И в морозном лесу я навеки останусь

Холодно. Очень холодно. Вопреки теплой одежде, вопреки отсутствию ветра, Тэхен промерз до костей. Пальцы вновь одеревенели. Тэхен осознает, что не может разогнуть ладонь, крепко сжимающую лук. Варежки? Разве у него не должно быть варежек? Неужели он их потерял?! Тэхен делает шаг вперед, и припорошивший землю снежок втаптывается в промерзшую грязь. Ноги в ботинках не ощущаются. Это чувство ему знакомо. Теперь счет идет на минуты. В конце, если Тэхен сумеет, если дойдет до дома и тепла, его в лучшем случае ждет боль во всех конечностях, а в худшем множественные обморожения и потеря пальцев. Вот только… Где его дом? Тэхен растерянно оглядывается, поднимает голову вверх, но места совершенно не узнает. Где в лесу растут такие древние, поросшие мхом ели? Где в лесу находится такая глубокая низина и постоянно стоит влажность? Неужели Тэхен заблудился? Чонгук точно знает весь лес. Он определенно где-то неподалеку. Не мог же Тэхен выйти из деревни один? И Чонгук… Чонгук ведь не мог его тут бросить, верно? С трудом переставляя окаменевшие ноги, Тэхен медленно продвигается вперед. Омега будто покрылся корочкой льда, вот-вот обрастет снегом и останется здесь навечно. Ему очень сложно идти… Порыв ветра едва не откидывает Тэхена в ближайший сугроб. Холод уже не ощущается, и это дурной знак. Тэхен замерзает. Местность вокруг мрачная, солнечный свет почти не попадает на землю, и омега не может понять, что за время суток сейчас. Сколько у него времени? Уже смеркается? Если нет дома, то нужно найти хотя бы укрытие на ночь. Впереди что-то темнеет. Тэхен щурится, из-за темных красок вокруг не может разглядеть, что лежит на земле. Впервые хочется ослепнуть от снежной белизны. Ноги совсем не желают идти. Тэхен не испытывает боль, в принципе, не чувствует ровным счетом ничего. Того и гляди резко упадет, потому что не сумеет даже рот раскрыть, чтобы вдохнуть. Спускаться в низину тяжело. Склон слишком скользкий, можно отбить себе все кости, если потеряешь равновесие. Тэхен такие опасные места всегда обходил стороной, ибо они могли стать для него могилой или лишить второй ноги. Однако сегодня человек спешит как никогда, совершает ошибку за ошибкой, скользит, чуть не падает, даже подворачивает несчастную ногу, но боли от холода не ощущает. Дурное предчувствие съедает его куда сильнее боли. У подножья горки Тэхен все же падает лицом в снег, болезненно стукает зубами и, кажется, разбивает подбородок. Багровые капли портят свежий снег и оставляют на нем мерзкий трупный запах. Тэхен осторожно придерживает разбитое лицо руками, касается раны ледяными пальцами, шипит от боли, остужая ее. Невзначай омега поднимает взгляд и застывает от ужаса. Кровь, слишком много крови. Она не Тэхена. Она не может принадлежать одному Тэхену. И запах смерти исходит явно не от его, пока еще живого, тела. Волки. Очень много волков. Они лежат на снегу в лужах крови. Здесь волки разных размеров и цветов, омеги и альфы, даже волчата. Некоторые еще скулят от боли, ждут помощи от родителей, любимых, сыновей. Другие же застыли навсегда, о чем свидетельствуют их остекленевшие глаза. Тэхен с ужасом замечает рядом с волками трупы людей. Его пугают эти раны, оставленные с особой жестокостью и одной целью — убить на месте. Вспоротые животы, перерезанные глотки, оторванные конечности и кровь, льющаяся по снегу и земле рекой. Эта река крови будто стекает к Тэхену, хочет утопить омегу, забрать с собой. Что это? Откуда здесь столько мертвых? Кто их всех убил? Напуганный Тэхен пятится, ползет назад, пока кровь, будто живое осознанное создание, наступает