И в морозном лесу я навеки останусь

Сладкий поздний сон прерывается бесцеремонным вторжением. Тэхену тяжело разлепить веки от белизны вокруг. Она проскальзывает даже сквозь них, ослепляя омегу. Он что, случайно заснул в сугробе? Пробежавшийся по лицу и шее морозный холодок только убеждает в этом сонного омегу, и Тэхен, недовольно бурча, подбирает все конечности, ластится к приятному теплу рядом. Чонгук инстинктивно притягивает его тело ближе к себе, сам переворачивается, обвивая обеими мощными руками тощую омегу. Даже не проснувшись, альфа вжимает Тэхена в свой торс, подбородком прижимается к макушке. Хорошо. Чонгук очень теплый. От мужчины исходит приятный ненавязчивый аромат. Вкусно. Тэхену очень нравится этот запах. Юноша тихо выдыхает, сквозь сон наслаждаясь приятным носу запахом. Резкий хлопок двери заставляет вздрогнуть обоих. Чонгук рывком подскакивает с кровати, тут же становится бодрым и готовым к любой опасности. — Не знал, что ты начал так заботиться о раненых, — мрачно извещает Чимин, вставший у порога. — Это каждому полагается такой уход? — оглядывает расправленную постель-гнездо и сонного Тэхена посередине. — Не бойся, это всего лишь Чимин. Все в порядке, человечек, не вставай. Ложись обратно, если хочешь спать. — Вообще-то нет. Вам обоим некогда разлеживаться тут, — командным голосом сообщает лекарь. — Тебя, Чонгук, ждут вот уж как час на совете Намджуна. А он, — тычет пальцем на протирающего глаза Тэхена. — Должен дать мне обработать свои раны. — Что? — вмиг просыпается Ким. — Обработать? — И сменить повязки, — добивает Пак. Тэхен взволнованно кусает губы, чувствуя, как сердце боязливо заходится в спешном ритме. Еще ни разу ему не обрабатывали раны и не трогали повязки, по крайней мере, пока он был в сознании. Насколько это больно? Что, если от большого количества крови повязки приклеились, и теперь их придется силой отдирать до мяса? У Тэхена уже случалось такое, когда он повредил свою правую ногу. Долго ли потом будет больно? Болеть будет так же сильно, как в ту ночь, первую после… после встречи с волками? Или боль будет как в тот день, когда огромные зубья вонзились в его кость? От потока ужасных мыслей у Тэхена белеет лицо, а сам он инстинктивно отползает назад. Не надо делать ему больно. Пожалуйста, не нужно трогать. Уж лучше чтобы эти повязки навсегда в его кожу въелись, чем отдирать их, глотая слезы. — Что? — фыркает Чимин. — Страшно? В следующий раз, значит, будешь думать, как в лес соваться. Будешь вспоминать эту боль, и останешься дома, — злорадно улыбается омега. Чимин резко стягивает ноги Тэхена с постели, сам садится у его колен, равнодушно раскладывая вокруг себя принесенные сушеные травы и горшочки. Тэхен пытается аккуратно отползти, но Чимин достаточно ощутимо хватает его за здоровую лодыжку, и Ким с мольбой поворачивается к Чонгуку. — Чимин, — от голоса Чонгука в комнате разом становится холоднее. — Ты не посмеешь причинить боль Тэхену. Ты не прикоснешься к нему. Сжав губы в тонкую полоску, Пак сталкивается взглядом с чонгуковым, нисколько не боится напрягшегося альфу и проигрывать в «гляделках» явно не собирается. Одной рукой, не отрывая взгляда от лица Чона, лекарь касается повязки человека, а Чонгук тут же делает шаг вперед. — Ты действительно полагаешь, что врачеватель станет причинять боль своему пациенту? — исподлобья глянув, недовольно спрашивает омега. — На кой черт мне тогда нужно было выхаживать его все эти дни? — Лекарь не станет. А Чимин, который… — Чонгук явно хочет продолжить зарождающуюся в пучине гнева склоку, но вовремя замолкает. — Просто будь осторожнее. Пожалуйста. — Я всегда осторожен, Чонгук, — холодно отвечает Пак. — Я собирался лишь припугнуть его, чтобы лишний раз не совался потом в лес и не ходил сюда. Последние слова отдаются в сердце острым уколом. Тэхен опускает глаза на подушку, стараясь не смотреть ни на Чонгука, ни на Чимина. Он не нравится этому лекарю? Он не хочет, чтобы Тэхен был здесь, это ясно как день. Но что такого успел сделать Ким, чтобы снова заслужить чужую ненависть? Это снова потому, что он обуза? Чимин не хочет тратить на него свое время и лекарства? Опять это глухое чувство в груди. Оно похоже на приступ тошноты, такое же мерзкое и тягучее. Его не убрать просто так: Тэхен ведь ничего не может с собой сделать. Это ведь как цвет волос, кривоватый нос или отсутствие зуба. Ты об этом и сам прекрасно знаешь, сам недолюбливаешь себя, не принимаешь, а все вокруг постоянно напоминают тебе о том, что это плохо. И это неподвластно исправить никому, даже богу. Тэхен на Чимина ни в коем случае не злится. Он просто расстроен, что снова так получается, что везде и всегда его ждет одинаковая реакция. — Тэхен? — Чонгук замечает поникший взгляд омеги и сразу подходит ближе. — Тебе страшно? Мне побыть рядом? Я могу… — Нет, — мотает головой Тэхен. — Не надо. Не смотри на это… — он кривит рот, отворачиваясь и сам, — пожалуйста. Чонгук, видимо, хотел что-то сказать, но после, проглотив желание, кивает, в последний раз скользит теплым взглядом по лицу человека, читая его реакцию, а после покидает комнату. Тэхен зажмуривает глаза. Ему страшно смотреть не от боли, что, в теории, ожидает его впереди, а от уродства, что теперь тоже стало частью его поломанного тела. И больше всего не хочется показывать эту мерзость, себя, Чонгуку. Чонгук оставался единственным человеком в мире, что все еще не