы, очаровательные руки, которые обязательно будут здоровыми, жертвенность и доброта, коих мне не довелось повстречать ни в одном человеке. Я все еще многого не знаю о тебе, но неужели этого не достаточно, чтобы желать большего? Умоляю, человечек, не уходи от меня, не отдаляйся. Позволь мне, — Чонгук вздыхает, так и не заканчивает последнюю мысль. Отчего-то вдруг резко защемило в сердце, сдавило не от физической боли, а от скорби, возникшей непонятно откуда. Возможно, она стала той последней эмоцией, что полилась сегодня через край сосуда. Возможно, Тэхен бы в любом случае не смог бы отвергнуть этот зов, не после того, как признался, что ему необходима помощь. Признался себе. Чонгук сидел по правую сторону, чистил омеге только что сваренные яйца. Чонгук держал его за кончики пальцев раненой руки, пока Тэхен, капая беззвучными слезами на стол, ел. Он плакал не от горя, не от страха или безысходности. Эти слезы были вызваны совершенно новым, пока что неизвестным и неизведанным чувством. Оно родилось, когда Тэхен откусил кусочек от яйца, намазанного солью. В ту же секунду Тэхен тихо заплакал. Его еще никто никогда не кормил. Еще никто не хотел о нем позаботиться.

***

После раннего завтрака Тэхен снова засыпает. Перенесенные переживания отняли у него все силы, а от бесконечных слез снова поднялась температура. С Чонгуком они больше не разговаривали, но альфа, как и обещал, весь день оставался рядом. Сквозь чуткий сон Тэхен слышал, как Чонгук занимался где-то подле повседневными делами, часто подходил и гладил лоб, проверяя температуру. Он действительно не ушел. Чонгук не оставил его. Когда недолговечное зимнее солнце снова скрылось за горизонтом, Тэхену наконец удалось разлепить припухшие веки. Голова после долгого сна и выплаканных до этого слез болела, но морально он чувствовал себя намного лучше. Чонгук только вернулся с улицы, от него веяло холодом, а щеки покраснели от укусов мороза. Кажется, он колол дрова во дворе. — Привет, — улыбается альфа, стоит ему заметить проснувшегося юношу. — Тебе легче? Ничего не болит? — мужчина без всяких просьб снова подает ему воду. — Спасибо, — кивает Тэхен, — все… все нормально. — А если станет ненормально? Ты мне расскажешь? Тэхен хочет ответить «нет», ведь беспокоить мужчину лишний раз он никогда не станет, но, глядя в темные рассудительные глаза Чонгука, сказать такое у него не поворачивается язык. — Я зажгу свечи, — после длительного молчания поднимается Чонгук. — Тебе ж меня совсем не видно, наверное. — А тебе разве меня видно? — коротко усмехается, прищурившись. — А как иначе? Я все прекрасно вижу. Вот сейчас ты сидишь и морщишь нос, потому что хочешь чихнуть. Ох, то есть… — запинается альфа, — я просто привык к темноте, редко пользуюсь свечами, — поясняет он, а в голосе звучит непонятная нервозность. Чонгук расставляет свечи по всей комнате: у кровати, на подоконнике, около дверей. Чон зажигает по одной, ходя с угольком по темной комнатке. Альфа был как проводник во тьме, освещал лишь крошечное пространство вокруг себя, но был отлично различим со стороны Тэхена. По мере того, как Чонгук переходил от одной свечки к другой, тьма постепенно отступала: позади себя альфа оставлял свет. Всего несколько источников света полностью изменили комнату. Они приятно потрескивали и разносили вокруг себя ненавязчивый аромат горящего фитиля. Чонгук тушит уголек и присаживается на кровать рядом с омегой, подгибая ногу. Тэхен переводит взгляд на темное окно. В стекло резко кидает порыв ветра, что приносит с собой гулкие завывания и целую кипу снега. Она глухо ударяется об окно и почти сразу же отлетает, призываемая все тем же самым ветром, обратно. Разглядеть довольно тяжело, но, кажется, Тэхен видит