И в морозном лесу я навеки останусь

— Можно тебя попросить кое о чем? — Тэхен неловко теребит край новой, сшитой специально для него рубахи. — Мне нужно ведро горячей воды. — А при чем тут я? — искренне удивляется Чимин. — Здесь Чонгук хозяин, что, он не может воды в печке нагреть? — Мне стыдно просить Чонгука об этом, — по правде говоря, даже Чимину было тяжело рассказывать. — Я уже давно не мылся… Я не грязнуля! — сразу предупреждает омега. — Но сначала болезнь, потом еще много чего разом навалилось. Вдобавок Чонгук постоянно рядом и мне неудобно просить его уйти, чтобы я мог… В общем, — удрученно вздыхает Тэхен, — пока его нет, я бы хотел быстренько подмыться и все. — Я понял, а ведро тебе для чего? У Чонгука ведь есть баня. — Ох, баня… — стыд накатывает новой волной. — Но я никогда не мылся в бане, поэтому… я не знаю, как ею пользоваться. Мы просто грели ведра в печке и прямо дома, аккуратно и по чуть-чуть. Ошарашенный взгляд Чимина вгонял Тэхена в апатию. Давно он не чувствовал такого жгучего стыда от самых простых вещей. В глазах оборотня Тэхен, судя по всему, выглядел неотесанным дикарем или даже сумасшедшим. Неужели баня является чем-то обыденным, что должно быть в каждом доме? Или они были чересчур бедны? — Не представляю, как можно мыться в ведре. Хотя ты в него, конечно, с легкостью поместишься. Ладно, все, отмирай, я все сделаю и покажу. — Летом мы в реке мылись, — оправдывается Тэхен, — когда вода теплела. — Мне все равно, — обрывает Чимин. — Главное, чтоб от тебя не несло вонью. — Не несет ведь? — взволнованно уточняет омега и тут же оглядывает себя, стараясь незаметно принюхаться. — Кто знает, — ухмыляется Чимин. — Я пытаюсь близко не подходить, а то мало ли. А вот как приходится Чонгуку… — лекарь наигранно задумывается, — даже не знаю. Наверное, Тэхен никогда не сможет распознать искусную игру Чимина. В этот раз он тоже, пускай и убеждал себя, что это все ложь и выдумки, тщательно осмотрел, а некоторые места и вправду обнюхал. Чимин как всегда был расторопным. Тэхен совсем не уследил, как лекарь, всего пару раз забежав в дом, то за ведрами, то за кремнием и углями, совсем скоро вернулся, удовлетворенно хмыкнув. Чимин помогает Тэхену дойти до растопленной бани, предварительно накинув на него сверху шубу. Ким искренне благодарен внезапному терпению и пониманию лекаря: человек идет тяжело, медленно, а травмированная нога изредка цепляется и волочится по расчищенной от снега дорожке. Тэхену все еще больно, а в моменты острой боли, когда кажется, что нога вот-вот переломается, омега полностью виснет на Чимине. Тэхен благодарен за то, что оборотень молчит, не подгоняет и не бросает язвительных комментариев. — Это предбанник. Здесь разденешься и возьмешь полотенце. Внутри жарко, баня будет теплой точно больше часа. Возле печи лежат угольки. Хочешь поддать жару, полей угли. Я приду за тобой через час. Чимин второпях уходит, обдав на момент предбанник холодом забежавшего ветра. Тэхен снимает всю одежду и аккуратно, ровненько складывает ее у стеночки, приглаживает даже носочки, ибо это подарок, который он должен и будет беречь как зеницу ока. Омега все это время старается носить ее осторожно, не пачкать и, упаси боже, не рвать. Как ему потом смотреть в глаза расстроенному Чонгуку, который увидит, как неряшливо Тэхен обращался с его подарками. Баня внутри горячая, так и пышет жаром и духотой, от которой Тэхен с непривычки закрывается руками. Баня внутри светлая, ухоженная, видно, что сделанная не на скорую руку. Тэхен с восхищением оглаживает стены, собранные из цельных деревянных досок, медленно обходит вокруг и оглядывает дощатую скамейку, едва ли не до блеска отполированную. Все же Чонгук такой трудолюбивый и умелый. Тэхену сложно понять свои ощущения: омега находит там и уважение к альфе как к человеку, и искреннее восхищение, что Чонгук сумел построить такую жизнь, и даже радость, что Тэхен знает этого Чонгука. Да, радость, что такой хороший и способный альфа смотрит на Тэхена. Тело пробирает блаженная дрожь. Все кости омеги млеют от приятной теплоты, а самому омеге так и хочется прилечь и потянуться. На коже появилась первая испарина, и вместе с ней пришло обновление. Тэхену никогда не было так тепло. Наверняка такое удобное изобретение можно по праву считать чем-то роскошным — Тэхену приносит удовольствие только находиться здесь. Ким любит воду, летом считает обязательным хотя бы раз в месяц купаться в реке, правда, вода там всегда до жути ледяная и погружение в нее подобно попаданию под метель. Здесь же одна теплота, которая так и просит тебя расслабиться, прикрыть глаза и с облегчением вздохнуть. Тэхен очень любит тепло. У стены на узкой полочке омега обнаруживает мыло с вкраплениями сушеных листьев березы — явно работа Чимина. Рядом же висел высушенный березовый веник. О его предназначении Тэхен мог только догадываться. Задумчиво рассматривая начатый кусочек мыла в руках, мысли Тэхена невольно уводят его к Чимину. Несмотря на всю грубость, нетерпимость и пренебрежение со стороны оборотня, Ким не ощущает ровным счетом ничего негативного. Он ведь должен быть, по крайней мере, обижен на лекаря. Помимо грубости и нежелания его принимать, Чимин регулярно его оскорблял в той или иной форме, чего только стоили его брезгливые взгляды. Однако это все еще ничем не отдается в сердце Тэхена. Неужели он считает, что это все заслужено? Все слова и действия Чимина в той или иной форме несли в себе только правду. Чимин лишь говорит то, что видит. И обижаться Тэхену нужно не на другого человека, а на судьбу, что сделала его таким никчемным. В конце концов, доказательством правдивости Чимина служат нынешние поступки Кима. Он так и не смог сказать. Его мерзкую личину не смогли одолеть даже чувства к Чонгуку, которые должны быть светлыми и искренними. Это называется эгоизм? Тэхен выбрал себя, а не Чонгука и его доверие? Звучит жалко и так слабо. Чимин бы на его месте точно сказал бы правду. Он бы прокричал ее на всю округу, чтобы ее знали и враги, и друзья. А после бы даже не стал просить помощи или тем более унижаться. Чимин бы наплевал