И в морозном лесу я навеки останусь

Чимин дорогу до человеческой деревни помнил смутно: знал лишь направление и примерное время, которое придется потратить. Когда он был еще совсем малышом, папа однажды привел его на опушку, на которой стояла людская деревня. Еще тогда малыш Пак удивился, как можно жить настолько ущербно. Он видел крупных альф, что тянули плуги на поле, видел работающих по хозяйству омег и совсем маленьких детей, что помогали им. — Почему они так плохо живут? — спросил он у папы. — Такие отвратительные дома, как можно в них жить? — Это сложный вопрос, Чимин-и, — улыбнулся тогда папа. — Людям жить тяжелее, у них все иначе. — Не называй меня так! — как всегда недовольно бурчал омега. — Вон, они тащат на себе эти огромные плуги! Значит, они сильные, просто глупые! — Но ты ведь заметил, как медленно идет человек? Ему не под силу быть и быстрым, и сильным. Да, он может вспахать поле и вырастить на нем урожай, но поймать зайца не сумеет — ему никогда за ним не угнаться. — И в чем смысл? Не понимаю, — скривился Чимин. — Они, получается, ни на что не годны! Папа тогда улыбнулся ласково-ласково, посмотрел вдаль, а взгляд его вновь стал нечитаемым и непонятным Чимину. Сегодня, вспоминая, Пак понимает, что папа в такие моменты думал о чем-то слишком серьезном и непонятном для ребенка. Эти мысли, возможно, великие тайны мироздания, постигнутые взрослым омегой, так и не были переданы его сыну. Зато Чимин прекрасно запомнил сказанные папой в тот день слова. — Даже у маленького червячка, у самого крохотного жучка, сидящего где-то глубоко в земле, есть цель и смысл, Чимин-и. Мы все рождаемся не просто так. У некоторых задача попроще, у других посложнее. И как мы можем рассуждать о чужих задачах, когда чаще всего не в силах понять собственные? — спросил у него с улыбкой папа. — Мы тоже не совершенны, мой милый Чимин-и. Мы можем жить, пока живет лес. А люди способны справляться и сами. Сейчас уже взрослый Чимин может сказать, для чего он родился: чтобы лечить и спасать. А для чего был рожден его папа? Возможно, только для того, чтобы произвести на свет его, другого человека с более сложной целью и смыслом. Ответом на папин вопрос стал вывод Чимина: если ты не понимаешь, в чем смысл этого существа, значит, оно тебя не касается. Чимин не видел смысла в бабочках, которые летали вокруг их деревни каждое лето, и был к ним равнодушен. Но он видел огромную ценность в растениях и цветах, на которые они садились, а потому ухаживал за ними. Выводы Чимина лишь доказывали его сегодняшние мысли: люди и их проблемы не имеют к ним никакого отношения. Однако, что удивительно, ни один из папиных выводов не оказался верен, ибо лес все еще жил, а папа нет, как и люди, что должны были справляться и без него. Погруженный в воспоминания о детстве, Чимин не сразу замечает, как добирается до окраины леса. Лес заканчивается слишком резко, разом за ним следует обрыв — песок осыпался за долгие годы, превратившись в такую крутую горку. А дальше одно лишь безжизненное снежное поле с парочкой бедных домиков, что торчали из земли, как обуглившиеся ветки. Деревня выглядит еще беднее, чем прежде. Разве здесь хоть кто-то может жить? Но тот человек как-то жил, напоминает себе Чимин. Дым не идет сизой поволокой ни из одной трубы, забор почти везде поваленный или сгнивший, а сами дома, кажется, вот-вот развалятся. Похоже, что деревня вымирает. Чимин как-то слышал от охотников, которым довелось проходить мимо, что люди оставили деревню. Однако омега даже и предположить не мог, что кто-то решит остаться. Почему Тэхен остался? Как найти того самого дедушку Чимин не имеет ни малейшего понятия. Обойти все дома, начиная с крайнего, казалось самым очевидным вариантом. Дверь первого же дома отпираться не хочет, примерзла она что ли, но силы Чимина, крепкого оборотня, пускай и омеги, хватит на любую преграду. Как и любой человеческий домишко, изнутри он обставлен скудно, добра здесь нет никакого. На одной из стен прибиты худо-бедно полочки, заваленные всяким хламом, такой же хлам лежал на скамейке и в углу. Эпицентром здания была большая печь, и наваленные на нее сбоку подушки, одеяла и прочие лохмотья. Чимин озирается по сторонам, пытаясь найти хоть одну живую душу: дом не выглядит заброшенным. — Тэхен? — раздается жалобный вопрос из-под горы одеял. — Ты пришел домой? Чимин аккуратно прикрывает за собой дверь, выдыхая изо рта едва заметное облачко пара — печь не топилась явно давно. Омега проходит в дом, сам весь подбирается и прижимает руки поближе к телу, мнет поясок своей сумки. — Ты не Тэхен, — делает вывод уже показавшаяся на свет седая голова. — Где Тэхен? — Ты дед Тэхена? — уточняет Чимин, оглядывая старика, а в мыслях уже отмечает: бледный, трясется, руками двигает плохо. — Где Тэхен? — повторяет человек, но на Чимина почти не смотрит, вертит головой, оглядывая дом, будто новорожденный слепой котенок. — Мда, действительно, — закатывает глаза Пак, — и кого я пытаюсь спрашивать? Дедуля, ты есть хочешь? У меня мясо есть. Услышав слово «мясо» старик встрепенулся, раскрыл глаза шире и активно закивал. Он даже попытался было встать с печи, но Чимин подошел к нему первее и дал вяленое мясо прямо так в руки. Как и Тэхен, дед был, очевидно, худой и давно голодающий. — Где у вас лежат сухие дрова? — спрашивает омега, окинув глазами весь дом. — Ты почему печку-то не топил? Старик