разочаровался, что все еще верил во что-то внутри Тэхена, то, что от него самого сокрыто. И поэтому хочется казаться хотя бы на капельку лучше, хотя бы на самую малость надежнее и крепче. — Шрамы сильно заметные останутся? — тихо, почти шепотом спрашивает Тэхен. — Если так интересно, то сам посмотри, — небрежно бросает Чимин, размотав тряпки. Нет, Тэхен не посмотрит, точно не сейчас и не сегодня. Боли не было. Ким чувствовал прикосновения лекаря к своим травмам, чувствовал прохладную воду, которой Чимин промывал швы, чувствовал щиплющую нос мазь, что мягкие пальцы втирали в кожу. Чимин и правда был умел и предельно аккуратен. В каждом его движении, каждом изгибе талантливых пальцев ощущался опыт и понимание собственного дела. И Тэхен, неожиданно для себя, понял, что открытых рваных ран под повязками не было. Чимин успел что-то сделать, что-то, что не оставило его раскрытым куском мяса. — Ты должен радоваться, что вообще остался жив, а не над красотой трястись, — изрекает Чимин, закончив и с рукой, и с ногой. — Это поистине можно считать чудом. Можешь говорить всем вокруг, что у тебя два дня рождения. После того как Чимин завершил все свои действия с телом Тэхена и собрал вещи, в комнату зашел Чонгук. — Ты можешь двигать конечностями, хотя первоначально это может ощущаться неприятно и боязливо. Но давать излишнюю нагрузку на мышцы нельзя, так как раны могут открыться. Это означает, что быть тебе здесь «в гостях», к сожалению, как минимум месяц. — Чимин, — строго предупреждает его Чонгук. — Не груби. Тэхен будет здесь ровно столько, сколько захочет. В этом доме не тебе командовать. — Как будто я пытался, — недовольно морщится омега, кинув короткий взгляд на Тэхена. — Вот только интересно, как посмотрит его семья на то, что ты решил «поселить» его тут. — Семья? — поднимает голову Тэхен. — Ох, боже! Дедушка! Там же дедушка! От его внезапного крика даже Чимин непроизвольно дергается. Как же, как же так вышло, что Тэхен совсем забыл! Дедушка… Он ведь совсем один столько дней. Как же Тэхен мог бросить его одного?! Нужно было вернуться в первый же день! Дедушка ведь наверняка очень сильно испугался, когда Тэхен не вернулся домой. А потом снова и снова, и на следующий день тоже! А что, если дедушка подумал, что он его бросил, как и родители?! Нет-нет, сейчас не это главное. Он всегда сможет объясниться перед дедушкой, и тот обязательно его поймет. Только бы был шанс… только бы он был здоров и цел. Еды должно хватить, лихорадочно рассуждает Тэхен. И пусть дедушка съест все оставшиеся запасы, плевать, это внезапно оказалось такой мелочью! Пусть он хоть весь дом вверх дном поднимет, только бы остался там, не пошел его искать, не попал в беду случайно! Если он в лес полезет, Тэхен ведь не отыщет его никогда в жизни! — У меня дедушка! — нервно повторяет омега. — Он очень старенький и больше не может о себе заботиться. Боже мой, дедушка! Я оставил его одного, а ему нельзя без меня. Я должен… я должен идти к нему! От волнения и страха у Тэхена задрожали руки, а лоб и ладони покрылись холодным потом. Оперевшись на локти и совсем позабыв о больной руке, юноша попытался сползти с кровати и встать на ноги. — Эй, ну и куда ты собрался? — перехватывает его Чимин даже прежде, чем успевает подбежать Чонгук. — Ты что, совсем глухой? Я же сказал, никаких серьезных нагрузок! — А вы что, не слышали меня? — вторит лекарю Ким. — Дедушка без меня умрет! Я должен оставаться рядом с ним! — Если пойдешь, останешься инвалидом и никогда не сможешь нормально ходить! Да что он вообще знает о нормальности?! Что он может рассказывать Тэхену, видя его, по сути, в первый раз! Тэхен не ходил нормально никогда и все равно не начнет! — Если я не пойду, то дедушка умрет! — огрызается он. — Я не позволю этому случиться! Зачем я тогда нужен, если не могу позаботиться о своих родных?! — А ты разве можешь?! В итоге оба и помрете где-то в сугробе! Я больше не буду тебя лечить, если ты попытаешься сделать хоть шаг! — кричит Чимин, а в его нотках, кажется, слышится рык. — Ну так не лечите. Разве я просил? Разве я просил спасать меня, помогать, выхаживать?! Зачем вы это сделали, раз сами знаете, что я ничего не могу?! Да, не могу! И никогда не мог! И что с того?! Вот таким уж я уродился! Что мне, не жить теперь, раз бесполезный?! Ничего не смогу, так хотя бы рядом буду до конца! Пусть умрем, но вместе, потому что мы семья! Щеки покраснели и горят от злости, виски пульсируют, отдавая легкой болью в лоб. Так нельзя говорить, точно не с теми, кто подарил шанс на жизнь, но смириться с такими безжалостными высказываниями он не в силах! Может, для Чонгука и Чимина Тэхен смешон в своих глупых попытках что-то исправить и кого-то спасти, может, им смешно от его слабости и ничтожности, но чужой смех никак не спасет ситуацию! Может, для них это забава, а на кону стоит жизнь человека, родного, самого дорогого и последнего оставшегося у него! Тэхен такую жизнь не выбирал, и даже если для кого-то это не жизнь вовсе, его мнения никто не спрашивал, когда заставлял жить. — Тэхен! Человечек, посмотри на меня. Подними голову, пожалуйста, человечек, мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня, — просит вмиг оказавшийся рядом Чонгук. — Человечек, ты все можешь, мы с тобой вдвоем вместе все сможем. И ты не бесполезный, никто так не считает. Чимин просто переживает о твоем здоровье. Мы боимся, что ты навредишь