на чужую жалость и не стал ни от кого зависеть. Он был бы сильным. Чимин прекрасен в своей свободе и силе. Тэхен не может злиться или обижаться на такого человека. Его правда, его поступки, его раскрепощенность и желание говорить одну лишь правду вызывают в Тэхене восхищение и почитание. Ким ведь ненавидит врать. Не то чтобы он задумывался о нормах и моралях в своей жизни, но еще будучи ребенком омега никогда не смел врать родителям. Тэхен говорил исключительно правду, даже если она несла за собой наказание. Раз правда принесет боль, выходит, Тэхен ее заслуживает. Чимин стойкий и смелый. Он отстаивает свою точку зрения до конца и не ведает страха. Смог бы так Тэхен, даже будучи полностью здоровым? У человека язык не повернется сказать «да». А Чимина не сломать. Он всегда сумеет защитить и себя, и своих близких, спрятать их за своей спиной. Тэхену бы не мечтать и раскисать, а дело делать. Кому-то смелость и сила дается с рождения, а кто-то ее должен потом и кровью в себе взрастить. Если сделать однажды шаг, затем другой, то уже через тысячу таких ноги останутся прежними, но изменится их хозяин. Тэхену для начала нужно встать. Он сделает это, чтобы через тысячу шагов стоять рядом с Чимином и испытывать восхищение уже глядя на себя. Тэхен собирается быть равным. Воодушевленные мысли переполняют Тэхена, и кажется, что даже порыв морозного ветра не сможет их сбить с ног. Омега с легкой спешкой омывает конечности, заранее пользуясь нагретой Чимином водой, окончательно стирает остатки болезни, страхов и всего, что успело налипнуть на него за этот долгий месяц. Тэхен хочет стереть абсолютно все, кроме Чонгука. Не хочется прикасаться к шее, уничтожать следы и доказательства их связи. Не хочется терять приятное воспоминание. В ту ночь, в тот порыв Чонгук был иным. Он смотрел только на Тэхена. Чонгук делился с ним чем-то важным для него. И хотя смысл тех действий все еще необъясним человеку, в них четко прослеживались желания Чонгука. Он хотел обладать. Тэхен бы никогда не подумал, что вверять контроль над собой в чужие руки будет настолько приятно. Доселе он понятия не имел, что быть чужой жаждой настолько для него отрадно. Это оказалось не просто теплым чувством, это превратилось в своего рода нужду, тайную, отчасти даже постыдную. В ней Тэхена смущало собственное непонимание: каким образом в нем вообще зародились эти желания? Это ведь никогда не было потребностью. Острый для человека слух не улавливает далеких шагов. Он обнаруживает постороннего человека, когда тот входит в предбанник, громко хлопнув дверью. Чимин? Разве он должен был прийти так рано? Разве он настолько громкий? Человек за дверью распалено дышит, ходит по предбаннику, а его ноги чересчур тяжело гремят об пол. Тэхен не успевает толком испугаться, составить хоть какой-то план действий, как дверь в баню резко распахивается, унося прочь часть тепла. Две пары глаз устремляются друг на друга. Первая пара, правда, почти сразу бесстыдно опускается ниже, следуя и смакуя каждую часть его тела. Тэхен ощущает, как его тело бессовестно изучают, оценивают, едва ли не пожирают глазами. Альфа задерживается на груди, коротко пробегает по торчащим ребрам и впалому, все еще нездоровому и тощему животу, чтобы надолго задержаться на узких бедрах с выпирающими косточками и пахе. — Не смотри! — наконец отходит от шока Тэхен и отворачивается, закрывая руками то, что находится между бедер. — Я так испугался, — хрипло проговаривает Чонгук. — Тебя не было в доме, а тут как раз на собрании сказали, что в лесу заметили следы чужаков. Я сразу же вспомнил о тебе. Я так сойду с ума, — альфа оказывается позади Тэхена, резко прижимает к себе, кладя широкие ладони поверх тэхеновых. — Разве со мной может что-то случиться здесь? — шумно сглотнув, омега невольно следит за пальцами Чонгука, что успели спуститься на бедра, сам же руками продолжает прятать свое естество. — Нет, — выдыхает Чонгук. — Здесь ты под моей защитой. Но я не ожидал услышать тишину в доме. Ненавижу эту тишину, — цыкает мужчина, — и темноту. Тэхен не находит что ответить, тихо стоит, опустив голову вниз. Омега не боится действий Чонгука, ему скорее неловко от того, что мужчина все же увидел это. — Не нужно было смотреть, — отворачивая голову вбок, слабым голосом говорит Тэхен, — я знаю, что мое тело все еще выглядит жутко. — Оно у тебя безупречно, человечек, — губами касаясь уха, воркует ему Чонгук, — ты весь прекрасен. Твоя светлая кожа такая нежная, — проводит кончикам пальцев по бокам. — Я тебя еще откормлю так, что потом у тебя будет чудесный маленький животик, — ладони Чонгука с легкостью обхватывают талию, а после окольцовывают руками полностью. Тэхен чувствует подбородок альфы на своем плече. Руки человека безвольно опускаются, разом растеряв всю силу. — Я получил безумное удовольствие только смотря на твое тело, — добивает его Чонгук. — Такое красивое, такое аккуратное. Ты прелестная самка, человечек, — урчит оборотень, кончиком носа оглаживая острую линию челюсти омеги. — Ты первая омега, на которую я хочу смотреть как можно больше. Совсем не нагляделся на твои чудные маленькие изгибы. У тебя такие хорошенькие узкие бедра, — добивает он человека. — Так идеально устраиваются в моих руках. Тэхен натурально дрожит. Ноги едва держат его, а по позвоночнику бежит россыпь мурашек. Спиной омега прекрасно ощущает тело Чонгука, что так крепко прижимается к его. Глазами Тэхен снова следит за кончиками пальцев альфы, наблюдает, как на своем пути по коже Чонгук оставляет приятную дрожь. Кожа горит, покалывает, словно на подушечках пальцев оборотня сотня крошечных иголочек. Горло хватает спазм, что едва не вылетает в виде хнычущего стона, стоит Чонгуку резче провести ими. Почему ему настолько приятно? Почему Чонгук не сожмет его кожу сильнее? У него, оказывается, такие красивые пальцы. Тэхен воображает, как четко прорисуются костяшки альфы, если он с силой надавит на кожу омеги. — Сладкие бедра человечка, — шепчет Чонгук и легонько сжимает ляжки Тэхена, отчего тот все же протяжно мычит. Тэхен дышит через рот, легкие горят, а сердце