на вопросы не реагирует, активно жует мясо, приковав к нему все свое внимание. Он вцепился в сухие ломти тонкими цепкими пальцами, запихивал в рот, едва ли успевая что-либо прожевать. Похоже, все эти дни, что человек Чонгука был в деревне, дед ничего не ел. Удивительно, что ослабленное старческое тело вообще в состоянии переживать такие периоды без пищи, в холоде. Как долго эти люди находятся на краю жизни и смерти, балансируют на этом обрыве, когда ветер ледяной зимы так и пытается скинуть их вниз? Для чего вообще продолжать им жить? Почему не умертвить себя самому? Зачем ждать, пока это сделает за тебя холод, голод или дикий зверь? Разве этот старик счастлив? Разве его немощность, что дошла до такой стадии, что он не может сам растопить печь, можно назвать жизнью? У него больше не будет счастья, думает Чимин. Каждый день добавляет лишь новых страданий, избавиться от которых невозможно. Разве не лучше будет не допустить этих страданий вовсе? — Почему ты остановился? — спрашивает омега, когда старик прекратил есть и протянул почти половину ломтей мяса. — Ешь, я дважды не предлагаю. Сейчас как заберу и не дам больше! — припугивает Чимин. — Тэхену… Это Тэхену… Он тоже хочет кушать. Глаза Чимина натягиваются на лоб. — Здесь нет Тэхена, — напоминает лекарь. — Ешь. — Тэхен мало кушает. Ему все время болит живот. Он мне дает кушать, а сам пьет горячую воду, но живот все равно болит. Мясо очень вкусное, я хочу, чтобы Тэхен его попробовал. Он любит мясо. Чимин не понимает. Чимину не верится, что почти умирающий от голода человек способен отказаться от пищи. — Если ты не съешь все, то умрешь от голода, — спокойным собранным голосом сообщает Пак. — Нет, — мотает головой старик, не слушая, — это Тэхену. — Ему этого не хватит. Он все равно умрет, — жестоко отрезает Чимин. Дедушка замолкает, его взгляд тускнеет, а сам он весь будто становится меньше. Старик очень долго молчит, пока Чимин смотрит на него в упор, наблюдает за реакцией, которую предугадать не может. Почему эти люди… не такие, как все? Почему они отличаются, почему действуют вопреки логике. И главное, почему они заставляют других идти против своих принципов? — Отдай Тэхену, — все равно не изменяет решения человек. — От дедушки. Скажи, что от дедушки, — горестно вздыхает он. — Ему ножка болит, да? Он часто плачет по ночам, когда она сильно болит. И как после такого Чимин может оставить этого старика? Это ж взять грех на душу, оставить его на верную смерть. Лучше б он не совался сюда вовсе и к Тэхену этому не подходил, тогда б никаких грехов и в помине не было. Жалко ли ему этого дряхлого дедулю? Вполне возможно, думает Чимин. Жалко ли ему было маленького окровавленного человека, больше похожего на куклу, нежели на живое существо? Допустим, было. Да, они могут помочь им обоим. Им несложно поделиться едой, вылечить, всей стаей построить им дом. И, наверное, даже потом кормить их едой стаи, раз уж люди такие хлипкие и не в состоянии нормально охотиться. Но если спасти так десять человек? А если всю деревню? Прокормить всю человеческую деревню они уже не смогут. Но взяв ответственность однажды, твое сердце больше не позволит отвернуться от попавшего в беду. Чем он отличается от того, кого ты спас в прошлый раз? Чем не заслужил спасение тоже? Но всех спасти невозможно. И Чимин не приверженец идеи, что нужно спасать хоть кого-то в таком случае. А в ситуации Тэхена все может обернуться так, что умолять о помощи придется ему, оставшемуся без альфы, без дома и с голодными детьми на руках. Кто его спасет потом? Чимин Намджуну доверяет. Он на него полагается, ибо в вожаке своем уверен. Но все чаще в сердце пытается взойти семя сомнения: а что, если Намджун тоже мог ошибиться? В конце концов, их вожак всего лишь такой же волк, рано или поздно он оступится. Не наступил ли этот момент сейчас? — С Тэхеном все в порядке, — успокаивает Пак. — Он жив, его накормили. Сейчас он в безопасности. — Правда? — с неверием глядит на омегу старик. — Все правда хорошо? Значит, Тэхену больше не болит ножка? Откуда дед знает о том, что Тэхен был ранен? Какая-то часть травм была нанесена ранее? Почему Чонгук это скрыл? Или же он не знал сам? — Больше болеть не будет, — уклончиво отвечает Пак. — Ладно, похоже, надо тебя немного отогреть, а после пойдем. — Куда пойдем? — К Тэхену. Отведу тебя в нашу деревню. — Я не пойду, — качает головой дедушка. Чимин, что уже был у двери, резко оторопел. — Что это значит? — недоумевает он. — Мы идем к Тэхену. Ты же хочешь его увидеть? — Мне нельзя гулять без Тэхена. Он сказал мне не выходить из дома одному, — кутается обратно в одеяла старик. — Да ты же не один будешь, а со мной! — не выдерживает Пак. — Без Тэхена, значит, один, — недовольно бурчит старик. — Я пойду только с ним. — Аргх, прекрасно! Просто отлично! — разводит руками Чимин. — Ну и оставайся здесь! Жди своего Тэхена! Лекарь раздраженно хлопает дверью, выходя на мороз и хрустящий снег. Вот же ж дед упрямец! И главное, что-то подсказывает Чимину, что Тэхен такой же! Естественно, просто уйти он теперь не может. Раздраженно бурча, Чимин бродит около деревни, заходит кое-где на опушку леса и собирает везде опавшие ветки. Можно было, конечно, не заморачиваться и срубить все дерево сразу, вот только Чимин не был к этому готов — не взял с собой ни одного инструмента. В дом омега возвращается в немой тишине, старику