снежные вихры, что кружат во дворе Чонгука. Еще дальше темными тенями стоят ели и сосны. Они раскачиваются в такт раздающимся завываниям где-то над головой, машут своими ветками-лапами что есть мочи, кивают своими верхушками-головами в знак согласия. За окном буря. Буря злится, снимает снег с земли сугробами, раскидывая его туда-сюда. Он же, подневольный, клонится опять к земле, стоит метели ринуться в другую сторону. Вьюга мечется, всю перину земную снимает, путает ее и неудовлетворенно идет дальше. А массивным елям остается лишь смиренно качать головой, соглашаясь. Они, может, и не согласны со слугой зимы, но перечить и привлекать внимание не хотят. Какая-то жалкая буря не сломит их многовековые тела, не потревожит их сердца, что лежат глубоко-глубоко под землей. Для деревьев эта показушная злость зимы смешна. Метель ищет. Но найти не может. В порыве отчаяния она бьется головой о людские дома так, что крыши сотрясаются от гула. В один из приступов зимовьей ярости Тэхен невольно вжимает голову в плечи, когда ему кажется, что ветер разобьет окно. — Ты боишься метели? — с удивлением уточняет Чонгук. — Не боюсь, — бурчит омега, — просто немного страшно, что лягу спать сейчас, а проснусь без крыши с горой снега на голове… — Такого точно не произойдет. Буря ведь там, — показывает мужчина пальцем на потолок. — А мы тут. Здесь спокойно и безопасно. — Я просто представляю, как там холодно. Ветер так шумит… — Но ты ведь здесь, человечек, — смотрит на него Чонгук. — Думай о том, как там холодно, зато здесь тепло и тихо. Разве не здорово? — Да… Да, очень здорово. Здесь хорошо, — улыбается уголками губ Тэхен. — Внутри… В душе тоже хорошо. На лице Чонгука расцветает счастливая улыбка. Он подсаживается ближе к Тэхену, поднимает одеяло, сворачивая его вокруг омеги коконом. — Когда я был ребенком, мы с папой часто наблюдали за метелями и дождями, сидя у окна. На улице могла разразиться настоящая катастрофа, а я сидел около подоконника, смотрел на все это, думая, как там холодно и мокро, и мне было хорошо. Так спокойно становилось внутри. Чем сильнее была буря, тем спокойнее. — А сейчас? — закусывает губу Тэхен, с сожалением глядя на полоску расстояния между ними. — Сейчас… Сейчас тоже спокойно, — после раздумий решает альфа. — Давно не было так умиротворенно, — рассуждает вслух он, наблюдая за мечущейся туда-сюда веткой за забором. — Где твой папа? — спрашивает Тэхен, а сам собственного вопроса боится, словно уже знает на него ответ. — Где-то в другой части этого мира. Может, еще на небе, или уже снова на земле, но в другом обличье. Пять лет назад он умер. — Мне жаль, — тихо говорит Тэхен, притупив взгляд. — Что произошло с твоими родителями? — Не с родителями, — перебивает Чон. — Только с папой. Это был несчастный случай. Папа был беременный, срок вот-вот подходил, — Чонгук рвано выдыхает, видно, что рассказ дается ему с трудом. — В те дни он часто гулял, много проводил времени с папой Юнги. Юнги — альфа Чимина, а его папа был прекраснейшим человеком. Он был уже омегой в возрасте, но все так же продолжал воспитывать и журить всех подряд, как своих детей. Мы все были для него сыновьями. Папа гулял тогда с папой Юнги. Обычно они вместе доходят до нашего дома, папа Юнги всегда провожал его. Однако в тот вечер папа возвращался домой один. Проходя мимо окраины деревни, он… то ли не заметил чего-то в темноте, то ли его нечто испугало… и папа упал. Когда мы его нашли спустя несколько часов, то уже ничего не могли сделать. Чимин сказал, что папа умер на месте от перелома шеи, а малыш… Мы не успели ничего сделать. Это… — запинается Чонгук, — так странно. Я видел его буквально за несколько часов до этого, он улыбался, говорил, что скоро вернется и мы