колотится, будто он убегает от хищника. На деле же он давно в руках зверя. Тэхен хочет быть в руках волка. В животе зарождается уже знакомая пульсация, что спускается все ниже, отдает в ноги, и Тэхен окончательно теряет силу, буквально повисая в руках Чонгука. Столько хорошего, столько красивых слов, и это все Чонгук сказал ему! Тэхен не может вымолвить и слова благодарности, его губы будто онемели, а голос пропал. Внутри омеги бурлит неописуемая радость, ибо все красивые слова были про его тело, они были дарованы только ему! Он так счастлив осознавать, что Чонгуку нравится его тело, его руки, ноги, все тэхеновое. И получив крошечную порцию внимания, Тэхену очень нужно почувствовать это снова, услышать еще совсем немного любви, что хоть поверхностно скроет плотный слой ненависти и жестокости. — Твой запах, — выдавливает из себя Ким, — он почти стерся с моей кожи… Но прямо сейчас воздух пропитан им насквозь. Тэхен, совершенно не скрывая, не понимая, насколько это явно для Чонгука, дышит феромоном вместо воздуха. По его шумному дыханию очевидно, насколько омега нуждается в альфе. — По-моему, я так и не сказал, для чего волки оставляют запах на других, — вспоминает Чон. — Понимаешь, человечек, феромон альфы резче и гуще, чем у самочек. Когда альфа оставляет свой запах на омеге, ее феромон тоже меняется. Мы метим запаховые железы, чтобы показать всем, чья это омега. А после запах омеги смешивается с запахом ее волка, и все вокруг знают, что этот волк претендует на нее. Тэхен слушает вполуха, больше наслаждается глубоким голосом Чона и безумно сильно желает, чтобы его снова погладили. — Метить нужно в определенных местах, там, где находятся железы феромонов. Это шея, там, где я оставлял свои следы в прошлый раз, — напоминает мужчина. — Потом на сгибе локтя, — щекочет кончиками пальцев, — еще под коленками и вокруг твоего чудесного маленького… Первый настоящий скулёж срывается с губ Тэхена, заглушая последнее слово Чонгука. В этот раз он его совсем не касался, но омеге кажется, будто только что его бедра резко сжали и приласкали. — З-зачем все это? — глухо, едва собирая слова в предложения, спрашивает Тэхен. — Тебе же никто не будет мешать. Кому я нужен? — Помимо меня, человечек, чертовски много кому. Мне уже боязно, что однажды я перестану тебя прятать, и тогда в мой дом сбежится вся стая посмотреть на такое чудо. Кто-то обязательно попытается украсть. Поэтому я буду ухаживать за тобой, а потом, когда позволишь, помечу, чтобы все волки стаи поняли: они опоздали. У Чонгука есть планы? То, что он говорит, это намек Тэхену? Или, может, Чонгук ожидает услышать согласие или что-то в этом роде? У омеги в голове вязкая каша из мыслей, отголосков воспоминаний и чего-то приятного. Тэхен сквозь нее пробирается, тонет все больше с каждым шагом, не находя сил противиться. В реальности же человек млеет и прикрывает глаза. Что нужно ответить Чонгуку? Он одними словами сделал Тэхену так приятно, что выбил из маленького человечка весь дар речи. Тэхен знает, какое удовольствие приносит еда, сон, тепло, но о том, что ласковая речь может ощущаться как нежные прикосновения, он узнать никак не мог. Слова Чонгука были волшебными, особенными. Они накрыли Тэхена теплым одеялом, и омега почувствовал себя хорошо. На этот короткий миг он перестал быть собой: никчемным, одиноким и забитым человеком. Тэхен представил себя кем-то совершенно противоположным, мощным, грациозным, без всяких изъянов и слабостей. Одного только не мог понять человечек: для Чонгука идеальным он был именно таким, с изъянами, со слабостями, ибо они и делали Тэхена его человечком. Молчание среди густого пара слишком затягивается. Похоже, что Чонгук действительно жаждал услышать ответ, но мягко отпрянувшая фигура говорит о смирении. Сказать, сказать, сказать хоть что-то! После всего хорошего Тэхен должен обрадовать Чонгука в ответ! Он тоже хочет заставлять его улыбаться, чувствовать себя особенным, ощущать нужным! Если бы Тэхен только мог некой силой передать Чонгуку все то, что творилось у него сейчас в голове. Все то, что сделали с ним слова Чонгука. Такая сила была дарована каждому человеку — речь, — и только этот дар не был подвластен Тэхену. Что же имел в виду Чонгук? Он ведь и так ухаживает за ним: позволяет у себя жить, лечит, даже кормит. Вдобавок к этому он собирается метить его, чтобы все понимали и знали про их сожительство? Вряд ли в стае найдется хоть один другой волк, что добровольно скинет себе на голову такую мороку, как Тэхен. И хотя Тэхен выглядел совершенно несуразно, глубиной своего сердца он понимал, что отношение Чонгука было особенным. Оно было необыкновенным ровно настолько, насколько и реакция Тэхена. К Чонгуку были чувства, уникальные, определенные, каких еще не возникало ни разу, ни на секунду в жизни человека. И Тэхен попросту не знал, как ему описывать и показывать эти чувства. Не радость, не веселье, не уважение — это все иное. Тэхену хорошо рядом с Чонгуком. Тэхену хорошо от Чонгука. Понимая, что вот-вот навсегда упустит момент, ту минуту, когда между ними может укрепиться связь, узелок, что должен завязать Тэхен, омега разворачивается и неуклюже падает прямо в объятья к альфе. — Прости меня, — вопреки смущению и стыду по отношению к себе, просит юноша. — Я знаю, что я должен что-то ответить, я хочу, но не знаю, как! Я просто… хочу с тобой вот так. И Тэхен крепко-накрепко сцепляет руки на шее Чонгука, прижимается к мокрому телу мужчины, втирается щекой в его ключицу, дабы показать непреодолимое желание, что съедает изнутри. Тэхен ластится к волку котенком. Пусть же альфа знает, какую жажду вызывает он сам, пусть понимает, что это вместо слов и обещаний. — Ты похож на волчонка, — усмехается Чонгук. Альфа нежно проводит по челюсти человечка и бережно приподнимает его подбородок. — Почему? — Тэхен рук не опускает, все так же легонько скребется по плечам и спине мужчины, ибо трогать хочется просто неимоверно. — Такой же невинный и очаровательно глупый. Чон мягко прижимается губами ко лбу Тэхена. Их первый поцелуй. Их маленький шаг друг к другу и укрепившийся узелок связи.