себе, человечек. Чонгук присаживается на корточки перед сидящим на кровати Тэхеном, становится как раз между ними двоими, будто отгораживая Кима от разошедшегося лекаря. — Выйди, — тихо требует альфа, не поворачиваясь на Чимина. — Чего? — не слышит Пак. — Что ты там бормочешь? — Я повторяю: выйди, Чимин. Чонгук не кричит, не ругается с Чимином и даже не двигается, но в комнате резко становится до жути некомфортно, и Тэхен невольно ежится. Ему немного боязно… видеть Чонгука таким. — Ты прекрасно слышал меня, Чимин. Не пойму, почему ты стоишь, раз я велел тебе выйти. — Я… Не понимаю, — нервно отвечает омега. — Вот как, — встает Чон. — Значит, дело в этом. Объясню еще раз. Сейчас ты развернешься, закроешь за собой дверь и выйдешь на улицу. Там ты простоишь столько, сколько тебе потребуется, чтобы осознать проблему, — холодно поясняет альфа. — Какого?! Проблему?! Да ты… ты вконец обнаглел, Чонгук! Это… Это я вам нужен! Это вы должны быть благодарны мне за то, что я вожусь с ним! — тычет пальцем в человека. — Верно, — кивает мужчина. — Я благодарен тебе, Чимин. Тебе и стае, что согласилась приютить человека. Я готов выразить свою благодарность в любой момент тем способом, что будет тебе удобен и нужен. Вы можете рассчитывать на меня. — К тебе-то какие вопросы, — бурчит лекарь. — А на него сможем рассчитывать? — Что конкретно тебе нужно? — чеканит Чонгук. — У тебя есть проблема? Я ее решу, Чимин. Если тебе снова требуется помощь, я помогу. Сперва всегда обращайся ко мне, не к Тэхену. С остальным мы разберемся без твоего вмешательства. Я понятно объяснил ситуацию? — Понятно, — проскрипел сквозь сжатые зубы Чимин. — Мне нужно повторяться? — Нет, Чонгук. Не нужно. — Тогда ты можешь идти, Чимин. И я предупреждаю тебя: не совершай необдуманных поступков. Я напомню еще раз, что не позволю тебе причинить Тэхену боль или оскорбить его. Тэхен — мой гость, отныне он живет в моем доме, и любое брошенное слово в его сторону я буду рассматривать как пришедшее в мой адрес. — Это что, угроза? — тихо бурчит омега уже у двери. — Ты задал вопрос? Я не расслышал, говори четко. — Я сказал, — нарочно громко выкрикивает Пак, — что, вообще-то, дело к Тэхену есть! Пусть за мелочью присмотрит, раз мы все идем на собрание! Чимин гулко хлопает дверью, оставив их наедине. Чонгук возвращается, садится на кровать. Тэхен неловко прячет глаза, будто это он только что разозлил альфу, и он на него накричал. — Вам не нужно ссориться из-за меня, — осторожно начинает омега. — Из-за меня у вас не должно быть распрей. — Их и нет, человечек. Чимин просто в последние дни немного нервный. После я поговорю с ним наедине. — Не нужно! — слишком поспешно отзывается Ким. — Все нормально, все хорошо, — скоро добавляет, — он меня совсем не обидел, все прекрасно! Чимин — прекрасный человек! — Я рад, — после непродолжительной паузы сообщает альфа, мягко улыбнувшись и невесомо проведя по волосам Тэхена. — В таком случае мне стоит с ним побеседовать, чтобы и в будущем он вел себя прилежно. Похоже, даже Чонгук может быть в ярости. Ее проявление в виде холода и собранности пугает даже больше, чем эмоциональные крики и ругань. В такие моменты понимаешь… что Чонгук может быть по-настоящему опасным. Но именно в такой ситуации Тэхен, на удивление, почувствовал вокруг себя что-то наподобие защитной стены. Стены, что не треснет и не обвалится ни под каким напором. — Человечек, — касается его подбородка альфа и чуть приподнимает. — С твоим дедушкой все будет в порядке. Я даю тебе слово. Сейчас мне нужно идти на совет, а после я пойду и отыщу его. Вы будете вместе, человечек. Я сделаю так, чтобы вы были вместе здесь, — твердо выговаривает мужчина. — Чонгук… — тихо выдыхает омега, а у самого на глазах уже наворачиваются слезы. — Потом, человечек, все потом. Я не хочу оставлять тебя одного на целый день, но, к сожалению, придется. Малышам Чимина тоже нужно побыть одним, так что, я думаю, вы смогли бы составить друг другу компанию. Они очень славные малыши, — голос Чонгука заметно теплеет. — У него прекрасные близнецы-альфы и младшая омежка. Я уверен, они тебе понравятся. Чонгук собирается уходить, но Тэхен вновь окликает его, уже у самой двери. Беспокойство, что раньше играло где-то отдаленно фоном, теперь ощущалось слишком остро. — Чонгук! А ваш… Ваш староста знает о том, что я здесь? Сейчас вы будете обсуждать… — Нет, человечек. Не думай об этом. Твое место здесь, и никто не посмеет тебя прогнать. Этот дом мой, а значит, если так ты будешь чувствовать себя в безопасности, то в этот дом не зайдет никто. И наш «староста» даже подойти без моего дозволения не сумеет. Ведь теперь ты живешь здесь. А если, — Чонгук хмурится от собственных выводов, — если они все же попытаются, то для начала им нужно будет избавиться от меня, — сжимает кулаки в неведомой омеге ярости. Чонгук уходит, а Тэхен еще долго-долго думает. Его сердце трепещет, буквально разрывается от хаотичного ритма, а живот скручивает в неясных, волнообразных спазмах. И каждая новая волна появляется, стоит омеге вновь представить в голове Чона и услышать его низкий голос. Что же с ним такое творится? Что это за чувство? Почему ему так хорошо? Почему хорошо от мыслей о Чонгуке? Человечек… Так прекрасно от всего лишь одного, самого обычного слова он никогда прежде себя не чувствовал. И от осознания, что оно адресовано одному Тэхену, даже старые раны болели чуть меньше.