больше ни слова не говорит, да и тот, надувшись, помалкивает, а глазки-то бегают за Чимином, следят за каждым его шагом. Пак затапливает печь, раздувает огонек и дожидается, пока тепло не начинает прогревать дом. Дедушка жмется поближе к печке, греет об нее руки-ноги и спину. — Смотри сюда, — зовет его Чимин. — Вот здесь лежат дрова для растопки, — сваливает все собранные палки и хворост в кучу посередине дома. — Когда станет холодно, положи немного в печь, но не все! И следи за огнем, а то насмерть замерзнешь! — пугает его омега. — Я потом еще дров принесу. Ты все понял? Дедушка утвердительно кивает. — Все, сиди здесь. Жди меня, — уходя, бросает Пак. Чимин и так изрядно задержался в этом богом забытом месте, а потому хотел вернуться домой как можно быстрее — стоять одному посреди всей этой белоснежной пустоты было… жутко. Отвернувшись в сторону леса, спиной он будто словил чужой взгляд и съежился. Здесь точно… больше никого нет? Почему Чимину кажется, что за ним кто-то наблюдает? В последний момент Чимин все же останавливается, разворачивается лицом к заброшенным домикам и далеким горам за ними и в сомнении закусывает губу. Ничего же не случится, если он проверит? Всего-навсего посмотрит, есть ли в деревне кто-то еще. Он ведь волк, в конце-концов, какая опасность может ему угрожать? Возвращаться на заваленную снегом тропинку не хочется. Чимин в самом начале, около дома Тэхена, ее протоптал, а дальше снег лежал совершенно не тронутый. Возле ближайшего дома из-под снега торчат колышки забора, явно сгнившего и пришедшего в негодность. Недалеко от крыльца стоит лавочка, очевидно, примерно одного возраста с забором. Похоже, что еще несколько лет назад об этом доме заботились. Где же теперь его хозяева? Скрипучая дверь поддается на удивление легко, Чимин входит без стука. — Есть кто живой? — осторожно спрашивает он у дома. — Отзовись! — Отзываюсь, — раздается скрипучий голос в ответ. — Где же мне быть, как не у себя дома? Дом был погружен в холодный полумрак. Прищурившись, у единственного узенького окна, что совсем не освещал пространство, Чимин замечает сгорбившегося в три погибели старика. Пожилой омега совсем не глядел на гостя, взгляд его был направлен в крошечную глиняную чашечку. Старик крутил ее дряхлыми руками так, словно в чашке что-то было. — Кто вы такой? — с подозрением спрашивает Чимин, проходя внутрь. — А ты? Разве тебе недостаточно одного лишь взгляда на меня, чтобы это понять? — сухо отзывается старик, так и не подняв глаза. — Я могу быть кем угодно: для кого-то другом, врагом или просто незнакомцем. Но в первую очередь мы все обычные люди, всего лишь смертные. Чимин снова подозрительно осматривает старика и подходит еще чуть ближе. — Где все остальные люди? Почему деревня опустела? — Зима слишком долго звала к себе в гости смерть, и люди решили убежать. — А вы почему остались? Старик поднимает узкие глаза на Чимина. — Потому что от смерти убежать невозможно, ровно как и догнать жизнь. Она летит вперед с огромной скоростью, и чем ты дальше от нее, тем слабее и дряхлее, тем быстрее тебя нагоняет смерть. — Но некоторые умирают молодыми, — не соглашается Чимин, а в его голове как раз всплывает образ Тэхена. — И что? Умер? — О чем вы говорите? — омегу застают врасплох этим непонятным вопросом. — Умер тот молодой? — громче переспрашивает старик, а взгляд его душу пронзает. Чимина пронизывает дрожь. Да кто же такой этот старик? Что он знает? Однако оба вопроса застревают комком в горле, ибо, кажется, и о них этот загадочный человек догадывается, мысли читает. Он не ответит, понимает Чимин. — Не умер, — скомкано выдавливает из себя лекарь. — Я спас его. — Смерть нетерпеливая, часто расставляет ловушки, — хмыкает старик, — хочет пораньше встретиться. Иногда таких удается спасти. — Почему вы сидите здесь один? — переводит тему Чимин, ибо от разговоров о смерти по спине бегут непрекращающиеся мурашки. — Вы голодны? Здесь вдобавок холодно, — добавляет омега, растирая коченеющие ладони. — Какая разница на холод или голод, если в конце их не будет. Не будет ничего, кроме тишины и покоя. Старик поднимает дряхлыми руками вверх глиняную кружечку, Чимин глядит на остатки чая в ней, и в воздухе встает немой вопрос. — Ромашка, — поясняет старик, — природа. Она все знает, все рассказать может, только спрашивать нужно правильно. Смерть показывает. Чимин опять приглядывается к тому, что лежит на дне кружки, но, кроме хаотично разбросанных мокрых чаинок, ему не открывается ровным счетом ничего. — Вот, гляди, — тычет сухим пальцем с отросшим ногтем старик, — чаинка в центре маленькая-маленькая, а к ней огромная лапища тянется, забрать ее хочет. Скоро смерть меня навестит, скоро уже заберет. — Вы, если думать будете так часто про нее, — хмурится Чимин, — то и впрямь быстрей помрете. Это я вам как лекарь говорю. — Лекарь, лекарь, да что ж ты в этой жизни знаешь-то. Так, мелочи жизненного пути. А я стою уже далеко, я вижу всю жизнь разом, мою, уходящую. Грустно, когда ее секреты можешь увидеть только так, издалека. Старик встряхивает кружку снова, и чаинки барахтаются в ней, смешиваются в хаотичном танце, а когда остатки воды успокаиваются, постепенно оседают на дно, открывают двум людям новую картину. — Тебя тоже смерть поджидает, — равнодушно сообщает старик. — Но лапищи ее схватить не могут, ибо не принадлежишь ты ей пока, — указывает на расстояние