***

Впервые Тэхен просыпается оттого, что ему жарко. Жар в теле такой, что плотная ночная рубаха вся покрыта потом на спине. С трудом выбравшись из-под груды одеял, омега сонно зевает и переползает на холодный край постели. Видимо, частые обморожения и нехватка одежды вылились в постоянную мерзлоту. На его половине кровати специально для Тэхена лежало второе одеяло. Вдобавок к этому омега теперь спал в ночной одежке. Чонгук такую горячую любовь к теплу разделить не мог, сам спал всегда нагой, ведь его тело само было печкой. Тэхен до сих пор понять не мог, как Чонгук ни разу не страдал от холодных ног или заледеневших пальцев. Обычно, чтобы человечек не перегревался, как сегодня, Чонгук при пробуждении разворачивал Тэхена из слоев кокона, тискал его, шептал всякие глупости на ухо, что сонный Ким едва различал. В этот раз Чонгука рядом не было. Ушел, не став будить? Пошатываясь ото сна, Тэхен неуклюже карабкается по кровати и опускается голыми ногами на пол. Он был все еще холодным, несмотря на то, что печку Чонгук топил круглосуточно, иногда даже вставал посреди ночи, когда чувствовал, что нужно подкинуть дров. У Чонгука чуткий слух. И все равно носки Тэхен надевать не стал. На правой лодыжке висит слабая повязка: рана уже окончательно зажила, но теперь Тэхен прячет ее ужасающие последствия в виде глубокого шрама. Дома с ходьбой он справляется почти как здоровый человек и совершенно не вызывает подозрений: шагает медленно и по стеночкам. За долгие годы жизни с больной ногой Тэхен научился правильно с ней обходиться: ставить ногу, чтобы не болело, использовать подручные предметы в качестве опоры и, если сильно постарается, почти не хромать. После новой раны Тэхен, однако, понимает, что состояние его костей и мышц только ухудшилось. Это еще аукнется ему в будущем. Дом совершенно пуст. Короткого полушубка Чонгука на крючке тоже нет. Стол чистый, даже крошек от прошлой трапезы на нем нет. Тэхен бродит по дому привидением, все осматривает, оглядывает, но не находит ни следа пребывания Чонгука. Даже поленья в печи уже затухают, что означает одно: альфа ушел давно, скорее всего, до рассвета. На улице стоит непонятный гул, слышны крики. У Тэхена сердце пропускает удар — неужели беда и Чонгук там? Впопыхах, быстро, насколько позволяет его тело, Тэхен ковыляет к сеням, накидывает на себя длинную шерстяную шубу из овчины, достает меховые ботиночки. Внизу так и оставляет ноги голыми, чтоб сверкать ночной одеждой. Не до теплоты и, тем более, не до красоты ему сейчас. Отодвинув массивную деревянную дверь, что при сильных ночных вьюгах любила с утра скрипеть, Тэхен так и замирает на крыльце. Поляна в центре поселения была в огне. Огромный костер, ростом выше Тэхена, шириной в человек пять-шесть, танцует и извивается перед людьми. А вокруг, столпившись, кричат и улюлюкают оборотни. Разве это костер? Настоящий пожар! А волки все смеются, подкидывают со всех сторон в полыхающее огнище ветки да поленья, да зазывают расти огонь выше и выше. Порывы ветра качают, трясут пламя, и оно наклоняется, кажется, вот-вот рухнет в ледяной снег и побежит по нему, распространяясь по лесу. А волки, хохоча и визжа от эмоций, носятся от огня по сторонам, как бы он их заодно случайно не цапнул. — Кушай, кушай, огонек! Пекись солнышко летнее, пекись, да кабы было жарче, румянее. Весь жар забери у огня, чтоб светить нам летом и днем, и ночью! — кричат и тянут к огню руки люди. — Нагревайся да побыстрее! Чтоб летом под лучами солнца вот такие ягоды росли, — показывает огромный шар незнакомый ребенок. — И чтоб оленина была сочная, чтоб прямо с губ капало! Неподалеку от костра в огромную кучу свалены туши животных. Тэхен видит кабанов, лисиц, зайцев, тушки птиц и даже одного лося. Глаза омеги светятся то ли от ужаса, то ли от восхищения: еще никогда он не видел такого большого количества пищи разом. Разве водится столько животных в лесу? А гул все не стихает. Оборотни танцуют вокруг огня, собравшись в хоровод. К ним в круг вбегает все больше людей, совершенно разных возрастов: старики, взрослые, подростки и даже совсем малыши. Они веселятся все вместе. Омеги общаются с альфами, разбившись на парочки, часто вылетают из общего хоровода, чтобы пуститься в пляски вдвоем. И все, главное, такие красивые, так сияют от радости. Одежда у омег такая чарующая, много расшитых платьев, подолы которых развеваются в кругу солнышком и скрывают ноги. У омег волосы длинные распущены по спине или собраны в витиеватые прически вокруг головы. Поверх красивых причесок у большинства омег на голове аккуратные чепчики и повязки. У Тэхена глаза разбегаются, не знают, на кого смотреть. Это праздник. Так выглядит веселье. Красивые, радостные, беззаботные люди вокруг! С румяными щеками, с улыбками до ушей и местами растрепавшимися прическами оборотни выглядели живыми, куда живее и ярче Тэхена. — Тэхен! Тэхен, ты тоже тут! Со стороны леса к человеку подбегает раскрасневшийся от бега Чонгу. У мальчика расстегнут полушубок, волосы мокрые, а в руках он что-то прячет. — Тэхен, я очень рад, что ты здесь! — мальчик от нетерпения едва ли не подпрыгивает. — Ты тоже пришел на любовную охоту! — На что пришел? — сейчас омегу куда больше волнует вид альфочки, из-за которого он с легкостью может потом заболеть. — Любовная охота! Сегодня все альфы идут на охоту в одиночку, чтобы преподнести трофей своим возлюбленным самкам! Это первый шаг в ухаживании. Его нужно обязательно совершить, чтобы знать, есть ли у тебя летом шанс добиться венчания. — Я совсем ничего не понимаю… Венчание? А зачем костер, почему все танцуют? — Ну как же! — пританцовывает Чонгу. — Все радуются, это ведь праздник! Сегодня альфы начинают готовиться к летней церемонии и искать себе пары! Они должны показать свои намерения и объем любви к самке через охоту! Поэтому охоту называют любовной, ее проводят не из-за голода, а чтобы показать самке будущее с охотником! И если подарок принимается, значит, у альфы есть шанс! А если альфа ничего не подарил зимой, а весной пытается хвостом крутить подле самки, то гнать этого альфу в шею! — во весь голос кричит волчонок. — Так папа говорит. Выходит, оборотни радуются из-за придуманного праздника. Они просто сделали день и объявили, что сегодня нужно смеяться и танцевать, и это… действительно работает? Неужели все эти эмоции настоящие, неужели они искренне радуются, хотя в их жизни ничего значимого не произошло? Тэхен понимает радость от первого тепла, радость от взошедшего урожая и дождя после длительной засухи. У них в деревне праздников не было. Иногда вроде бы отмечали рождение ребенка, но и то, обычно семья просто стол накрывала в этот день посытнее. У Тэхена никогда не было праздников. Однако наблюдать за искренними эмоциями