на него. Сердце колотится от ужаса, кажется, вот-вот остановится, и если быть честным, прямо сейчас Тэхен будет только рад этому. Страшно настолько, что желание у омеги одно — прекратить это, заставить все исчезнуть или же испариться самому. Но на подкорке сознания помимо страха теплится один вопрос: где его семья? Где Чонгук? Где Юнги с Чимином и его очаровательными детками? Тэхен лихорадочно бегает глазами по развернувшейся трагичной картине, ищет знакомых волков или людей, пока не натыкается на одного. — Чонгук! Альфа сидит на коленях, головы не поднимает и на зов не откликается. — Чонгук! Чонгук, ты ранен?! Я… я сейчас приду к тебе! Кровь доходит до ступней Тэхена и топит в себе его лодыжки. Она совершенно не горячая, наоборот холодна как смерть. — Чонгук, не двигайся! Тебе что-то болит? Скажи мне, Чонгук! Чонгук, говори со мной, прошу! — изо всех сил кричит Тэхен, но отчего-то ему кажется, что Чон его попросту не слышит. Кровь доходит человеку до пояса, а оборотень в это время валится на землю, открывая живот. Рана. Чонгук тоже ранен. Под разорванной рубахой альфы рекой разливается кровь. Губы Чонгука синие, кожа сливается со снегом, а глаза закрыты. — Нет! Нет, нет, нет! — визжит Тэхен и кидается вперед, окутанный кровью уже по шею. — Нет, Чонгук! Чонгук! Тэхен кричит, надрывается еще какое-то время, пока его голос не теряет силу, а сам омега не погружается в темноту и тишину. Неужели он… тоже умирает? Словно захлебываясь, Тэхен резко выныривает из темноты с пронзительным вскриком. — Тэхен? Что произошло, человечек? Чонгук сонный, родной, с заспанными на боку волосами. Он глядит на Тэхена одним глазом, а его рука все еще покоится на животе омеги. У них дома тепло и приятно пахнет феромоном альфы. Чонгук сам не замечает, как постоянно метит Тэхена и пространство вокруг. От теплоты, от родного, живого и здорового Чонгука рядом на глаза Тэхена накатываются слезы. Не сдерживая рыданий, омега прижимается к шее альфы, руками притягивает его к себе до боли и духоты и слезами мажет его кожу. — Человечек, мой любимый человечек, это был всего лишь кошмар. Я здесь, я рядом с тобой, мой хороший, — Чонгук понимающе сжимает Тэхена в объятьях, губами водит по волосам, выдыхая теплый воздух и украдкой целуя макушку. — Я рядом, человечек. Мы в безопасности. Я защищу тебя от всех бед. — Там… — всхлипывает омега, — там не было ничего хорошего, — и это пугает его больше всего. — Можно ближе, — хнычет сонный омега и требовательно ластится к альфе. Прямо сейчас ему необходимо ощущение близости со своим альфой, безопасности и духоты от двух прижавшихся друг к другу тел. Тэхен продолжает плакать, руки стискивает на плечах Чонгука до пульсации в пальцах. Мужчина в таком использовании своего тела не отказывает: гладит шею, плечи, спину Тэхена, убаюкивает, ибо понимает, насколько это необходимо омеге. — Расскажи мне, что это был за сон? — аккуратно шепчет на ушко омеги Чон, не упустив возможности краешек этого ушка поцеловать. — Если расскажу, то сбудется, — мотает головой Тэхен. — Человечек, сбываться могут только хорошие сны. Кошмары — это всего-навсего твои страхи. Я тебя и от них защищу. Кошмары будут бояться потом приходить к тебе. Тэхен, вытирая слезы о подушку Чонгука, понемногу успокаивается и позволяет себе улыбнуться. Теплая кожа альфы так приятна на ощупь. Тэхен, едва не урча, трется носиком и щеками о лицо альфы, толкается настойчиво, чем вызывает у Чонгука легкий смешок. Юноша совершенно не замечает момента, когда сначала кончик носа, а после и губы невесомо проходятся по губам Чонгука. Тэхен так же не замечает, как