между чаинками. — Что это значит? Я умру или нет? — и пускай Чимин в это совершенно не верит, но спросить все же должен. — Этого никто не знает. Природа показывает то, чему суждено случиться — встрече со смертью. А исход этого события уже зависит от тебя. Может, умрешь, может, оставишь ее ни с чем. Может, обманешь, и заберет она тогда чужую душу. Несмотря на то что старик говорил складно и разумно, выходил все равно откровеннейший бред. Надо быть абсолютно сумасшедшим, чтобы верить тому, как чаинки в кружке легли. Вот Чимин сейчас снова потрясет или вообще разобьет эту дурацкую чашку, и что тогда скажут ему чертовы чаинки? Ничего, ибо это полная ересь. Именно это он и сообщил старику. — Не верь, — спокойно пожимает плечами старик. — Лучше иди домой, тебя там заждались. А ведь и правда. Сколько часов назад он ушел из деревни? Пригнувшись, Чимин отыскал в окне бледный-бледный солнечный диск, что быстро катился за горы — похоже, времени прошло много. — Тогда… я ухожу? — говорит как-то неуверенно, ибо по спине все еще ползет странное пугающее ощущение. Старик снова поднимает на омегу глубокие глаза. — Уходи. И не возвращайся сюда больше. Тебе здесь не место. Отчего-то последняя фраза, послужившая прощанием, звучала отнюдь не грубо. Его не прогоняли. Его предостерегали. По лесу Чимин шел уже в темноте. Омега не боялся деревьев и кустарников, ровно как и ухающих где-то на верхушках сосен сов. Однако он несколько раз оборачивался на едва различимую в темноте безжизненную деревушку и не мог унять беспокойство. И это скребущее где-то за ребрами чувство не исчезло, когда одинокие домики потерялись из виду за забором мощных сосновых стволов. Что-то было не так. Чимин все сильнее чувствовал приближающуюся беду.

***

Чонгук возвращается в стаю затемно. Весь день они с Юнги и еще парочкой надежных охотников продумывали план ежедневных маршрутов и графики патрулей. Сложности обнаружить врага на территории не было, зато определить, был ли он здесь ранее, оставил ли после себя что-то — это было серьезной проблемой. По каждой части маршрута с ними ходил Хосок, учил своим методам и приемам, что выходили за грань понимания обычного волка. Чонгук до сих пор не уверен, сумеет ли он взять настолько тонкий след, заметить по неправильно лежащей шишке прошедшего рядом врага. Хосок был одарен талантом от природы. Тренировкой никогда не достичь природного чуда. Когда поселение уже угадывалось среди еловых лап благодаря факелам-светлячкам, Чонгук натыкается на возвращающегося Чимина и сразу же заваливает того вопросами. — Успокойся, — сразу же выставляет руки вперед омега. — Все с ним нормально, живехонький, целенький. — Почему ты не привел его в деревню, Чимин? — строго спрашивает альфа. — Да я бы с радостью, вот только этот дурень идти отказался! — вспыхивает лекарь. — Я его накормил, рассказал про Тэхена, обогрел весь дом, говорю, мол, пойдем, а он, значит, нет, не пойду и все! Вот и остался ждать Тэхена, а я ушел. — И как мы приведем к нему Тэхена? Мы не будем травмировать его такой долгой дорогой, — сразу же предупреждает мужчина. — Ну, я бы предложил силой притащить деда, — пожимает плечами Чимин. — Думаю, тебе и спрашивать его не нужно, он такой же костлявый, как твой человек. Что ты так смотришь на меня?! — восклицает омега. Волки входят в пределы поселения. Здесь даже на улице ощутимо теплее, особенно по ночам, когда они зажигают огни. Эту систему придумал Намджун: возле всех домов и вокруг всех тропинок волки вбили в землю колышки, к которым крепили факелы. Факелы прятали в коробочки с отверстиями, чтобы даже под снегопадом или сильным ветром деревня не погружалась в темноту. И чем дольше горели факелы, тем сильнее они нагревали все вокруг. Чимин садится у одного из них на корточки, тянет закоченевшие руки к огоньку, подставляет то одной стороной, то второй, разминая заледеневшие пальцы. В воздухе витает аромат наваристого бульона, от которого пустой желудок сжимается в спазме, — кажется, семьи стаи собрались и решили все вместе приготовить суп. У Чонгука на лице мелькает мягкая улыбка. Ему нравится, когда семьи сплочаются, становятся ближе и получают удовольствие, занимаясь вместе такими мелочами. Готовить обеды и ужины на всю стаю было, своего рода, традицией. Чаще всего готовили суп: тащили огромный железный котел, достояние стаи, из погребов доставали мясо и птицу, овощи, домашние специи и, перекидываясь смешками и улыбками, между делом готовили. И каждый раз этот суп на вкус выходил новым, но все равно чертовски вкусным. А потом они все вместе ели, и аромат шел из деревянных чашек просто неописуемый. Оборотни не могли выбрать, что же им делать: есть теплый ужин, рассказывать очередную историю о своих приключениях или же валиться с ног от хохота. Чонгук безумно любил такие вечера, когда вокруг стоял холод, а им было тепло. После ужина котел снимали с костра, и выпущенный на свободу огонь резвился во всю свою мощь, мог достигать роста Чона. Огонь плясал в пламенном танце, пытаясь сорваться, выпрыгнуть из оков кострища, хотя бы отпугнуть, вот только бесстрашные волки и не такое видали на своей памяти. Тогда огню только и оставалось, что рычать да плеваться на хозяев подобно цепному псу. Чонгуку нравилась темнота, что была вокруг них, и освещаемые огнем лица. Они сидели всей стаей вокруг костра, рассматривали лица друг друга с бегающими по