других весело. — Я хочу сделать тебе подарок, — куда более неуверенно окликает юношу Чонгу. — Я словил ее сам, сегодня с утра на речку ходил. Будущий волк протягивает Тэхену крупную рыбину, что все это время прятал в руках. — Меня отец учил рыбалке. Конечно, летом легче и не так холодно, — волчонок встряхивает отросшей мокрой челкой, — но поэтому и нужно зимой рыбу дарить! Кроме меня ее никто не сможет словить сейчас! Кроме меня и отца, — поправляет себя альфочка. — Это… мне? — не понимает Тэхен и глядит на рыбу остекленевшими глазами. — Конечно, тебе, кому же еще! Я словил ее для тебя! Ты ведь… — осекается мальчишка, — любишь рыбу? — Я никогда ее не ел, — признается Тэхен. В деревне удочки ни у кого не было, а ловить рыбу самостоятельно было не под силу ни одному человеку. Неужели Чонгу словил ее голыми руками? А как он пробил лед? Он что, нырял в воду зимой?! — Совсем никогда? — удивляется мальчик. — Ни одного раза? Тогда я еще словлю! Хочешь, прямо сейчас пойду и словлю? Лед еще не должен был замерзнуть… — рассуждает вслух Чонгу. — А даже если и замерз, то не беда! Я могу каждое утро ловить тебе на завтрак рыбу! — Но почему? — голос Тэхена вдруг теряет всю силу. — Зачем это делать только для меня? Я думал, что ты всем наловил, а со мной, так, поделиться решил. Мальчик мотает головой. — Все тебе, Тэхен! — с восхищением подтверждает маленький волк. — Альфа должен кормить омегу. Это обязанность сильного волка — ухаживать за своей будущей парой! Тэхен, мягко улыбнувшись, осторожно опускается на колени, чтобы дотянуться до альфочки, и в сердцах обнимает. Как же все-таки Тэхену повезло! Он оказался в месте, где его окружает так много добрых людей! Доброта… откуда в них столько доброты? Откуда в них столько доброты для Тэхена?! На сей раз Ким не ощущает внутри вину. Он не беспокоится об ответных жестах, обязательствах и плате. Тэхен просто по-человечески счастлив. — Спасибо, — тихо благодарит омега, монотонно поглаживая его по короткому полушубку. — Мне так повезло, что вы все рядом… Так повезло, что вы остались со мной. — Так это ведь хорошо, да? — разом присмирев и вспыхнув, уточняет альфа. — Почему ты тогда такой грустный? — Не грустный. Просто я… Просто слишком много эмоций сразу. Тэхен принимает от Чонгу рыбу. Мальчик обещает научить ее правильно готовить, много рассказывает про рыбалку, про то, какой талантливый в этом его отец. Чонгу с блеском в глазах описывает все свои предыдущие походы на ловлю: в лесные ручьи, где рыба мелкая и прыткая, в озеро, где она ленивая и неповоротливая. — Поверить не могу! Не думал, что увижу такое на старости лет! Чимин эмоционально закатывает глаза и слишком обреченно вздыхает. Оборотень сегодня разодет по торжеству: вместо привычной шубы короткая серенькая душегрейка, возможно, из зайца, с вышитой красной нитью. Руки омега прячет в пушистую муфточку, а на своих коротких волосах умудрился заплести крошечные косички на висках. Рядом с Паком с одной стороны идет Юнги, совершенно обыденный, а по другой бок радостно семенит Сиен в такой же душегрейке поверх длинного тканого платья. — Волчок, тебе до старости, по-моему, еще далеко, — напоминает Юнги. — Естественно, далеко. Однако я не планировал лицезреть нечто такое даже в старости, когда Чонгу должен быть взрослым и порядочным альфой! Еще год назад ты делал подарки своему папочке! — укоряет Чимин сына. — Вот Сынгу мне двух перепелок с утра принес! — У тебя есть для этого отец. Он с утра глухарей принес, — поджав губы, стойко отвечает Чонгу. — То есть, вот так, да? Папа для тебя уже ничего не значит? Ради этого я тебя в своем животе почти год носил, а потом мучился, рожал, да? Вырос уже, сыночек, да? А ты, — шипит, подойдя к Тэхену, — засранец, вздумал и сына у меня отобрать? — Папа, я наловлю тебе столько рыбы, сколько попросишь, — возражает Чонгу, — но не сегодня, а в любой другой день. — Да я уже понял, что у тебя папа где-то там на последних местах, — отмахивается Чимин. — Сначала у тебя друзья, омеги, рыбалка — все что угодно! Наверняка отца даже любишь больше, чем меня! — обидчиво фыркает лекарь. — Волчок, ну ты чего вдруг придумал? — спокойно усмехается Юнги, сразу смекнувший, в чей огород камень. — Конечно, наши дети любят тебя больше. Ты же наше чудо, а мы все о тебе заботимся. — Мог бы хотя бы Сиену подарить что-нибудь, — напоследок умничает Пак. — Он ведь твой младшенький и тоже омега! Ты должен его защищать. — Папа, — недовольно бурчит Чонгу, — у Сиена кавалеров и так хватает. Это нам скоро других волчат придется от него защищать. — И не нужна мне твоя вонючая рыба! — кривит нос маленький омежка в точности, как его папочка. — Она, во-первых, противная! А во-вторых, ее чистить долго и весь дом потом плохо пахнет. А мне зато яички сегодня подарили! Настоящие, куриные, — Сиен как раз достает одно из кармана платьишка. Семья Чимина означала уют. Тэхен постепенно испытывал все больше и больше удовольствия, наблюдая за их взаимодействием. Чимин, несмотря на бесконечные пререкания и замечания, был счастлив. У него есть понимающий альфа и замечательные любимые детки. Это напоминает идиллию. Тэхен никогда не задумывался, будет ли у него нечто подобное, но наблюдать издалека, иногда становиться частью всего этого было приятно. Это грело душу. С каждым днем его душа становилась все теплее. Они уже собираются расходиться: Чимин с Юнги и ребенком вышли повеселиться и потанцевать вместе с остальными, а Чонгу понес подарок в дом, Тэхена снова окликают. — Тэхен! Тэхен, ты уже здесь! Здорово… Здорово, что ты пришел. Чонгук взмокший, раскрасневшийся, едва дышал, но шел и упорно тащил что-то за собой. Тэхен с непониманием ожидает, пока альфа дойдет и оставит свою ношу. Сначала Тэхен пугается, ибо думает, что зверь еще живой. После у омеги вперемешку с ужасом проявляется удивление: он не может понять, что за зверь перед ним. — Я опоздал, — отдышавшись, Чонгук кашляет и утирает пот со лба. — Праздник уже в разгаре. — Чонгук, зачем ты… — Это медведь. У него много мяса и шерсть хороша. Сделаем тебе кучу одежды, чтоб даже в самый крепкий мороз ты не мерз. — Мне? Одежду? — у Тэхена отчего-то дрожат руки. — Конечно, тебе. Я же вижу, что моя самка постоянно дрожит от холода, — несмотря на усталость, Чонгук выглядит довольным. — Твоя самка? Чонгук осекается и на секунду даже смущается. — Неправильно так говорить, да? Слишком рано. Ты ведь знаешь, что за день сегодня, человечек? Знаешь, почему сегодня альфы делают подарки самкам? — Да. Мне рассказали, — и говорить вдруг снова стало тяжело. — Это мой подарок тебе, Тэхен. Медведь — сильнейший зверь в лесу. Я одолел его. Я сильнее. И я весь твой. В этом лесу нет ничего и никого, кто смог бы тебе навредить. Я смогу защитить свою омегу от всех бед. — Свою