вместе с этим движением напрягается хватка альфы. — Там было много крови и трупов, — переборов себя, начинает Ким. — Это была не наша деревня, — уже сам не замечает, как считает поселение оборотней домом. — Но там были и люди, и волки, и… Там был ты, Чонгук. — Человечек… — Ты умирал у меня на глазах, а потом ты упал, закрыл глаза, и я понял… — Человечек мой, ну кто же меня может убить? — оборотень сам притягивает расклеившегося Тэхена к себе, собственнически закидывает его ногу себе на бедро. — Я медведя убил? Значит, никому я в этом лесу не по зубам. — Иногда люди страшнее и волков, и медведей, — с грустью отзывается Тэхен. Чонгук на это ничего не отвечает, лишь тяжело вздыхает и мягко гладит Кима по голове. Альфа принимает сидячее положение, проворно подтягивает за собой омегу и усаживает его к себе на бедра вплотную, так, чтобы колени омеги сжимались вокруг его поясницы, а плечи касались груди. — Если ты будешь в моих объятьях, то перестанешь переживать, человечек? — урчит альфа. — Всегда? — глуповато уточняет Тэхен. — Естественно, всегда. Как минимум трижды в день. С утра перед завтраком, вечером перед погружением в сон и всю долгую зимнюю ночь. — Я так рад, что мы рассказали друг другу о наших чувствах, — Тэхен сконфуженно прячет лицо в шее альфы. — Мне иногда было так тяжело… — Что тебя гложило? — Я… иногда чуть с ума не сходил от странных желаний, — объяснять подобное тяжело, — я не понимал, откуда они взялись, считал их неправильным, ведь они затрагивали другого человека. Мне хотелось касаться тебя, но это было неправильно, если этого не хотел ты. — Но теперь, человечек, ты можешь обнимать и трогать меня в любых местах и когда угодно, — Чонгук счастливо сжимает талию омеги. — Мне это тоже необходимо. — Мне многое в новинку. Не хочу выглядеть глупо. Возможно, Тэхену кажется, что Чонгук издает довольный рокочущий звук. — Человечек, я ведь твой первый альфа, так? — мягко спрашивает мужчина. — Ты ни в коем случае не будешь выглядеть глупо перед своим альфой. Нет ничего плохого в твоей невинности и незнании. Я буду показывать и рассказывать тебе все постепенно. Впереди нас ожидает множество хороших моментов. И я клянусь тебе, что тревожить нас никто не будет. — Хорошо. Я… да, хорошо, — кивает омега. — Тогда я могу… делать даже вот так? Тэхен неловко выпрямляет ноги и скрещивает их за спиной альфы, притискиваясь так, чтобы их животы коснулись друг друга. — Можешь, конечно, мой любимый человечек. — А так? Омега сцепляет руки в замок на шее мужчины и носиком утыкается в его нос. Что-то в животе трепещет от радости и хочется пищать, когда на лице ощущается теплое чужое дыхание. — Тебе не нужно спрашивать, человечек, — резко переходит на шепот Чон. — Я позволю тебе делать все что угодно со мной и моим телом. — Все что угодно пока… не получится, — напряженно выдыхает Ким. — Я хочу и знаю только такое. Может быть… пару раз я вспоминал еще о том, как ты… с шеей, — сникает со стыда Тэхен. Руки Чонгука плавно спускаются на омежью поясницу, цепляются за острые тазовые косточки и легонько сжимают. — Позволишь мне… сделать еще кое-что? Они оба напряжены, дышат тяжело и редко, и, главное, ощущают, что сейчас что-то произойдет. Оборотень и человек бесстыдно друг друга сжимают и гладят, касаются в их положении пока что запретных мест. Тэхен пальчиками надавливает на запаховые железы Чонгука, сбивая дыхание альфы и вызывая тихий рык на выдохе. Чонгук же слишком откровенно мнет талию и бедра маленького человека, заставляя ими подвиливать и едва заметно тереться о живот альфы. Оборотень не дожидается ответа на свой вопрос: понимает, что