ним тенями и наслаждались жизнью. И было абсолютно плевать, что находится вокруг в темноте, ты ее не боялся и смотрел только вперед, на свою стаю, свою семью. Темноту ты лишь слушал краем уха, в перерывах между историями. В темноте, если напрячься, можно было найти, где прятался шум ветра — в высоких кронах сосен, где хрустели сухими ветками редкие звери — на занесенных снегом тропах, где сонно чирикали птички — в своих глубоких теплых дуплах. Темнота была оберегающим, укрывающим барьером, а не опасностью. Она была покрывалом, что невесомо опускалось на их плечи в такие вечера. Иногда перед ней можно было проводить закат, иногда, как сегодня, увидеть на небе звезды. А когда заканчивались новости и истории, и кто-то из омег заводил песню, темнота клонила ко сну. В детстве Чонгуку очень нравились омежьи хоры. Он часто засыпал на лавочке под колыбельные, песни о зиме, урожае, пока папа ласково гладил его по спине. На морозном воздухе особенно вкусно спалось, если ночь была тихой и светлой. Чонгук мог долго-долго рассматривать звезды, глазами проводить между ними линии, объединяя их в фигуру, или же искать пухлые снежные тучи, что на ночном небе именно зимой приобретали необычный серовато-фиолетовый цвет. В конце концов, однородные омежьи запевы вкупе со свежим воздухом окончательно отдавали Чонгука сну. Чонгуку часто хочется вернуться в то время, всего на денечек, хотя бы на один вечер или, пускай, час. Увидеть папу, полежать у него на коленях, снова посчитать все звезды, нежась в ласковых родительских руках. Чонгук был бы счастлив, услышав его голос всего еще один раз. Но это не единственное, что может сделать его счастливым. Есть кое-что в настоящем, что заставляет чувствовать себя живым. У Тэхена голос не такой, как у всех этих омег. У него он мягче и тише. И пускай он не впишется во всеобщий хор, но место у костра ему точно найдется. Чонгук хочет посадить Тэхена, укутанного в самые теплые одежды, между своими братьями, вручить ему самую большую и самую вкусную тарелку супа, чтобы он ел, набирал вес и улыбался. Чонгук бы обязательно подложил под его попу подушку или одеяло, а еще лучше усадил бы к себе на колени, чтобы не застудил себе ничего и не замерз. Уже сейчас альфа может представить, каким нелепым и смешным этот худенький омега был бы в теплых шерстяных штанах, пухлой шубе и огромной чонгуковой шапке. Он бы веселился не прекращая, забывал даже про суп, а Чонгук бы обнимал его за талию и постоянно напоминал на ушко, чтобы кушал. А в конце ночных посиделок, возможно, даже ближе к рассвету, Тэхен бы уже уснул у него на руках. Остаток ночи он бы досыпал уже дома, под теплым одеялом рядом с горячим телом своего альфы и румяными, покусанными морозом щеками. Чонгука счастливым сделают не воспоминания, а чужое счастье. Он будет рад куда больше дать пережить все эти моменты самому любимому и дорогому человеку, нежели вспомнить их в одиночестве. Тэхен. Его альфа хочет к Тэхену. Чонгук отворачивается от гудящего веселья, смотрит на крыльцо родного дома. Его там ждут. Там маленький человечек сидит с его сердцем в руках. — Возможно, пока что нам придется сконцентрироваться на лечении твоего человека, — недовольно вздыхает Чимин, поднимаясь на ноги. — Раз уж ты насильственных методов не приемлешь. — Тэхену лучше подать все это в форме… — В форме того, что мы с дедушкой договорились ждать его выздоровления, а до этого я буду его навещать, — заканчивает за Чона Чимин. — А теперь я ухожу, а то у меня уже в печенках сидят все ваши проблемы. У меня тоже семья есть, альфа, я и с ними хочу время проводить. — Конечно, Чимин. Спасибо тебе еще раз. Я у тебя в бесконечном долгу, — улыбаясь, напоминает мужчина. — Ты всецело откупишься, если летом женишься на нормальном омеге и сделаешь ему малышей-волчат. Чонгук хмурится, но Чимину-забияке спровоцировать его на очередную перепалку не удается: альфа и сам хочет домой, к своей маленькой семье. — Папочка! — раздается визг на всю снежную поляну. — Папочка, ты вернулся! Чимин не успевает оглянуться, как ему в руки запрыгивает маленький светлый комочек и обвивает его всеми конечностями. — Сиен! Красавица моя, — голос Чимина мгновенно теплеет, а сам омега нежно прижимается к пушистой детской макушке. — Я так скучал по тебе, мой малыш. Тебе было грустно без папы? — Да, — коротко хнычет в ответ ребенок и еще сильнее жмется к родителю, носом пытается дотянуться до шеи и спрятаться там. — Тэхен, конечно, смешной, но я так ждал папочку. Пошли, скорее, пошли домой! Сегодня я хочу спать с тобой! — Как скажешь, мой маленький, — Чимин удобнее устраивает ребенка на своих руках, целует в холодный лобик. — Отец растопит нам баню, помоем тебя, согреем, вон, как околел на улице. Хочешь, я заплету тебе сегодня новую прическу? Я сегодня, пока был не в деревне, придумал. — Хочу! — энергично кивает омежка. — А почему ты уходил? — Позже расскажу тебе, мой хороший. Ох, как же я тебя люблю! Рядом с детьми Чимин всегда преображается. Для Чонгука остается загадкой, как меняет природа омег после рождения малышей. К ним не спеша подходят и старшие сыновья Пака, к папе тоже жмутся, но более неловко, так много внимания не просят, все же «взрослые» уже и альфы, вдобавок. — Папа, — тихо зовет Чимина Чонгу, — нам нужно тебе кое-что рассказать. И дяде Чонгуку тоже. — Что-то произошло? — получив кивок, Чимин обреченно вздыхает. — И это