омегу? Ты имеешь в виду… меня? — с толикой недоверия спрашивает Ким. — Тебя. Одного тебя. Я предупреждал, что буду ухаживать за тобой. Я хочу жить вместе с тобой, вместе думать о будущем. Хочу защищать, беречь, помогать и делать твою жизнь лучше. Хочу называть тебя своей самкой и метить тебя, чтобы и все остальные считали тебя таковым. Ты для меня особенный, Тэхен. Я люблю тебя. Это пробивает в нем дыру. Это окончательно ломает его выдержку. Поток чувств подкашивает ноги Тэхена, и тот валится на колени прямо в снег. Губа трясется, а из глаз льются слезы, и Тэхен не в состоянии это контролировать. Он задыхается от рыданий. — Человечек! Что с тобой?! Что я сделал не так? — Чонгук в панике подхватывает Тэхена, сам садится в ледяной снег и усаживает Кима на себя, только чтобы он не замерз и не простудился. — Ничего, ничего, — мотает головой омега, а сам пальцами цепляется за Чонгука, словно тот сейчас исчезнет. — Все хорошо, в… все… — в новом ручье слез тонут слова. — Я… просто слишком счастлив. П-прости, но мне п-правда очень хорошо-о-о, — ревет омега. — Ты плачешь от счастья? — Чонгук пальцами вытирает слезы с красных щек, пока они не успели замерзнуть. — Да. Я не знаю почему. Просто сердце раз… раз… разрывает на части. Слишком много чувств. Чонгук успокаивает его, словно ребенка. Лелеет, гладит, к себе прижимает и изредка, будто тайком, прижимается к холодным волосам губами. — Меня… кто-то… любит, — в слезах хнычет Тэхен. — Ты… п-правда? — Чистая правда, Тэхен. Ты мой человечек. Будь только моим человечком. — Мне нравится обнимать тебя. Мне нравится говорить с тобой. Хорошо, когда ты рядом. Тебе тоже? — Да, человечек, мне тоже. Ни с кем и никогда не было так хорошо, — обнимает и трется о мягкую щеку носом. — Я так рад… — сипло отзывается Ким. — Я очень рад. Когда я знаю, что тебе так же приятно внутри, как и мне, то становится в тысячу раз лучше. — Мы любим друг друга, — улыбается Чонгук. — Можем так посидеть еще немного? — Тэхен зарывается носом в воротник альфы, добирается до горячей шеи и замирает. — Сколько угодно, человечек. И они действительно сидят прямо в снегу. Тэхен как можно сильнее вжимается в Чонгука, пока тот, в конце концов, не расстегивает полушубок и не накрывает им омегу, пряча от всего мира. Они выглядят нелепо, как дети, и редкие прохожие, спешащие на праздник, украдкой посмеиваются. Огромная туша бурого медведя и расплакавшийся от прилива чувств маленький омега в руках альфы, поборовшего зверя. Тэхену все равно. Ему просто хорошо в руках Чонгука. Все это время юноша не понимал, чего, помимо многих обыденных вещей, ему не хватало — опоры. Сидеть в объятьях альфы и ощущать себя маленьким, защищенным оказалось чем-то жизненно необходимым. Тэхен словно был на своем месте. — Наши поверья гласят, что зимой нужно напитать ослабевшее солнце теплом, чтобы летом оно светило ярче и дольше. Каждый год в этот день мы зажигаем самый большой костер и поем солнцу песни. Без этого летние дни будут короткими и холодными. — Разве летом тепло? — успокоившись, слегка охрипшим от слез голосом, бурчит омега. — Ну ведь теплее, чем зимой, — не сдерживает смешка мужчина. — А потом на костре жарят всю добытую за сегодня дичь, чтобы солнце взрастило нам новую пищу летом. — А почему танцуют и песни поют? — Так просто радостно и на душе хорошо. Люди думают о будущем летнем сезоне, строят планы, образуют пары. Зимой можно признаться самке лично. Летом, с ее позволения просить пред всей стаей и венчаться. — А что значит венчаться? — поднимает голову Тэхен. — Проходить вместе через обряд, закрепляющий сущности. Человека связывают с человеком, а волка с волком. — А у нас как-то проще было, — ведет плечом Ким. — Просто жили и жили, детей заводили и все. У вас столько традиций и обрядов. И ты все-все знаешь и соблюдаешь? — Каждый, от старого до малого знает и соблюдает, — серьезно говорит Чонгук. — Это делает из нас не сбившуюся толпу, а общину со своей историей и культурой. Благодаря этому мы одна семья. Тэхен и Чонгук еще какое-то время сидят в тишине и отдалении от празднества, наблюдают за ним, не желая присоединяться и нарушать маленькую идиллию на двоих. Через некоторое время они возвращаются в дом, будучи уже совершенно иными людьми друг для друга.

***

Зверь, принадлежащий лесу с рождения, умеет его чувствовать. Он ощущает его границы, видит малейшие изменения, которые непременно будут резать глаз. Ибо есть лес свой, тот, в котором ты нашел дом, где родился и поклялся умереть. А есть лес иной, совершенно чужой, в котором даже ветер завывает с угрозой, а под снегом тебя ждут капканы и ловушки. Чужой лес мрачен, в нем нет родного солнца, не слышны песни и смех. Здесь над головой злобно нависают ели, сурово трещат под ногами палки и грозно падают, сбивая снег, шишки. Хосок эту часть леса знает плохо — вряд ли он хоть единожды был здесь. В ежегодном соглашении первым правилом всегда стоит неприкосновенность территорий — они свои земли поделили давным-давно. Технически прямо сейчас Хосок нарушает закон и может быть либо убит соседней стаей, либо изгнан из своей. Однако даже такие серьезные последствия не страшат его. Здешняя земля славилась грибами и огромным количеством клюквы. Болотистая местность, обилие мягкой почвы и низин — стая Дана каждую весну страдала от потопов. Дичи летом у них бывало явно меньше, да и охотиться на нее, зная, что в любую минуту можешь угодить в трясину, было явно проблемнее. Специально чтобы решить эту проблему Намджун несколько лет назад предложил ввести понятие нейтральной территории. Ею стала полоса между землями их стай. Именно там и было совершено нападение на Тэхена. Однажды на собрании выдвинули предположение касательно поводов для войны: голод и нехватка кормящих земель. Намджун тогда эту идею сразу же отмел, и теперь Хосок понимает почему: лес Дана может спокойно прокормить всю стаю даже без свободных территорий. Обилие торфа и мягких почв были благоприятны для роста овощей и зерновых культур, чем не могла похвастаться их стая. А при соблюдении режима охоты звери будут жить и на болотах. Проблема была далеко не в голоде и тяжелой жизни стаи Дана. Поселение Дана находилось в глубокой низине, куда мало доходили лучи солнца из-за старых елей, и круглый год стояла грязь. Хосоку привычнее видеть снег, белизну и красоту вокруг, а не хлюпающую на ботинках тину с грязью. Складывалось впечатление, будто поселение гнило вместе с обитателями. Куда разумнее было поговорить с Чонгуком: альфа бы рассказал множество полезной информации, что успел добыть за почти полгода слежки. Хосок бы и сам с удовольствием понаблюдал пару дней, знать бы только места, откуда и куда нужно смотреть. Но Чонгук, очевидно, раскусил бы его в первую минуту их