***

Намджун обычно проводил совет со всеми охотниками. Вопросы стаи касались абсолютно каждой семьи, и все оборотни имели право голоса. Чонгук помнит все советы. Чонгук с нетерпением ждал каждый из них. В такие моменты, сидя за длинным столом, или где-то в углу комнаты, когда запаздывал и мест не оставалось, Чонгук ощущал себя частью чего-то очень большого и крепкого. В такие моменты он понимал значение слова «стая». Но сегодня каждый шаг дается ему тяжело. С детства знакомая дверь дома Намджуна, ныне считающаяся дверью дома вожака, мозолила глаз. Каждый шаг к ней словно лишь отдалял от вырезанного под ребрами понятия «стая». Чонгук уходил, а свою настоящую стаю оставлял позади, в лице маленького и все еще безумно хрупкого человечка. Он оставлял его в страхе за будущее, за собственную жизнь, в страхе, что он никому не нужен и всеми нелюбим. Для Чонгука он стал самым нужным и самым родным всего за несколько дней. Для Чонгука человечек теперь был выцарапан поверх слова «стая». В доме Намджуна было довольно тихо, слишком тихо для собрания, что давно должно было начаться. Зайдя внутрь, Чонгук обнаруживает одни лишь знакомые лица: как и всегда спокойного Намджуна, что равнодушно смотрел вдаль, нервного Чимина, невольно скрестившего руки на груди, собранного Юнги, что сидел рядом со своей омегой и успокаивающе поглаживал по пояснице, и, в конце концов, сходящего с ума от скуки Хосока, что успел лечь головой на стол. — Благодарю, что сумел найти время и прийти сюда, Чонгук, — кивает вожак. — Итак, раз все в сборе, полагаю, мы можем начать. — Все? — Верно. Я принял решение, что сегодняшние вопросы нам стоит обсудить более узким доверенным кругом, чтобы не посеять панику и чтобы охотники не приняли поспешных решений. Речь пойдет о ближайшем будущем нашей стаи. Чонгук молча садится за стол. — Как вы все знаете, через полтора месяца наша стая и стая Дана должны встретиться для подписания очередного мирного соглашения, — начал Намджун. — Которого не будет, — мрачно изрекает Юнги. — Да, Юнги, ты совершенно прав, — слишком спокойно отвечает Намджун. — Тогда и начнется война. — А что мешает им прийти сюда сегодня, завтра, вообще в любое время? — нервно перебивает Чимин. — Очевидно, то же, из-за чего всю осень они медлили. Чонхен ушел из деревни еще в конце августа. Соответственно, вся добытая им информация уже давно была передана Дану. — Но все это время у них не было мотива, чтобы начать действовать, — вмешивается в разговор Хосок. — У них не было обвинений против нас. Теперь же, когда мы убили младшего сына Дана, они в любой момент могут ворваться сюда и попытаться нас всех перегрызть. — Мы? — слишком резко переспрашивает Чимин. — Мы никого не убивали. Самку убил человек. — Который сейчас живет в стае. Значит, теперь это дело стаи, — поправляет свою пару Юнги. — А кто сказал, что это стало делом стаи? Кто дал разрешение оставаться ему тут? Разве Намджун проводил голосование? Давайте выйдем к волкам, расскажем всю правду и позволим им принять решение. Не думаю, что большинство согласится защищать какого-то там человека, — пренебрежительно морщится Пак. Чонгук мрачнеет. Ярость вспыхивает в нем фитилем и, сгорев, он рано или поздно приведет к взрыву. — Замолчи, Чимин, — сквозь стиснутые зубы рокочет альфа. — Возьми свои слова обратно, пока не стало слишком поздно. — Не замолчу! — взвизгивает лекарь. — Не замолчу, ибо я не согласен! Почему я должен защищать какого-то полуживого человека, что, скорее всего, навсегда останется калекой?! Почему из-за этого ходячего трупа должна гибнуть моя семья? Почему должна сражаться вся стая? От него проблем больше, чем пользы! Да от него вообще никакой нет пользы! Чонгука резко прошибает. Польза. Это чертово слово бьет его в голову, словно молния. Польза. Нет никакой пользы. Пока в глазах темнеет от ярости, а все присутствующие ежатся, чувствуя приближающуюся волну удушающего феромона, Чонгук снова вспоминает человечка. У альфы перед глазами опять вечер и нежное личико омеги, испещренное старой болью. Ему было так тяжело говорить, ибо то, что он пережил, способен выдержать далеко не каждый. Человечек старался звучать равнодушно, но чуткий слух оборотня прекрасно улавливал неровный ритм сердечка и рваное дыхание. Он рассказывал и изо всех сил старался не заплакать. — Как ты смеешь разбрасываться такими унизительными словами, Чимин? — встает из-за стола альфа. — Кто дал тебе право решать, полезен ли человек? Кто дал тебе право употреблять такое слово по отношению к живому существу?! А ты полезен, Чимин, скажи мне? — медленно подходит Чон. — А твои дети? Мне, к примеру, от них никакой пользы, так зачем держать их в стае? Чимин вздрагивает, услышав слово «дети». Омега тоже встает из-за стола и невольно пятится назад, не спуская глаз с мужчины. Чонгук сейчас был очень и очень опасен. — Чонгук, успокойся, — Юнги не может стоять в стороне, когда его самке угрожают. — Ты потом пожалеешь обо всем сказанном, — преграждает дорогу альфе. — Пожалею? А почему же вы не жалеете того, кто нуждается в помощи? Почему вы так холодны и жестоки по отношению к нему?! Это у вас справедливость такая, раз уж заговорили о пользе, — передразнивает Чонгук со злостью. — Так давайте всех по этому критерию разделять на полезных и бесполезных. В стае Дана как раз примерно так и поступают! Уподобимся им? — Это человек, Чонгук! Очнись! — восклицает Чимин в сердцах. — Неужели ты не видишь разницы между твоей семьей и человеком? — Нет, Чимин, не вижу, — морщится он. — Но теперь я понял, что ты ничем не отличаешься от тех тварей, что пытались его разорвать. Для тебя этот человечек — тоже всего лишь звено пищевой цепочки, и судьбу его ты уже давно решил. Я не могу поверить, что у тебя внутри такая гниль. Альфу трясет, он сжимает и разжимает кулаки, ощущая, что в любой момент от ярости может потерять контроль. Никогда прежде он не замечал ничего