что-то не подождет до завтра? — Боюсь, что это нельзя откладывать, — серьезно отвечает альфа. — Когда мы были с Тэхеном… Чонгук в ту же секунду весь напрягается, а его феромон неконтролируемо густеет и начинает отдавать горчинкой. Дети пугливо вжимают плечи. — Сиен обратился волком, и… — Я не виноват! — тут же пугливо отзывается малыш. — Тише, мой хороший, тебя и не обвиняют, — с любовью гладит ребенка по спине Пак. — Продолжай, Чонгу. Что он сделал? Он попытался причинить вам боль? — хмурится лекарь. — Нет! — слишком резко отвечает ребенок. — Совсем нет! Тэхен наоборот… он, кажется, испугался. Он… Он отполз в самый угол, и смотрел… так, будто мы монстры. — Где Тэхен сейчас? С ним все хорошо? Он же не убежал? — накидывает в волнении за человека вопрос за вопросом Чон. — Чонгук, как ты себе это представляешь? — закатывает глаза Чимин. — Он физически не может никуда от тебя убежать с такими ранами. Разве что уползти. — Почему Тэхен так на нас смотрел? — снова обращается Чонгу. — Мы его чем-то обидели? Мы можем извиниться! Чонгук тяжело вздыхает. Он понимает этот взгляд. Вина. Чонгу чувствует вину за произошедшее, ровно как и он сам. И как объяснить маленькому ребенку такие сложные вещи, которые Чонгук пока не в состоянии понять сам? — Вы его не обидели, — грустно улыбается Чон, — но Тэхена обидели другие волки. Они напали на него, и теперь человечек боится всех оборотней. — Так у него нет волчка внутри? — удивляется Сиен. Чонгук отрицательно качает головой. — Так он, выходит, калека с рождения? — делает вывод омежка. — Сиен! — раздраженно рыкает Чонгу. — Нет! Тэхен просто другой! И поэтому мы должны о нем заботиться и защищать! — Верно, — треплет альфочку по волосам Чонгук. — Ты все правильно понимаешь. Теперь я защищаю его. — Ты даешь ему своего волка? — хлопает глазами Сынгу. Чонгук и Чимин негласно обмениваются взглядами. Маленький альфа даже не понимает, насколько пошлую вещь он произнес вслух. Возможно, в иной ситуации Чонгук бы сразу представил, как Тэхен просит его волка, но сейчас обстоятельства не позволяли воображать пошлости. Особенно с этой хрупкой омегой, которую нужно защищать и любить, а не… — Не совсем так, Сынгу, — отвечает за мужчину Чимин. — Чонгук вам все позже объяснит и расскажет, а сейчас ему нужно идти. — К Тэхену? Я тоже хочу пойти! — настаивает Чонгу. — Я тоже могу давать ему своего волка и защищать! — Нет, Чонгу, сейчас пойти нельзя. Потом вы все еще раз встретитесь с Тэхеном, — Чимин обещает нехотя, ему явно не по нраву, что дети успели привязаться к человеку всего за один день. — А ты не стой столбом, а иди, — тыкает он Чонгуку. Альфа кивает, поспешно прощается и быстрыми шагами направляется к дому. Ему действительно нужно поторопиться и увидеть Тэхена. Они должны поговорить. Чонгук не должен допустить того, чтобы Тэхен начал его бояться. У них только стало все налаживаться. Тэхен ведь только начал ему доверять. В доме альфы тепло и темно, омега не зажег ни одной свечи. Чонгук знает, что Тэхен сидит в спальне, он буквально слышит, как рвано вздохнул омега, услышав скрип входной двери, как забилось его сердце чаще, а кровь хлынула по венам быстрее. — Тэхен, — Чонгук не пытается скрываться. — Я могу войти? — Это твой дом, Чонгук, конечно, ты можешь быть здесь. — Мне не нравится эта формулировка. Тебе не будет страшно, если я зайду? В комнате воцаряется молчание. Через какое-то время, словно он все это время пребывал в глубоком сомнении, Тэхен наконец тихо отвечает: — Не будет. Чонгук находит его завернувшимся в одеяло в самом дальнем углу кровати. Человечек прижимался спиной к стене, из-под одеяла, натянутого аж до подбородка, выглядывали только глаза. — Нам нужно о многом с тобой поговорить, человечек. — А ты собирался говорить? — резко бросает омега. — Собирался. Но позже, — честно признается мужчина. — Я не хотел давить на тебя этой информацией сразу после всего случившегося. Я полагал, что будет лучше рассказать тебе правду после твоего выздоровления, когда ты окончательно здесь освоишься и станешь частью нашей стаи. Мне жаль, человечек, что я обманул твое доверие. — Я не злюсь на тебя, Чонгук, — поразмыслив, тихо сообщает Тэхен. — И наверное, не так и важно, кто ты такой, ведь я… — он запинается, словно не может подобрать слова или боится произнести что-то конкретное, — я… успел узнать тебя настоящего и… — тяжело вздыхает, — я не знаю, как описать то, что я чувствую, прости. Я хочу сказать, что даже после того, как я узнал правду, я все равно хочу быть рядом с тобой, как и раньше. И я не хочу, чтобы ты теперь вел себя как-то иначе рядом со мной. Хочу, чтобы все было, как и прежде, — в его голосе проскальзывает жалость. — Но теперь я понимаю, почему Чимин ко мне плохо относится. И почему вы называете себя стаей. И то, почему я никогда раньше не слышал о вашем поселении. Я теперь слишком многое понимаю. — Надеюсь, и то, почему я могу о тебе позаботиться? — уточняет Чонгук. Тэхен с удивлением поднимает на альфу глаза, силится найти его лицо в темноте. — Я думал не об этом… — со стеснением все же отвечает он. — Чонгук, скажи, ты ведь был тем волком? Альфа кивает. — Ты ведь не чувствуешь себя обязанным из-за моих действий? — Господи, Тэхен, конечно, нет! Я спас тебя, потому… потому… черт, да почему нужна причина? Разве ты бы прошел мимо умирающего человека?! Ты заботился обо мне, кормил, когда я был ранен, и все дело в том, что мы с тобой одинаковые! Я не могу жить с чистой совестью, зная, что где-то рядом голодаешь ты, где-то рядом ты борешься за жизнь, пытаешься себя защитить! Как я могу быть спокоен, когда я знаю, что тебе где-то угрожает опасность? А потом… потом, когда я тебя спас, услышал твой голос в первый раз, узнал твое имя, твое прошлое, запомнил, как хорошо ты выглядишь сытым, лежащим у меня в кровати, находящимся в безопасности… Я не хочу терять это, Тэхен. Я не хочу терять тебя, человечек. Мне никогда раньше не было так хорошо. Я каждую минуту думаю о тебе. — Я, — Чонгук прекрасно видит, как краснеет омега, — я тоже, Чонгук. Мне не хватает слов, чтобы рассказать то, что сейчас творится у меня в голове, но все это… хорошее. И я хочу, чтобы я чувствовал это не один. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Но как я могу это сделать? Я ведь теперь уже ничего не могу… — он поджимает губы с болью. — Они лишили меня всего… Чонгуку защемило сердце. Тэхен выглядел еще более раздавленным и несчастным, нежели в тот роковой день. И сегодня его тело терзала не физическая, а душевная боль. Он был похож на куклу, аккуратно вырезанную мастером игрушку, но уже брошенную и покрытую трещинами. — Мне было легче думать, что это сделали дикие звери, — тихонько продолжает Тэхен, опустив глаза вниз. — Легче было думать, что они делали из-за инстинктов, может, голода… А теперь я знаю, что они осознавали все, что делают. Они ведь тоже отчасти люди, а значит, понимали, что мне больно… Я просто хочу знать… За что? Что такого я сделал? Чем я заслужил такое наказание от них? Он плачет. Чонгук почувствовал проступивший запах соли. — И ведь теперь у меня не осталось ничего. Я до конца жизни буду калекой, я уже даже не полноценный человек. Да, я понимаю, что мне оставалось немного, но… я ведь тоже хотел жить. И это… — всхлипывает омега, — это было очень больно. Мне никогда в жизни не было так больно, Чонгук. Скажи мне, я сделал что-то не так? Почему вы так поступили со мной? О, нет. Нет-нет-нет! Чонгук в одну секунду подлетает к омеге, на лицо которого смотреть не может, ибо тут же утопится в этой боли. Он опускается перед крохотным человечком на колени, только перед ним готов преклониться, только в его власть готов отдаться, только для него сделать все что угодно, наплевав на правила и нормы. — Это моя вина, Тэхен. Они пришли за мной. Они должны были убить меня. Ты пострадал из-за моих ошибок, — он слышит, как Ким начинает возражать. — Это я должен был получить всю эту боль. Я должен был умереть, Тэхен. — Не… не надо, Чонгук. Лучше такой исход, чем твоя смерть. Лучше я навсегда останусь бесполезным, чем ты умрешь. — Мне уже не исправить совершенного, человечек. И я понимаю, что после такого мне трудно доверять, но я сделаю все возможное, я посвящу всю оставшуюся жизнь твоей защите. — Это неправильно, Чонгук. Так не должно быть. Это уже не спасение. — А кто сказал, что я хотел только спасти тебя? Мне уже мало этого, человечек. Я хочу заботиться о тебе. Я хочу показывать всем, что забочусь. Хочу, чтобы все знали, что ты… — «мой» так и остается не озвученным. — Хочу, чтобы ты был моей семьей. — Не нужно стоять передо мной на коленях, — сконфуженно отвечает омега, — мне не нравится. Лучше сядь рядом… Чонгук слушается, садится рядом, так, что их ноги и плечи соприкасаются, не сдерживается и тянется за ладонью человека под одеяло. — Не надо… — забирает руку и прижимает к груди. — Они некрасивые. Я не хочу, чтобы ты видел это… — Кто тебе такое сказал? — расширяет глаза от удивления альфа. — У тебя прелестные ладошки, человечек! Прошу, разреши. — Сиен сказал… Они у меня грубые. — Но они у тебя такие крохотные! Они чудесны! Ты весь чудесен, Тэхен! Я еще не встречал такой красивой омеги, человечек! Я не могу перестать на тебя смотреть. Я всегда голоден. Мои глаза голодны, человечек. Им нужно видеть тебя. Чонгук опять забирает руку омеги, накрывает ее своей второй рукой, будто бы согревая. Он с лаской оглаживает каждый пальчик, проводит по коже, внимательно рассматривая. — У тебя есть ранки, — видит альфа. — Мы их вылечим. А потом я подарю тебе варежки, чтобы они больше не мерзли и не травмировались от ветра. — Варежки, — шмыгает носом Тэхен, — у меня никогда не было варежек. Спасибо… Никто никогда не дарил мне ничего. — Я подарю тебе все, чего пожелает твоя душа, — шепчет Чонгук, наклоняясь близко-близко к лицу человека. — Всего себя отдам, если нужен тебе. — Нужен, — выдыхает омега и тянется руками к шее Чонгука, обнимает его неуверенно. — Но я тоже хочу отдавать. Я ведь могу… хоть что-нибудь для тебя сделать? — спрашивает он с надеждой. Чонгук аккуратно подхватывает Тэхена за тощие бедра, усаживает к себе на колени, притягивает ближе, сжав в руках узкую омежью талию. — Прими мой запах, Тэхен. У нас в стае, когда омега принимает ухаживания альфы, она разрешает себя пометить. — Я не совсем понимаю, что это означает. Но я сделаю это. — Умница, — довольно шепчет Чонгук, губами касаясь ушка Тэхена, получает на это вздрог. — Тебе делать ничего не нужно. Я сделаю все сам. Просто позволь себя обнюхать. Позволь альфе к тебе прикоснуться. — Я должен буду узнать о ваших традициях больше… позже. — Да, позже, человечек, — урчит альфа. Чонгук опускает одну руку под ягодицы Кима, удобнее перехватывает его, второй же рукой берется за шею, чуть отводит голову