диалога. — Какого хрена ты тут околачиваешься? Сдохнуть больно хочется? С нижних ветвей елей спрыгивают двое оборотней и загораживают Хосоку проход. Достаточно интересный и в то же время практичный способ передвижения: еловые лапы любят стелиться по земле и нависать друг на друга. Отличное укрытие, Хосок даже не услышал их, а забитый запахом ила нос здесь ему не помощник. — Эй, парни, с чего вдруг так грубо? — усмехается Хосок. — Я к вам с добрыми намерениями, пришел встретиться и обсудить кое-что. — Приглашений не высылали, — хмыкает один из мужчин. — Думаешь, мы всерьез пропустим в логово ищейку Намджуна? Здесь тебе рыскать нечего, лучше проваливай сам, пока хвост на уши не натянули. — Я пришел сюда по собственной воле. Что я сделал не так? Мы не враги друг другу, в конце концов, между нашими стаями заключен мирный договор. Хосок миролюбиво поднимает руки вверх, улыбается дураком, ибо иначе нельзя, иначе Дана он не увидит. — Я не пойму, в вашей стае все глухие? Или, может, тупые? — рыкает альфа, резко подходит к Хосоку и хватает его за горло. — Мы не сводили с тебя глаз с того момента, как ты вступил на наши земли. За дураков нас держишь? Самый хитрый тут объявился?! — Но раз вы следили за мной с самого начала… — хрипит Чон, — вы же видели, что я не обращался в волка. Я пришел один, у меня нет оружия… Хочу всего лишь поговорить. Хватка на горле только усиливается, лишая Хосока остатков кислорода. К пульсирующей жиле на шее подбирается когтистая рука. Близко, очень опасно. Вместо паники и криков Хосок смиренно прикрывает глаза и позволяет себя душить. — Если я прямо здесь и сейчас оторву тебе башку, что произойдет?! Придет сам Намджун и попытается меня убить?! Или, может, прямо из кустов на меня выскочат ваши охотники?! Отвечай, какого черта ты забыл в нашей деревне?! Тупоголовый оборотень, что, видимо, был горазд только зубы скалить да когтями воздух рассекать, противоречил сам себе: вместо того, чтобы отпустить Хосока, его руки сдавили Чона только больше. Когда в уголках глаз начинает темнеть, а пространство вокруг словно сужается, Хосок понимает, что дело не закончится ничем хорошим, а переговоры не состоятся. Ослабевшую, трясущуюся руку Хосок тянет к лицу врага, хочет полоснуть из оставшихся сил, отвлечь внимание и получить глоток воздуха. — Кажется, публичных пыток на сегодня достаточно. Вы так не думаете? — знакомый Хосоку голос раздается из-за спины напавшего на него альфы. — Переведу на звериный: отпусти его. — А какого черта ты здесь раскомандовался, а? — оборачивается оборотень. — Может, ты как раз его приспешник? Переметнул хвост под брюхо Намджуна. Двадцать лет прошло как-никак, успел привыкнуть, полюбить, — злорадно скалится альфа. — Командую здесь я по трем причинам. Первое, — незнакомец со знакомым голосом подходит ближе, — я выше тебя по званию. Второе, я старше тебя по возрасту. И третье, пожалуй, главное, — альфа оказывается достаточно близко, чтобы Хосок мог разглядеть его лицо, — я выше тебя в пищевой цепи. Одним ударом по шее мужчина выводит второго волка из равновесия, толкает в спину и валит на землю, поставив на лицо ногу в грязном ботинке. — Впредь открывай свой рот лишь будучи уверенным, что не лишишься потом языка, — сморщившись, выплевывает оборотень. Хосок кашляет, первое время дышит жадно, оказавшись тоже на земле и найдя опору. Что же, это было чертовски близко и опасно. Кажется, его от серьезных проблем отделяла секунда. Теоретически все могло закончиться даже его смертью, хотя сам Хосок считал этот исход наименее вероятным. — Честно признаться, я совершенно не ожидал вас увидеть, — потирая горло, хрипло говорит Чон мужчине. — С этим я соглашусь, — улыбается оборотень, и множество мелких морщинок вокруг его губ разглаживаются. — Но я безмерно рад тебя видеть, Хосок. — Да. Я тоже… рад вас видеть, Чонхен. Глупо удивляться тому, что человек в его возрасте никак не поменялся за полгода. У Чонхена все то же желтоватое лицо, узкие глаза, что будто исчезали при улыбке, и россыпь мелких морщинок, собравшихся кучками вокруг глаз и губ. Кое-где волосы альфы пробирала седина, потому стригся он всегда коротко, не допуская, чтобы пряди лезли на лоб или виски. Чонхен всегда был улыбчивым, добродушным и понимающим человеком. Хосок наслышан об их сложных отношениях с Чонгуком, вместе на публике они никогда не появлялись, но тем не менее Чонхена язык не поворачивался назвать грубым или жестоким. Даже прямо сейчас, в эту секунду, разглядывая лицо старика, Хосок затруднялся назвать его врагом. В конце концов, это же был все тот же Чонхен, что когда-то играл с волчатами в снежки и лично поддерживал Хосока советом и вниманием после первых травмирующих отношений. Разве человек, который был опорой и поддержкой стаи двадцать лет, может быть врагом? — Итак? — прерывает тишину и мысли Хосока Чонхен. — Полагаю, времени для приветствия было достаточно. Извини меня за такой, кхм, холодный прием, мой дорогой. Я, мягко говоря, сбит с толку твоим появлением в моей деревне. — Да я вообще-то тоже, — бормочет Хосок. Мысли путаются в голове из-за странного прохладного чувства. Оно накатило на Хосока со спины и почему-то разом смыло всю теплоту от приятных воспоминаний. Его чуйка охотника не разрешала расслабиться. Ее напрягала улыбка Чонхена. Даже внутренний волк не сидел спокойно и прямо говорил об угрозе. — Удивлен своему появлению здесь? — вскидывает бровь мужчина. — А. Нет, — быстро возвращает контроль Хосок. — Я удивился внезапной мысли. Вспомнил, что вы здесь, а Чонгук… все еще там. — Ах. Это, — губы Чонхена сжимаются и чуть кривятся. — Тяжело говорить с волком твоего возраста о проблемах отцовства. Чонгук… Забрал гены своего дорогого папочки, — снова улыбается мужчина, вот только его улыбка совершенно не излучает доброты. — Хорошего человека можно легко превратить в выродка, однако наоборот это правило, к сожалению, не работает. Но вернемся к делу, — хмурится он, — ты ведь пришел поговорить не об этом. — Верно, — тихо сглатывает Хосок. — Я бы хотел встретиться с вожаком Даном. — И что же за дело такое у тебя к моему брату? Ну, коль нужно, значит, отведу. Чего решать дела на пороге, правда? Чонхен напоследок с отвращением пинает лежащего оборотня вместо того, чтобы его обойти. Второй охранник, до этого стоявший истуканом, отмирает и издает нечленораздельный звук. — Что такое? — с толикой раздражения останавливается Чонхен. — Это может быть ловушка… господин. Что если эта ищейка решила нас обмануть и подставить? Вести его сразу к господину Дану… Это нарушит его безопасность. — Идиот, ты только что назвал моего брата слабаком?! — рыкнув, Чонхен делает шаг к оборотню, как тот моментально отступает. — Нет! Я просто… просто… беспокоюсь о будущем нашей стаи! Если