подобного внутри. Даже во время смерти папы или предательства отца он чувствовал в первую очередь боль и отчаяние. Сейчас же в волке было лишь желание убивать. Убивать, чтобы больше никогда не видеть слезы на черных ресничках человечка. Убивать, чтобы его не трясло от страха смерти. Убивать, чтобы очаровательный человечек никогда больше не мучился от боли. — Неужели… Неужели вам его не жалко?! — взрывается Чонгук, ибо больше не может держать в себе боль человечка. — Неужели вы действительно можете отдать его на растерзание стае Дана, а после молча наблюдать, как они снова его мучают?! Куда подевалось ваше сострадание? Мы стая, мы частички одного целого, да? А я вам отвечу, что моя стая — это Тэхен! Все присутствующие пораженно выдыхают. Сказанные Чонгуком слова слишком серьезны. От них нельзя отречься просто так. — Чонгук, — тихо скулит Чимин. — Не надо, Чонгук. Не ломай свое будущее! Потом ведь никакая омега не согласится с тобой быть. — А кто сказал, что мне нужна омега, кроме этой? — вопрошает альфа. — Вы мое слово услышали. Перед вожаком нашей стаи я предъявляю свои права на эту самку! Кто не согласен с моим словом — пусть вступит со мной в схватку насмерть и попробует отобрать у меня Тэхена! — рычит альфа. — Но самка не вещь, Чонгук, — расслабленно поправляет его Намджун. — Нельзя просто присвоить ее себе. — Когда придет время, летом, на брачной церемонии я буду просить Тэхена. Но так как у него нет отца, я буду просить только у него. Взамен я отдам ему свое сердце и волка. Я привяжу себя к Тэхену навсегда. — А что даст он тебе взамен?! Он не волк, Чонгук! У вас не будет связи! — в слезах кричит Чимин. — Мне ничего не нужно. — Нет! — окончательно сдается Пак и начинает рыдать навзрыд. — Нет, я тебе не позволю! Я не позволю тебе сломать свою жизнь из-за какого-то человека! — вопит омега. — Ты знаешь его всего неделю! — рвется вперед на Чона с кулаками. — Ты собственными руками рушишь свое будущее! — Юнги перехватывает свою пару за талию, и Чимину остается лишь размахивать кулаками прямо перед лицом Чонгука. — Человеку не понять твоих нужд и намерений! У него не может быть связи! Это все пустой звук! В глубине души Чонгук понимает, что у Чимина одни лишь добрые намерения. Он пытается заботиться о Чонгуке. Просто Чимин смотрит на все это с другого угла. Возможно, для обычных оборотней Чон и выглядит безумцем. Возможно, они правы. Однако глубоко-глубоко в сердце, даже глубже, чем Чимин, глубже, чем когда-то был папа, сейчас живет Тэхен. В сердце Чонгука человечек совершенно крошечный, умещается буквально на ладошке. А Чонгук его в ней прячет, укрывает от холода и злых волчьих зубов. И этого уже не изменить. Чонгук сам не выпустит человечка из рук. — Он сказал мне, что я вселяю в него надежду. Он сказал, что верит в меня, верит в то, что я спасу его! Этот омега, за всю свою жизнь ни разу не видевший ласки, сказал, что рядом со мной больше не боится! В моем доме он впервые почувствовал себя в безопасности! — будто второй раз проживает вчерашний вечер. — Что бы вы ни решили, последнее слово останется за мной. Я всегда буду рядом с Тэхеном. Возможно, не в этой стае. Может быть, даже не в этом лесу, если так повернется жизнь. — Уйдешь, даже оставив свою Родину? — задерживает прямо у входа Намджун. — Ты готов покинуть эти леса навсегда? — Готов, — ни секунды не раздумывая, отвечает Чон. — Потому что тут, — прикладывает руку к груди, — есть кое-что дороже и ближе даже леса. И Чонгук выходит, оставляет остальных оборотней в раздумьях. Он не просит, не ждет ответа, не пытается доказать свою правоту — на душе полнейшая уверенность в завтрашнем дне. Ибо это завтра он выстроит по кирпичику собственными руками. А после посадит туда Тэхена. Чонгук больше не подросток, Чонгук больше не тоскующий по папе ребенок. Чонгук уже не зеленый охотник, жаждущий одобрения отца. Чонгук более не чья-то ответственность. Теперь на него возложена ответственность за более слабого и нуждающегося. — Я не могу поверить, что это правда, — убитым голосом сообщает Чимин и падает головой на стол. — Что этот человек с ним сделал? Неужели заколдовал? — А по-моему, так выглядит истинная любовь, — пожимает плечами Хосок, до этого сидевший тише воды, ниже травы. — Только представь, что он чувствует, когда видит этого человека. Я, наверное, столько счастья за всю свою жизнь не испытывал, сколько он получает от одной его улыбки. — Был бы жив его папа, ничего этого не произошло бы, — бурчит Чимин. — Он уже давно не ребенок, Чимин-и, — вздыхает Мин, гладя по волосам пару. — Хватит думать о нем, как о своем четвертом волчонке. Чонгуку не нужна твоя забота. Лучше окажи ему поддержку как друг, а не как ворчливый родитель. Чимин нехотя вздыхает, отвернувшись от Юнги. — Намджун, ты ведь не объявишь его предателем? — взволнованно переводит тему альфа. — Он имеет право покинуть стаю мирно, — напоминает он. — Я поражен до глубины души твоей братской преданностью Чонгуку, Юнги. Это вызывает глубочайшее уважение. Хочу успокоить вас всех, что Чонгук никакого преступления не совершал, а своими словами ни меня, ни стаю не оскорблял. Наоборот, сегодня я только в очередной раз убедился в том, что Чонгук — самый надежный мой товарищ. Чимин в непонимании поднимает мокрые от слез глаза на вожака. — Мы всегда говорим о преданности стае. Но что вообще такое стая? — рассуждает Ким. — Это лишь группа оборотней, а в нашем случае, получается, и людей, сплотившаяся для совместной жизни. По сути, стая как объект — нечто абстрактное и несуществующее. Есть только частички стаи — люди, то есть мы. И преданность другому человеку есть наивысшее чувство, на которое способен человек. Только что Чонгук вам его показал. Он предан своему человеку вопреки абсолютно всем обстоятельствам. Он готов покинуть дом, готов оставить друзей, готов даже отказать себе во многих потребностях. И это все он сделает ради другого живого