разомлевший, обмякший от ласки и предвкушения омега сейчас не в состоянии говорить. Как подобает мужчине рядом с невинной неопытной самкой, Чонгук делает первый шаг: прижимается к нежным, уже давно желанным губам человечка. Тэхен от неожиданности издает хныкающий стон прямо в рот Чонгуку, приоткрывает уста неумело да так и замирает, пока Чонгук негрубо сминает то маленькую верхнюю, то пухленькую нижнюю губу омеги. — Это… Это… — заикается Тэхен, а сердце его колотится от накатившей паники. — Это поцелуй, мой любимый человечек, — довольно улыбается оборотень. — Когда альфа и его самка тянутся друг к другу, хотят касаться и быть рядом, они целуются. Это более интимный вид ласки. — И… то есть… прямо вот так, чтобы мой и твой рот? — искренне поражается Тэхен. — Да, мой человечек, прямо так, — мужчина нежно водит губами по омежьим устам, пока тот, все еще не отойдя от шока, нелепо раскрывает и закрывает их. — Ты ведь почувствовал, как близки мы с тобой были в этот момент? — Да… В животе вдруг все так сжалось, — соглашается Ким. — Но я… мне жаль, я замер и все испортил. Я не знал, как правильно. Извини, Чонгук. — Мой крохотный человечек не должен извиняться за такое, — издает смешок Чонгук. — Я научу свою самочку целоваться и… — альфа вдруг замолкает, погружаясь в свои мысли, — и еще многому другому. А пока что мне даже нравится ласкать твои губки и наблюдать за твоей смущенной реакцией. Совсем скоро ты всему научишься и не будешь так переживать. Не дожидаясь, пока Тэхен придет в себя, Чонгук снова целует его чуть припухшие губки, нежно сминает их, пока Ким только слабо мычит и царапает плечи альфы. Чонгук перехватывает подбородок юноши, уверенно тянет его вниз, приоткрывая рот омеги и наклоняя для удобства голову. Головокружительные, теплые и безумно сладкие поцелуи сводят Тэхена с ума. Это неправильно, вот так полностью отдаваться Чонгуку и наслаждаться лаской в одиночку, но прямо сейчас Тэхен иначе не может. Их рты действительно смыкаются, издают чересчур громкие хлюпающие звуки, что, кажется, совсем оглушают Тэхена. Полностью повиснув на альфе, Тэхен всецело отдается удовольствию: требует больше поцелуев, льнет ближе, окончательно войдя во вкус. Это и правда приятно. Это намного приятней обычных касаний. Это то, чего так не хватало Тэхену. Омега дрожит от раскатывающегося по телу удовольствия, впечатывается в губы альфы в ответ, издавая громкий чмок, шевелит своим ртом слабо, как в тумане, пока альфа рядом с ним едва не звереет, целует все требовательнее и глубже. Сколько минут они так уже провели? Может, они слились уже как с целый час и все никак не могут друг друга оставить? Рука Чонгука сжимает его пряди волос на затылке, вторая жадно гладит спину, пока альфа на пробу проводит языком по опухшим от поцелуев губам. Тэхен на это довольно мычит, пытается прямо в поцелуй попросить еще, на что Чонгук громко засасывает его верхнюю губу, чуть ли не ест неопытного, едва поспевающего за ним омегу. Отдаваться альфе снова приятно. Понимать, что не контролируешь ситуацию, что вверяешь свое тело Чонгуку, опять желанно. Тэхену нравится, как его тело властно сжимают мощные мускулистые руки. Тэхену нравится, как альфа наклоняет его голову в разные стороны для своего удобства, но в то же время не причиняет ни капли боли. Тэхену, оказывается, приятно ощущать себя неумелым и неопытным в руках Чонгука. Если раньше такая разница в силе до жути бы напугала омегу, то прямо сейчас он жаждет почувствовать ее сильнее, отчетливее. И Тэхен, на самом деле, очень хочет быть самкой Чонгука. Он хочет, чтобы его ласкали и оберегали, а не наоборот.