вместе подумаем, как обустроим дом к рождению малыша, а потом… Все так резко оборвалось. В один миг не осталось… ничего. Человеческая жизнь, с одной стороны, очень длинная, а с другой же может оборваться за одну секунду. И ничего от этих долгих лет не останется. У меня в голове даже спустя пять лет так четко он стоит. В голове я вижу все наши с ним моменты, что мы прожили за почти двадцать лет, а кажется, что это было так быстро. А в жизни у меня ничего не осталось. Незнакомец даже не узнает о том, что здесь когда-то жил кто-то, помимо меня, что существовал такой прекрасный и любимый мною человек. У Тэхена снова что-то сдавливает в сердце. За непродолжительное их знакомство он еще никогда не видел альфу таким. Чонгук был огромным полем, что Тэхену никогда не перейти. Издалека это поле казалось Киму ярким, полным разноцветных цветов и сочных трав, что густо качались на ветру. Зайдя же в эти травы, вдалеке ему открылась выжженная чернота. Это та душевная пустота, о которой Чонгук говорил? Неуклюже изгибаясь, Тэхен пытается дотянуться до Чонгука, взять его за руку, но вместо этого валится набок, прямо на альфу, что по инерции дернулся к нему вперед. — Я ведь теперь знаю, — поднимает глаза на затихшего мужчину Тэхен. — Ты мне рассказал, и теперь я тоже буду помнить про твоего папу. Так что он оставил после себя одну очень важную вещь. Чонгук без особого интереса приподнимает брови. — Он оставил тебя. Ты его главное наследие. После Чонгук долго молчит, размышляя о чем-то своем, терзающем душу. Тэхен тоже молчит, не смея разрушать сложившуюся тишину глупой болтовней. — Ты прав, — спустя долгое время соглашается Чонгук, а тяжесть в его голосе говорит о том, что признать это мужчине было трудно. — Похоже, что у меня нет иного выбора, как жить дальше. Я должен жить ради чего-то, что есть здесь и сейчас, а не прошлого. Но мне жаль, что в настоящем остался один только я. Мне жаль, что я ничего не мог изменить. И мне жаль, что так думает каждый. Папы Юнги не стало в конце этого лета. Он до последнего винил себя в произошедшем, после этого так и не оправился. Наверное, его душа не выдержала этих мучений. А отец тем временем, — морщится Чонгук, — отец ушел. — Он тоже не смирился с потерей? — Нет, скорее, как оказалось, ему всегда было плевать. Он ушел в другую деревню. Там у него новая семья, я видел. Его пара уже беременная, тоже на последних сроках ходит. Любовью своей называет… Мысли проносятся в голове Тэхена одна за другой. Он не знает, что делать в таких ситуациях. Никогда прежде ему не доводилось быть слушателем таких серьезных и трагичных историй. Это ведь прошлое Чонгука, часть его жизни, центр его поля. Имеет ли право Тэхен становиться частью всего этого? Он ведь просто гость, случайно оказавшийся в этот момент рядом. Мысли так сильно концентрируются на чувствах Чонгука, что Тэхен совсем пропускает большую часть слов об отце и второй деревне. — Выходит, ты тоже совсем один… — Я говорил тебе, —напоминает Чонгук, усмехнувшись с толикой грусти. — Извини. Я бы никогда не подумал, что у такого человека, как ты, может быть за спиной настолько трагичное прошлое. — У такого человека? Какой же я? — не понимает альфа. От выжидающего взгляда Тэхен вдруг смущается. Радуясь, что в темноте легкий румянец на его щеках будет и вовсе не различим, омега сглатывает, облизывает пересохшие губы и снова смотрит в окно. — Ты… Ты человек, который способен на все. Почему-то смотря на тебя, я уверен в том, что ты сильный духом… и телом, — добавляет омега. — И когда я рядом с тобой, мне почему-то кажется, что я не умру. Мне думается, что ты… — в горле вдруг пересыхает, и Тэхен кашляет от смущения. — Что я? — переспрашивает Чонгук, наклоняясь. Глаза альфы горят