существа. Не злитесь на него за это, не обижайтесь и не думайте, что он плохой друг, — наставляет Намджун. — Друг — это в первую очередь человек. А как человек Чонгук точно хороший. — Но если бы ты отдал приказ отдать человека волкам Дана, выходит, Чонгук бы его ослушался и все же предал тебя и стаю, — отвечает Пак. — А какой же из меня тогда вожак, раз я разрушаю семьи и заставляю волков отказываться от собственных мечтаний? — усмехается альфа. — Но давайте обсудим вопросы, ради которых мы сегодня собрались. — Нам стоит позвать Чонгука? — поднимается из-за стола Хосок. — Нет, не стоит его беспокоить сейчас. Чонгуку нужно остудить свой пыл. Знаете, — вновь отвлекается Намджун, выловив из головы мысль, — вы все недооцениваете его. Оборотни поднимают головы на вожака и слушают. — Я взял Чонгука мальцом в охотники не потому что он был одарен особой силой или был крупнее других. Чонгук был совершенно обычным снаружи, в некоторых моментах даже слабее на фоне своего доброго сердца. Но внутри него я видел раскаленный металл. — Но ведь это плохо, — недоумевает Хосок. — Его же легко погнуть. — Его форму изменить легко, — соглашается Намджун, сложив руки в замок, — но в этом его сила. Я увидел, что Чонгук может стать кем угодно, а дальше мне оставалось лишь дать ему в руки кузнечный молот, чтобы он сам выковал себя. Теперь его стержень окончательно застыл вместе с сердцем, и ни одна напасть не сможет снова сделать его мягким. Я доверял Чонгуку все эти годы, я использовал его как оружие стаи. У Чонгука руки по локоть в крови уже давно, ибо втайне от всех он занимался далеко не охотой. Но полного потенциала он так и не раскрыл за все это время. Я верю, что этот человек сможет согреть поверхность стержня Чонгука, чтобы он мог взяться за свое оружие и управлять им. — Ты так любишь изъясняться метафорами, Намджун, — криво усмехается Чимин. — Вот только на войне они нам не помогут. Значит, будем биться насмерть из-за человека? — в очередной раз морщится лекарь. — Не из-за него, — качает головой альфа. — Война бы все равно началась. Если вы не видите этого сейчас, значит, поймете позже. Расскажите мне потом о своих мыслях. Я был бы рад их услышать. — Но тогда получается, что мы возвращаемся к исходному вопросу? — уточняет Хосок. — Почему ты так уверен, что стая Дана не придет к нам завтра? Почему они не напали осенью? Намджун встает из-за стола, неторопливо обходит комнату по кругу и останавливается около широкого окна. Там, по другую сторону от прозрачного стекла, дети вперемешку с волчатами веселятся в сугробах, лепят снеговиков и строят снежные замки. Их щеки раскраснелись от укусов мороза, на шапках образовались маленькие снежные насыпи, а вся одежда едва ли не насквозь промокла. И все это заставляло детей разве что звонче смеяться да громче визжать. Намджун вздыхает, а на его лице проскальзывает теплая улыбка с нотками грусти. — У вас ведь у всех есть семьи, верно? — не глядя вопрошает у собравшихся. — Что вы готовы сделать ради них? — Все, — в унисон отвечают Чимин с Юнги. — А вы готовы умереть ради них? — Естественно, — отвечают уже все трое. — Вот это и останавливает Дана от начала войны. Любовь, семья, забота — все, что они называют слабостями, на деле являются нашими сильными сторонами. Дан прекрасно осведомлен о том, что мы будем раздирать друг другу глотки до самого конца. Он знает, что мы не отступим, ибо отступать некуда: позади наши дети и родные. — Он боится потерять близких? — не веря, фыркает Хосок. — Это, выходит, младшенький просто в семье уродцем был? — Нет, — разворачивается лицом к оборотням Ким. — Он боится, что ему будет некем управлять. Если обе стаи просто поубивают друг друга, то даже в победе смысла не останется — Дана никто не будет восхвалять за нее. А при столкновении лоб-в-лоб так и выйдет. — Почему ты так легко говоришь о смерти всей стаи? Это же… Это просто трагедия! Мы не можем умереть! — в отчаянье заламывает руки Чимин. — У нас… у нас же дети! Что мои малыши будут делать без меня и Юнги? — Я говорю так легко, ибо мои ценности гораздо глубже, чем у Дана. Они стоят выше всего изначального — жизни. — Просто скажи нам, что делать, Намджун, — скупо отзывается Юнги. — Ты же знаешь, мы сделаем все, что ты прикажешь, без всяких сомнений. — Нам нужно защитить себя. Чонхен ушел и явно передал всю информацию Дану. Но это не означает, что в стае не осталось предателей и шпионов. Их нужно найти как можно скорее. Усилим патрули, будем прочесывать лес каждую ночь, чтобы мимо нас не могла прошмыгнуть даже мышь. Особенно если это мышь Дана, — вскидывает брови альфа. Намджун совершает короткий взмах рукой, и все присутствующие понимают: собрание окончено. Чимин встает и уходит первым, двигаясь отчасти дергано и резко. Юнги же, проводя свою пару взглядом, подходит к вожаку. — Я сформирую отряды из лучших охотников, которым мы точно сможем доверять. За каждого из них смогу поручиться лично. — Перед тем, как отдать им указания, приведи их ко мне, — с улыбкой просит мужчина. — Не стоит допускать утечку информации из доверенных кругов. Юнги смиренно кивает, кланяется, прикрыв глаза, и, наконец, выходит следом за Чимином. С вожаком наедине остается один лишь Хосок. Намджун вопросительно вскидывает бровь, ожидая объяснений. — Намджун, — тяжело начинает Чон. — Поставь меня на место Чонгука. — В каком смысле? — Ким возвращается к столу, гладит кончиками пальцев скользкую, отшлифованную до блеска поверхность. — Он был вашим секретным оружием, ведь так? Дайте мне занять его место. Я не хочу, чтобы Чонгуку снова приходилось окунаться во все это. Он не убьет своего отца, и ты сам должен прекрасно это понимать. — Верно, — кивает альфа. — Я понимаю. — В таком случае он больше не сможет быть шпионом. Отпусти его, Намджун. Разве ищейка не сможет справиться с поиском информации? Я горазд выслеживать не только зайцев. Намджун хитровато улыбается.