***

— Ты неправильно режешь мясо. Чимин, глубоко вдохнув, отпихивает нож в сторону и складывает руки в замок. — Мясо нужно резать тоненькими ломтиками и сушить, — поучает его дедушка. — Чем тоньше, тем лучше. А то ты такой огромный кусок напополам и еще раз напополам и думаешь, что дело сделано? Сегодня старик особо говорлив и, кажется, в здравом уме. — Это мое мясо, а значит, я буду резать его так, как захочу! — горделиво фыркает Чимин. — Тогда на всю зиму не хватит! Тэхен сказал, она будет долгая и очень холодная! — Обычная зима будет! — зло огрызается омега и снова берется за нож. — Ни черта он в этом не разбирается. — Разбирается, — спорит дедушка. — Тэхен очень умный. Он во всем разбирается. — А чего ж тогда он мясо вам не заготовил, а сам сидит и кормится за наш счет, а?! Дедушка задумчиво молчит, и неясно, думает он всерьез над вопросом или же попросту отвлекся. — Тэхен умный и старательный. Но у него не всегда выходит. Не ругайтесь на него, — наконец отвечает старик, а у Чимина внутри что-то неприятно дергается, и уже ни одна колкость не хочет лезть наружу. — Вы теперь вместе. Вместе это хорошо. Не бросайте Тэхена. — Как его родители? — не удерживается от вопроса Пак. От вопроса дедушку отвлекает вошедший в дом Юнги. Альфа несет в руках стопку наколотых поленьев, достаточно объемную и тяжелую для того, чтобы унести ее человеку за один заход. — Неправильно! — вскрикивает дедушка. — Неправильно ты колешь дрова! — Да? — удивляется альфа. — Меня еще в детстве этому отец научил. Выходит, ни я, ни он не умеем правильно колоть дрова? — Нельзя такие толстые поленья делать! Их надо еще раз надвое расколоть. Тогда в два раза больше будет, — поучает старик. Чимин тихонько фыркает: похоже, со счетом у старика все в порядке. — Но при этом они станут в два раза меньше. Дом холодный останется, до конца не прогреется несколькими поленьями, — как ребенку объясняет альфа. — Лучше жить в холодном доме, чем после теплого денька замерзать на ледяном полу, — наставляет дедушка. — Да кто же оставит вас мерзнуть? Это вам и дрова, и мясо на пару недель! Позже мы снова придем и принесем все необходимое. — Придете с Тэхеном? — с надеждой в голосе спрашивает дедушка. Юнги и старик одновременно поворачиваются на засомневавшегося Чимина. Лекарь закусывает губу в раздумьях, взвешивая все за и против. Тэхен, в принципе, был здоров: ходил сам, без опоры, а от раны не осталось и следа. Однако, глядя на движения человека со стороны, хотелось плакать да и только. То ли после травмы его кости и мышцы стали слишком хрупкими, то ли Тэхену все еще требовалась реабилитация. Отчего-то Чимину казалось, что любое падение могло вернуть человека обратно на кровать. — С Тэхеном, — все равно обещает Чимин. В конце концов, Чонгук может повезти Тэхена на спине, а деда возьмет на себя Юнги. Вопрос, как объяснить старику со слабым сердцем существование оборотней, все еще остается без ответа, но Чимин решает пока не думать об этом. Последние несколько дней в груди неприятно тянет. Дрянное предчувствие. Пусть лучше эти два человека воссоединятся и делают дальше что захотят, а Чимин наконец выдохнет. — Расскажи мне о Тэхене, — пользуясь моментом, просит омега. — Тэхен! Он… Он хороший, очень добрый, старательный, заботливый, — загибая пальцы, перечисляет старик. — Он слабенький, но у него очень сильное сердечко. Чимин закатывает глаза. На что он вообще