непонятным огнем. Чонгук сжимает плечи Кима чуть ощутимее, и если бы Тэхен имел чуткий слух, он бы наверняка услышал, как быстро забилось чонгуково сердце. — Мне думается, что ты сможешь защитить меня, — вылетает из Тэхена одним махом, а после он зажмуривается от нахлынувшего стыда. — Эй, человечек, не закрывайся, посмотри на меня, — просит Чонгук, слегка надавливая на его подбородок. — Не смей стыдиться своих слов. Все нормально. Все хорошо, Тэхен. Я рад, что ты сказал мне это. — Но просто это звучит… слишком серьезно. Эти слова звучат как обязательство, а я не имею права тебя обязывать. Я ведь уже взрослый человек, я должен справляться со своими проблемами сам. Всегда справлялся сам, и никогда не получалось. — Очень часто даже взрослые нуждаются в помощи. Из-за этого они сближаются. Люди всегда должны помогать друг другу, Тэхен. — Друг другу… — вздыхает омега. — А чем я могу тебе помочь? — Ты меня неправильно понял, человечек, — тихо смеется альфа. — Но ничего. Думаю, потом ты сам все увидишь. А пока я лишь пообещаю тебе, что все будет правдой. Все твои «кажутся» станут действительностью. Уж не знаю, сильный я или нет, думаю, тебе это виднее, но защитить тебя я точно смогу. Я клянусь, Тэхен. Я не оставлю тебя. Тэхену сложно все это принимать. Это выходит за рамки его голодного, маленького мира, где они все боролись и выживали. Даже тогда, в детстве, не сказать, что все были счастливы. В их жизни такого понятия не было. Отец работал от зари и до ночи в поле, в лесу, папа ему помогал, брал на себя работу любой тяжести, наплевав на свое здоровье. А судьба отплачивала их труды вновь сгнившими или так и не проросшими посевами, пустыми силками, сбежавшими зверями. Взамен она снова давала им скудные крохи, а у папы опять вечерами случались истерики от бессилия. — Ну, ничего-ничего, — приговаривал дедушка, похлопывая его по исхудавшим плечам. — Не впервой нам. Мы от таких проказ жизни не сдаемся. Мы, сельчане, народ стойкий, не сломить нас. Скорее уж время вспять обернется или лето зиму переборет, чем мы сдадимся. Нас много, а чертовка-судьба на всех нас одна. Главное, что вместе держимся, рядом. Я вам всегда подсобить могу, малыш Тэхен вон уже подрастает. В четыре руки мы эти колосья силой из земли достанем, всех зверей голыми руками завалим! Их сила только и держалась на дедушке. Дедушка поддерживал не только их семью, но и всю деревню. Потому что они все находились в одной лодке, были прокляты одной и той же землей. Они не могли просить друг у друга помощи, когда сами пересчитывали корки хлеба на обед, а спать ложились всегда не ужинав. Тут уж, увольте, все в беде, но каждый сам за себя. Когда кто-то умирал, хоронили всей деревней, а в мыслях радовались: «Слава богу он, а не я». Хотя дедушка был не таким. Дедушка всегда был добрым и всем пытался помогать. Он даже собаку соседскую кормил, в то время как хозяева давно от нее отреклись и делали вид, что не знают, чей пес по улице бегает. Пес этот потом за дедушкой хвостом вился, в лес с ним ходил, и только в такие дни в их семье было мясо. Даже собака, благодарная за заботу и спасение, помогала изо всех сил. Она была полезной. Раньше Тэхен тоже был полезным. Раньше. — Какого черта мы должны кормить этот рот?! — визжал папа вечерами, возвращаясь с поля. — Что полезного сделал он, чтобы заслужить еду?! Мы горбатимся днями и ночами, а он лежит на печи и ждет! А Тэхен потом, закусывая мокрые тряпки, чтобы не повредить язык от острой, разрывающей все тело на куски боли, шел в лес. Он обматывал кривую ногу всякими лохмотьями, чтобы она не кровила так сильно и часами ползал по лесу, собирая грибы и ягоды. Тэхен вспоминает, как нога не могла идти в первые дни, и он тянул ее буквально руками, не