***

Ступив с порога Намджуна на кристально белый снег, Чимин привычно щурится и прикрывает глаза рукой. Чонгука он находит мрачным, как туча, на веранде дома вожака. При виде омеги Чон вскакивает на ноги. — Куда ты идешь? — преграждает лекарю дорогу, когда Чимин хотел было пройти мимо. — А почему я должен отчитываться перед тобой? — фыркает Пак. — Чимин! — Тебе бы стоило задать правильный вопрос, а не увиливать. Хочешь знать, что решили делать с твоим человеком? — хмурит брови, ибо все еще не согласен с решением. — Никто его трогать не станет. Чонгук заметно расслабляется: плечи его опускаются, мышцы словно сдуваются, а начавший снова разрастаться едкий феромон рассеивается. — Я иду в деревню Тэхена, — помедлив, все же решает поделиться Чимин. — А ты иди к Юнги, он введет тебя в курс дела, пойдете в патруль. — В смысле деревню Тэхена? — снова напрягается альфа. — Зачем тебе туда? Что ты собрался сделать с родными Тэхена?! Чимин глубоко вдыхает, пытаясь взять бушующие нервы под контроль. В голове он медленно считает, старается себе напомнить, что Чонгук не всегда такой раздражающий и что сейчас он просто не в себе. — Скажи мне, Чонгук, — вздыхает омега. — Неужели ты встречал лекарей-убийц? Или, может, у тебя вызывают подозрения все врачеватели в целом? Работа у меня такая: подбирать всех слабых и обездоленных, кормить их и на ноги ставить! — раздраженно выплевывает Чимин. — Вот поэтому и иду, еще одного немощного искать себе на голову, — добавляет уже тише. — Не нужно. Я сам его найду и приведу в деревню. — А если он ранен? — складывает руки на груди юноша. — А если болен? Сможешь ему помочь? Найдешь его истекающим кровью, как своего человека, и что будешь делать? Лучше иди-ка ты занимайся тем, что у тебя хорошо получается — проблемами стаи. А я займусь своим делом, врачебным. И в следующий раз лучше не испытывай мое терпение на пустом месте, а будь благодарным! Я это не ради человека делаю, а только ради тебя! Чимин разворачивается на пятках, поправляет наплечную сумку с лекарствами и некоторыми припасами, которую успел прихватить из дома перед собранием. Омега радости на лице Чона не видит, зато прекрасно слышит. — Спасибо, Чимин! Я благодарен тебе, Чимин! Огромное спасибо! Я знал, что ты тоже переживаешь за Тэхена и его семью! — кричит вдогонку альфа. Чимин, не оглядываясь, отвечает бурчанием и звуком, похожим на кошачье шипение.

***

— Так, значит, ты правда подснежник? — рассматривая Тэхена огромными глазами спрашивает крошечный светловолосый омега. — Почему подснежник? — неловко отворачивается от такого пристального взгляда. — Дядя Хосок так сказал. Он вчера вечером приходил к папе и сказал, что дядя Чонгук подснежник в лесу нашел. — Сиен, дядя Хосок имел в виду не цветок, — закатывает глаза альфочка, кажется, Сынгу. — Это значит, что Тэхен очень красивый. Сиен наклоняется еще ближе к сидящему на кровати Тэхену, хлопает своими черными глазками-бусинками. Его крошечные детские губки надулись от известных одному только ему мыслей. У Чимина семья оказалась довольно большой. Когда они с Чонгуком говорили про малышей, Тэхен как-то не отдал себе отчета, что детей несколько. Каково же было его недоумение, когда Юнги привел к нему на порог троих детей. Двое альф, похожих на Юнги и друг друга, как капельки росы, и маленький омежка, с виду хрупкий, словно игрушечный. Тэхен не знал, как вести себя с детьми, как-то не доводилось до этого, зато дети все вполне себе знали. — А мне кажется, он совсем не красивый, — выносит в итоге свой вердикт Сиен. — У тебя волосы, как трава в октябре, — тычет пальчиком на голову Тэхена, — кожа, как кора осины, и глаза как будто вот-вот выпадут. — Сиен! — прикрикивает на брата Чонгу. — Сейчас же извинись! Тэхен просто болеет! Когда ты болеешь, ты… ты вообще! — В жабу превращаешься! — хохочет Сынгу. — Помнишь, когда ты в марте захворал, мокрый весь ходил от температуры, и тогда твои волосы илом речным покрылись! — Не было такого, не было! — обиженно пищит маленький омежка, ухватившись за хвостик золотистых волос. — У меня красивые волосы! А вы… я папе все расскажу! — Нашелся ябеда, — корчит рожицы Сынгу. — Не ябеда! — Папе пожалуешься, так будешь ябедой! Дети начинают кричать и пищать друг на друга, Сынгу порывается догнать Сиена, но маленький омежка визжит и лезет на кровать, хватается за Тэхена и прячется за его спиной. — Тебе нужно за собой ухаживать! — важно наставляет Сиен Тэхена, наконец утихомирившись. — Омега должна быть красивой! Вот мы с папой каждую неделю замачиваем хлеб и ополаскиваем мне потом хлебной водой с крапивой волосы! Поэтому они такие мягкие и шелковистые! — ребенок гладит свои золотистые пряди, доставшиеся ему явно от Чимина. Тэхен отстраненно кивает, а в мыслях поражается до глубины души: как можно еду так бессмысленно тратить?! Да хлеб есть нужно, а не на волосы мазать! В деревне Тэхена никто не говорил о красоте, на нее всем было наплевать. Главное, чтоб люди были здоровыми и крепкими, омега должна была суметь родить ребенка, альфа прокормить семью. А длинные волосы наоборот не жаловали: папа всегда очень коротко стриг Тэхена, все время напоминая, что в волосах могут