омеги вбок. Тэхенову запаховую жилу он видит сразу. Она чуть выпирает на шее, тонкая-тонкая, слегка подрагивает при каждом его вздохе. Хочется укусить. Нужно укусить. У Чонгука от одного взгляда на железу клыки зудят и возбуждение нарастает. Он хочет прокусить ее насквозь, плотную и сочную. Хочет оставить след своих зубов, хочет видеть глаза Тэхена в тот момент, когда в его тело проникнет феромон альфы. Чонгуку чертовски сильно нужно укусить его. Но он не укусит. Он не сделает того, что причинит боль его самке. Она не должна бояться волка. Вместо этого Чонгук упирается носом прямо в запаховую железу и жадно вдыхает. Мало. Почему запаха Тэхена так мало? Он так жаждет почуять его омегу, хочет услышать, как она реагирует на его альфу. Но запаха мало, чертовски мало. Чонгук неудовлетворенно рычит, подбрасывает Тэхена в руках и опрокидывает на кровать, тут же придавливая собой сверху. Чон возвращается носом к шее, трется о чувствительную жилу, получая в награду сдержанный вздох. Ему нравится этот звук. А как бы звучал Тэхен, поставь он его сейчас на колени и вылижи? Он бы держал его за узкие бедра, лизал бы и обнюхивал в тех местах, которые не позволит больше никому видеть. Тэхену бы понравилось? Или, может, стоило бы усадить его, такого крошечного, себе на лицо и вдыхать, вдыхать и еще раз вдыхать, лаская его до умопомрачения? Как бы он пах, когда кончал? Легко ли было бы его довести? Чонгук уверен, что сможет довести до пика эту крошечную омегу, только усадив ее на свои губы. Вряд ли Тэхену нужно слишком много. Но он даст ему много. — Чонгук, — скуляще выдыхает под ним Тэхен. — Запах… Это твой запах? — Тебе нравится? — спрашивает мужчина, проходится языком по кромке омежьего ушка. У Тэхена не остается сил даже, чтобы произнести слово, поэтому он отзывается лишь томным мычанием. Его руки, до этого покоящиеся на шее альфы, медленно опадают на постель. — Человечек, верни их обратно. Обнимай меня, Тэхен, — мокрым языком он проходится прямо по железе феромонов, а Тэхена выгибает в спине. — Я вылижу здесь все, — предупреждает Чон, — чтобы все знали, кто о тебе заботится. Никому больше нельзя ухаживать за тобой. Чонгук обильно вылизывает шею омеги, смачивает ее своей слюной, в которой чистого феромона почти и не было. Оборотень усиленно втирает пальцами ее в кожу, массирует шею, пока Тэхена ломает от острых ощущений. — Кажется, шея человечка особенно чувствительна, да? — с довольным урчанием спрашивает альфа. — Но мне нужно, чтобы запах остался надолго. Или придется метить каждый день. Ты же хочешь пахнуть мной, мой человечек? Тэхен пытается ответить, но Чонгук нажимает пальцем прямо на железу, и слова превращаются в хныкающие стоны. Руки Тэхена дрожат, он тянет их вверх, но не справляется с собственным телом, и те безвольно падают на подушку. Его омега теряет контроль над собой перед феромоном альфы. Он бы не смог держать бедра во время секса, рассуждает Чонгук, припадая губами к шее. Кажется, все его тело онемело, и он не может двигаться. Как будет удобнее его брать? Может, было бы проще удерживать его за попу на руках? Или же Чонгук вполне бы смог держать его бедра одной рукой, а другой под животом. Кажется, его самке нужна будет помощь во время занятий любовью. Чонгук поможет. Чонгук все сделает сам, пусть самка получает удовольствие. — Вкусный, — лизнув всю шею вдоль, выносит вердикт он, — очень вкусный. Чонгук усаживает их снова в вертикальное положение, опирает безвольное тело омеги на себя, трется шеей об чужую. Тэхен скулит на каждое прикосновение, а Чонгуку оттого хочется лишь больше, лишь ближе. Он будет скулить так же, принимая его пальцы? Будет ли он просить еще или сам неумело на них насаживаться? Наверняка его попа будет дрожать так же, как дрожит сейчас эта милая жилка на шее. Чонгуку мало одного лишь запаха. Все должны видеть, что это отныне его самка. Такой больше нет нигде. Такую нужно беречь. Чонгук присасывается губами, сжимает ими железу, раз не может сжать зубами. Оборотень всасывает кожу, оглаживая, обласкивая мокрым языком. Тэхен стонет, хнычет и скулит от чрезмерной чувствительности, одной рукой кое-как дотягивается до спины Чонгука, вцепляется в спину. По его подбородку стекает тоненькая струйка слюны, которую Чонгук жадно слизывает языком, мечтая, что в дальнейшем он опробует иные омежьи выделения. Еще немного, еще совсем чуть-чуть, обещает себе Чонгук, когда кожа в его рту начинает пульсировать. Прямо на запаховой железе, распухшей от стимуляции альфой, красовался багряный засос, наливался кровью. — Прелестно, человечек. — Чон… гук… — рвано и сипло дышит омега, пытается прийти в себя. — Еще немного, человечек. Еще парочку раз. — Я… не смогу, Чонгук, — мычит Ким. — Она вся горит. — Чудесная шейка. Я хочу поласкать ее еще чуть-чуть, — гладит кончиками пальцев чувствительную область альфа. — Ты сейчас чертовски красивый. У тебя восхитительный голос. Чонгук отчасти врет. Сегодня ночью он покроет всю шею человечка глубокими поцелуями. Одного мало. Нужно много, очень много. И ему нужно, чтобы с запаховой жилы его метки не сходили как можно дольше, были как можно темнее и больше. Он примеряется на будущее. Оставляя очередной засос, мучая нежную, чувствительную до остроты кожу, вытирая слезки удовольствия с уголков глаз Тэхена, Чонгук примеряется. Где-то здесь потом он поставит глубокую метку, которая никогда не сойдет.