в силах даже поднять. Тэхен помнит, как она опухала каждый вечер, и к ней было больно даже прикоснуться. — На кой черт мне твои ягоды?! Да я ими даже подавиться не смогу! — все равно кричал папа, кидая корзинку на пол. — Будешь сам их и есть вместо хлеба! — Хватит! — вставал дедушка. — Он же старается как может, неужели ты не видишь! Ему же больно, в конце концов. А из ягод можно сварить компот. Он будет и жажду утолять, и чувство голода притуплять. — Тц! Тоже мне! Я вот на свою больную спину не жалуюсь и не припоминаю ее при каждой возможности! Тэхен старался быть полезным, но у него никогда не получалось. Он не заслуживал еды. Тэхен стал бесполезен. Чонгуку он тоже ничем помочь не сможет. — Тэхен? Все нормально? — окликает его альфа, и Ким пробуждается от воспоминаний. — Я спросил то, чего не следовало? — А? Что? Извини, я, кажется, прослушал. — Я спросил, почему ты один, Тэхен. — О, я? — глуповато переспрашивает омега. Как иронично, что Чонгук тоже заставляет его обращаться к воспоминаниям. — Ну, мои родители ушли и уже довольно давно. — В смысле ушли? — не понимает Чон. —Из жизни? — Я точно сказать не могу, живы они или нет, — мнется Тэхен. — Они ушли из деревни, за горы, устали тут жить. Кто-то говорил, что там, далеко-далеко за горами, теплее. В крайнем случае там точно не может быть хуже. Но я не знаю, перешли ли они гряду… Обвалов в то время очень много было, даже я их слышал и видел. — Почему ты не пошел с ними, Тэхен?! — слишком бурно реагирует на его историю Чонгук, снова приближаясь и сжимая пальцы. — Ну… Это они, — неловко отводит взгляд, — меня не взяли. Чонгук сначала замирает в молчании, словно думает, пытается расшифровать услышанное, а после, видно, не поверив, переспрашивает: — Твои родители… оставили тебя? — получив кивок, альфа негодует: — Но почему?! Ты же их сын, ты ведь был их малышом! — Ну… они… — запинается, вспоминая тот роковой день. Правду говорить нельзя, осеняет Тэхена в тот момент. Родители его из-за этого бросили, когда увидели, что Тэхен бесполезен. Чонгук, если все узнает, тоже разочаруется. Он ведь так верит, что Тэхен будет здоров, будет бегать и веселиться, а если узнает, то оставит эту затею. Тэхена он тоже оставит. В горле тошно становится от осознания собственной никчемности и грязи. Он не должен врать Чонгуку. Но что-то внутри омеги воет и ревет, умоляет не говорить, убеждает, что в одиночку они точно не справятся. Даже не так: внутренность кричит, что они не справятся без Чонгука. И он соврет. Нагло утаит всю правду от человека, что был к нему так добр. Тэхен отплатит ему таким гадким плевком в душу, и от этого так плохо, что омега весь сжимается. Не хочется больше себя видеть, не хочется слышать, но от собственного я ему не убежать. Рядом с ним, таким слабым и бесполезным, теперь еще и лживым, Тэхен был и будет всегда. Он помнит тот день слишком хорошо. Родители вернулись с собрания и сразу же стали оживленно обсуждать принятое решение. Тэхен сразу же почувствовал себя неуютно, когда те зашли в дом, а на него даже не взглянули. — Мы уходим? — пугливо вжимая голову в плечи, спрашивает Тэхен. — Мы идем искать новый дом? — Мы да, а ты, — акцентирует внимание отец, — поступай как знаешь. — Что? — голос мальчика подрагивает. — Что это значит? — Не прикидывайся дурачком, Тэхен! — срывается папа, бросая старую одежду на пол. — Ты все прекрасно понимаешь! Мы в добродетели не записывались! Дальше давай как-то сам, ты мальчик уже взрослый, давно пора. — Но я правда не понимаю! Мы же… мы же семья! Все ведь хорошо, пока мы все вместе! Дедушка ведь так говорил! — Вот и будешь семьей вместе с дедушкой, — равнодушно отвечает отец, завязывая мешок. — Хочешь, отправляйся с нами, хотя вряд ли дойдешь. Но