с господином Даном что-то случится, то… — Беспокоиться нужно слабакам о таких же ничтожествах, как они сами, — перебивает Чонхен. — Да. Вы правы. Я понял, — оборотень послушно склоняет голову и пропускает альф в деревню. Хосок, пользуясь возможностью, разглядывает соседнее поселение. Дома вокруг покореженные, стоят в основном на искусственных насыпях из земли, чтоб не мокнул фундамент. Бревна все темные, мягкие, разбухшие и подгнившие от постоянной влаги. Дворы домов обустроены скудно: Хосок сумел заметить только парочку таких же кривых и убогих лавочек под домами. Не было привычной глазу чистоты, свежести, чего-то доброго и успокаивающего. В деревне были одни лишь дома, пригодные разве что для ночлега. Где волчата, кидающиеся снежками и лепящие снежных волков? Где самки, шушукающиеся стайками? Где старики, мирно прогуливающиеся вокруг поселения? В самой середине деревни Хосок замечает область, огороженную низким, местами с пробоинами заборчиком. Этот круг засыпан песком, а земля в нем втоптана так, что грязи там попросту негде застаиваться. На нескольких колышках забора видны засохшие пятна крови. — Это… ваша площадка для тренировки? — набравшись смелости, спрашивает Хосок. — Что? А, это… — Чонхен поворачивается, глядит на круг, скорее напоминающий арену, — это площадка для публичных наказаний и пыток. Тренируются волки в лесу. Хосок не находит, что ответить. Чонхен заводит его к отдаленному дому, что выглядит куда крепче остальных. Вокруг чересчур тихо для дома вожака, даже птицы не свистят в ветках. Кажется, что здесь время замерло, боится идти и тревожить жестокого волка. У Намджуна в доме всегда стоит веселый гул. Его любят дети, старики — все члены стаи. Не бывает такого дня, чтобы дом Намджуна пустовал: хоть один гость к нему зайдет всегда, будь то заскучавший ребенок, благодарная самка или охотник, просящий совета. Скудное убранство дома Дана Хосок успевает рассмотреть лишь мельком, головой не вертит, подозрений старается не вызывать. Дан сидит в центральной комнате на непримечательном сереньком стульчике. Одна нога закинута на другую, альфа скучающе трясет ею в неслышном такте. В руках Дан задумчиво перебирает белые мелкие камешки. Завидев Чонхена с Хосоком, Дан не издает ни звука, лишь вопросительно приподнимает брови. — Это Хосок из стаи Намджуна, — поясняет Чонхен. — У него к тебе дело. — А ты теперь будешь весь сброд приводить ко мне? — поднимает глаза на брата Дан. — У меня нет никаких дел с шавками Кима. Лучше не испытывайте мое терпение и проваливайте, иначе в этом году мирного договора не будет. — Я пришел не от имени своей стаи. У меня есть личное дело именно к вам, — настаивает Хосок. — Хочу поговорить как волк с волком. — Ты не можешь заявляться сюда, забывая про свою стаю. У волка нет ничего личного. Сначала стая, потом он сам, — небрежно поучает Дан. — Тот оборотень, что предает свою стаю, всего лишь падаль. Хосок не сдерживается и отпускает краткий взгляд на Чонхена. Для старшего альфы это не остается незаметным. — Я не согласен с целями своей стаи. Мне противно от их действий и приказов. Я лучше предпочту покинуть ее и присоединиться к тем волкам, кого я по-настоящему уважаю. — Значит, действительно падаль, — хмыкает Дан. — И для чего, скажи мне, тебя нужно принимать к нам? Такие мерзавцы, как ты, у нас стоят в самом низу иерархии, ниже стариков и самок. Я не разделяю преступников своей стаи и чужаков. К тому же, для чего мне брать еще одну душу, уже однажды пустившую в дерево гниль? Верить, что ты не предашь меня, означает быть слепым дураком. А я, — скалится волк, — не дурак. Дан резко кидает в угол комнаты те самые «четки», и у Хосока непроизвольно расширяются от ужаса глаза. То, что Чон принял за непонятные белые камешки, оказались волчьими клыками. Они нанизаны на грязноватую веревку, как бусы. Здесь больше двадцати волчьих клыков, и Хосоку, на самом деле, страшно считать и понимать, сколько волков пострадали от этого зверства. Клыки и все зубы в целом не поддавались регенерации. — Особенно смелым мерзавцам, таким, как ты, — тычет ему в грудь Дан, — положено вырывать зубы, чтоб не скалились. Волк без клыков не может охотиться, поэтому он вынужден быть послушным, чтобы как-то выживать. Такие выпрашивают мясо у стаи, вот только достаются им обычно одни объедки: жилы да кости. — Я могу доказать вам свою верность! Я хочу это сделать! — пылко выкрикивает Хосок. — Похоже, я выражаюсь все же не предельно ясно, да? Не имею ни малейшего понятия, как ты собрался доказывать то, чего у тебя не было отродясь, но меня это уже утомило. Чонхен, сверни ему шею. Чонхен, явно не ожидавший подобного приказа, колеблется, а разум Хосока из последних сил генерирует идеи. — Я знаю очень ценную информацию! Она вам необходима! Это касается убийцы вашего младшего сына! Потерявший уже всякий интерес Дан резко поднимает голову и приказывает Чонхену стоять. — Младший? Та хилая самка? Я не удивлен, что она сдохла. — Я знаю, где сейчас находится человек, убивший ее, — Хосок делает акцент на человеке, — у меня есть доказательства. Альфа снимает со спины найденный лук Тэхена и кидает его под ноги Дану. — Я могу показать, где находится тело вашего сына. — Нет, мне плевать, — перебивает Дан. — И могу привести к вам человека. Могу притащить его сюда или привести вас к нему. — А с чего вдруг такое рвение? — щурится Дан. — Почему ты так желаешь его смерти? — У меня есть на то свои причины, — коротко отвечает Хосок. — Хочу, чтобы он получил по заслугам. Дан замолкает, складывает ладони перед лицом, хмурится, погружается в мысли. Пару раз он бросает взгляды на лежащий у ног лук человека. Хосоку стоило особого труда его отыскать. Спустя столько времени метели и бури успели все замести несколько раз. Место Чон помнил лишь примерно, а запах уже давно выветрился, потому альфе пришлось потратить почти весь день, чтобы отыскать этот чертов лук. — Забирай свои гнилые палки и проваливай отсюда, — резко шипит Дан. — Мне не нужны чужие подачки, и быть у тебя в долгу я не собираюсь. Я сам найду человека и расчленю его на сотни мелких кусков. Раскидаю по всему лесу, чтобы звери его жрали, — лицо вожака краснеет от злости. Чонхен кивком указывает на дверь, мол, уходи, пока не поздно. В этот раз Хосока дважды просить не нужно: альфа быстро подхватывает лук и позорно сбегает из дома и деревни прочь. Хосок не оглядывается, не прислушивается, хотя сердце разрывается от стука. Ему кажется, будто прямо сейчас за ним вышлют погоню, его самого разорвут на мелкие кусочки, не дав дойти до поселения. Отойдя на приличное расстояние от деревни, Хосок все-таки останавливается. За спиной одна лишь мертвецкая тишина и пустота. Его так и не пытались убить. Выходит, что первое задание он выполнил.