завестись блохи. — Ты как-то слишком много умничаешь в том, в чем совсем не разбираешься, — фыркает Сынгу. — А вот и разбираюсь! Я омега, кому как не мне разбираться в красоте! Папа говорит, что я очень красивый, — улыбается Сиен. — А может, папа тебе так говорит, чтобы не расстраивать! — дразнится его брат. — К тому же он тоже омега, а разбираться в красоте могут только альфы. Это мы ведь смотрим со стороны и решаем, кто красивый, а кто нет! — довольно подытоживает, скрещивая руки на груди. Сиен явно колеблется. Омежка усиленно думает, жует свою маленькую пухлую губку, а потом наконец выдает: — Ну, хорошо! Ладно! Давайте тогда спросим у Чонгука, он же альфа! Еще можно спросить у отца! — Так у отца ведь есть папа, — возражает Сынгу. — Для него только он теперь самый красивый. — А мне кажется, что Тэхен очень красивый, — совсем тихо, смущенно проговаривает Чонгу, до этого молчавший как рыба. Тэхен удивленно поворачивается на маленького застенчивого альфу. Отчего-то детское признание смущает и омегу тоже. Щеки Кима слегка алеют, а после, не выдержав пристального взгляда будущего альфочки, Тэхен отворачивается обратно на Сиена. — Да ты ничего не понимаешь! — закатывает глаза маленькая да удаленькая копия Чимина. — Посмотри, какие у него страшные руки! Тэхен стыдливо прячет ладони под одеялом. Ему и самому тошно становится при виде грубых, несколько раз обмороженных ладоней. На костяшках кожа была чертовски сухая и загрубевшая — к ней было даже больно прикасаться. — Они стали такими от холода, — протестует Чонгу. — Их нужно всего пару дней помазать кремом, и тогда они станут мягкими. И даже так, руки Тэхена все равно очень красивые. Они маленькие, — улыбается альфочка. — Хочешь, я попрошу папу принести тебе крем? — обращается к Тэхену. — Он делает его сам. — Нет, — поспешно отказывается Ким. — Не нужно. Это ни к чему. Чимин ни за что не даст ему нечто подобное. А если его будут слишком сильно просить, то он явно разозлится на Тэхена. — Фу! У меня скоро уши завянут от ваших разговоров! Что за омежья ерунда! — морщится Сынгу. — Давайте поговорим о чем-то другом. — Я согласен! — охотно кивает Сиен, ведь фокус внимания был теперь смещен на Тэхена. — Давайте! Тэхен, а какая у тебя атма? Юноша удивленно приподнимает брови, даже не обратив внимания на то, как быстро дети перескочили с одной темы на другую. — Что такое атма? — Ну… Это то, что после тебя останется, когда ты умрешь. От сказанных мальчиком слов, брошенных так просто и без всякого страха, Тэхену стало жутко. Мысли о смерти чертовски пугали его, от них становилось дурно, ибо отказываться от всего, что Тэхен уже успел прочувствовать, что успел увидеть, кого успел встретить, пусть это и произошло за жалкую неделю, было тяжело. В голове при мыслях о хорошем сразу же возникал Чонгук — отказываться от него было бы тяжелее всего. Прямо сейчас Тэхен все еще не мог представить, как сложится его судьба в дальнейшем. Как долго он пробудет с Чонгуком? Сможет ли он снова встать на ноги? Расстанется он с Чонгуком навсегда или им еще повезет встретиться? Все эти вопросы всегда жужжали надоедливым роем где-то на подкорке сознания, но Тэхен усердно игнорировал их. Если он не насладится этими счастливыми моментами сейчас, то потом до конца жизни будет жалеть: что мало слушал приятный низкий голос Чонгука, что мало на него смотрел, что слишком мало был с ним рядом. Теперь Тэхен боялся смерти гораздо сильнее прежнего. — У вас такой традиции нет? — догадывается первым Чонгу. Тэхен заторможенно мотает головой. — Наша стая считает, что после смерти душа сначала отправляется на небо, отдыхает, перерождается, а после снова спускается на землю, чтобы прожить жизнь в другом обличье. — Да-да! — подхватывает Сиен. — А в атме, которую мы садим, остается частичка нашей души, чтобы волчок потом смог найти свой дом и прожить еще одну жизнь с родителями! Я хочу себе самую красивую атму. Я уже попросил папу, чтобы, когда я умер, он посадил березку! Березка очень красивая и нежная! У папы Чонгука тоже березка, а я хочу быть, как он! Услышь кто со стороны такие рассказы из уст детей, то сразу бы ужаснулся. Ребенок, жизнь, что только началась, так легко и просто говорил о смерти, самой ужасной составляющей жизни, о ее конце. Этот ребенок совершенно несчастен, раз в таком маленьком возрасте уже раздумывает о кончине. Но Тэхен увидел в этом помимо грусти и самого факта окончания жизни нечто большее, то, что лежало куда глубже. Сиен не боялся смерти, потому что знал: за ней новое начало. — У меня нет атмы, — задумчиво отвечает Тэхен. — Тогда тебе стоит ее поскорее выбрать! — важно кивает Сиен. — А то вдруг скоро умрешь, а без атмы твой волчок не найдет дорогу домой. У Чонгука, вот, сосна, а Сынгу хочет быть каштаном, чтобы много-много каштанов маленьких осенью скидывать на землю. — А кто такой волчок? Сиен долго-долго смотрит на Тэхена, а потом слегка удивленно спрашивает: — Ты что? Совсем глупый? Твой волчок! Никогда бы Тэхен не поверил, не лицезрей он это воочию. То было похоже на сказку или, скорее, ночной кошмар, когда на месте маленького человека внезапно оказался настоящий волк. Хотя не волк, так, еще волчонок.