коли одолеешь горы, дальше уже сам думай. Строй себе дом, заводи семью, ищи… ну, кого-нибудь, — заминается мужчина. — Или тут оставайся. — Но как же! — вскрикивает омега, а сердце трепещет жаворонком от страха. — Что же я… Что же я тут буду делать?! Я ведь… я ведь не смогу один. — Да с тобой никто не может! — не выдерживает папа. — Ты достал меня! Думаешь, кому-то нужна обуза?! Даже от той дряхлой псины пользы было больше, чем от тебя! — Тебе правда не повезло, Тэхен. Так уж вышло с твоей ногой. Наверное, было бы лучше, если бы ты умер. «Было бы лучше, если бы ты умер», — это были последние слова отца, адресованные ему. В тот же день они ушли вместе с остальными деревенскими. А их родители и Тэхен стояли у порогов своих домов и молча смотрели вслед. Их всех бросили. Им всем сказали: лучше бы вы умерли. Дедушку они бросили тоже, хотя он говорил вполне внятно, просто иногда… как будто заигрывался. — Я бы все равно не прошел тот путь, — возвращается к реальности Тэхен. — Ну, там ведь идти через горы, очень долго, а я… не особо крепкий, — увиливает. — Что за ерунда?! — Им и так было тяжело, у нас никогда не было достатка в еде, а тут дорога, и я… на их шее. — Да какая, к черту, разница?! — рычит Чонгук. — Ты их ребенок, ты семья! Как бы ни было трудно, а семью не бросают! Неужели остальные так и оставили это? — А что остальные? — удивляется Тэхен. — Всем же тяжело. Я никому особо полезен не был. — Но ты же самка! — изумляется Чонгук. Тэхен глядит на него с непониманием. — У нас так говорят, я привык. Я имею в виду: ты же омега! — поправляет себя мужчина. — Ты можешь дать жизнь, ты… только от тебя зависит, продолжится род или нет! Ты ценнее всех альф деревни! Как же… Как же они могли так поступить! Смущенный порывом эмоций Чонгука и такими откровенными словами, Тэхену остается только лишь буркнуть в ответ: — Ты явно сильнее меня. Ты можешь добыть еду, да и вообще, сделать много полезного. — Но любят не за силу и не за пользу, Тэхен! Любят просто за то, что ты есть. За то, что вы семья. А омега — это центр семьи, ядро! Ведь ты… Ты можешь подарить своему альфе малышей… — голос Чонгука теплеет, — только ты можешь создать эту семью. Тэхен Чонгука не понимает. Все его доводы кажутся глупыми и бессмысленными. Когда рожают детей, то делают это, чтобы рук работящих было больше, а не ради семьи какой-то там. — Сколько тебе было лет? — Кажется, это было перед моей четырнадцатой зимой, — подумав, вспоминает омега. — Но это ведь так мало… Снова комната погружается в молчание, только отдаленный гул ветра слышен. Они оба не говорят, ибо головы каждого загружены своими мыслями. У Тэхена в голове болезненные воспоминания о событиях минувших дней, у Чонгука — образы истории маленького омеги, которого несправедливо бросили самые дорогие люди. — Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить такой ужас, Тэхен. Я бы хотел встретиться с тобой раньше, уберечь тебя от всего этого. Но я тебе обещаю, что больше тебя в этой жизни никто не оставит. Я тебя не оставлю, человечек. Я обязательно покажу тебе совсем иную жизнь. У нас здесь все иначе. Здесь людей ценят не за полезность. Тэхен отрешенно кивает Чонгуку, едва заметно улыбается. Сокрытая тайна тяжким грузом давит на ребра. — Покой в сердце бури? — Да, именно, человечек. Ты мой покой и ты сердце моей бури. Позже Тэхен засыпал, наслаждаясь гулом ветра за окном. Ему казалось, что он и сам находился посреди бури, только теперь не на колючей окраине, отданный на растерзание зиме, а в самом центре, где было тихо и спокойно. Где был Чонгук. Тэхен лежал, снова устроившись в его объятьях, сонно терся виском о шею, а Чонгук гладил его по хрупкой спине, пересчитывая позвонки, и долго глядел в потолок.