рассчитывал, задавая вопрос выжившему из ума старику? — Похоже, вы очень любите своего внука, — присаживается на соседний с Чимином стул Юнги. — Да, очень, очень люблю! — активно кивает дедушка. — Деток любить надо. Они потом вырастают слабенькие и больные, если их не любить в детстве. Юнги с Чимином тихо переглядываются недоумевая. — Я не смог научить своего сына любви и семье, — внезапно переходит на серьезный тон старик. — Он хотел хозяйство побогаче, мечтал о кобыле и двух коровах, когда искал себе омегу. Выбрал самую крепкую, чтобы нарожала ему много альф. А родился Тэхен. Даже когда совсем малышом был, всю злость родителей получал. Сын вообще… умертвить его хотел после того случая… Я застал его ночью с веревкой у лавки Тэхена. Двоих бы не прокормили, думали Тэхена быстро на тот свет отправить да второго ребенка родить. — После какого случая? — подозрительно уточняет Чимин. — А Тэхен… так любил их обоих. Вы не говорите ему, это мой секрет. Не хочу, чтобы его маленькое сердечко болело, — не слушает Чимина дед. — Я его старался любить изо всех сил, но что мог я, гнилой пенек, ему дать? Родителей я никогда заменить не мог. А последние годы так вообще… — грустно усмехается он, — помню один день из трех. Вы хорошая пара, — резко переводит тему, разглядывая Юнги с Чимином. — Деток хотите? — У нас уже есть трое замечательных… малышей, — изо рта Юнги едва не вырывается «волчат». — Но мы, естественно, планируем еще нескольких. Чимин весь пыжится, надувается, как перепелка на морозе. С чего вдруг пошли такие разговоры?! — Любите деток! Любите, пока они маленькие, и не забывайте, когда они станут большими. Деток нужно заводить, только если действительно хочешь их любить! — Так! — подрывается Чимин. — Вы… Вы… Вы тут разговаривайте, а у меня… дела есть кое-какие у меня! Лекарь стремительно вылетает из дома, не видя, но прекрасно ощущая кожей усмешку Юнги. Холодный порыв ветра припорашивает лицо снежком и помогает снять жар со щек. Чимин даже не кутается в шубку — холод всегда был ему нипочем. Оглядывая бескрайние просторы промерзлых, укрытых снежным одеялом полей, невольно Чимин останавливает свой взгляд на далеких горах. Сам он так далеко от леса никогда не отходил, потому понятия не имеет, что лежит за этими острыми каменными громадинами. Однако пугающие горы так и манят к себе людей: туда ушли родители Тэхена, там часто пропадали волки стаи Дана и уходило несколько их соплеменников. Неужели где-то там, вдалеке действительно существует беззаботная, сытая и счастливая жизнь, за которой все так бегут? Или же вокруг человека жизнь всегда будет сереть или, наоборот, становиться только ярче? Не человек ли создает вокруг себя мир, не ведом ли он предрешенной ему судьбой? Рожденный убивать найдет себе жертв везде. Рожденный страдать нигде не будет счастлив. Человек всегда будет оставаться слабым человеком. Почему они родились ничтожными людьми? Кому приносит пользу их существование? Почему все люди не могут быть сильными, как оборотни? Для чего рождаться неполноценными? Почему Чимин снова задает себе эти вопросы, если знает, что ответа на них не найти? В этом ведь и есть весь смысл и судьба: быть тем, кем тебе уготовано быть. На этой богом забытой, навеки заснувшей земле, есть еще одно место, которое Чимин хочет посетить. Двери этого дома вновь открыты, а внутри лишь тьма и холод, однако чуткий слух Чимина улавливает теплоту живого тела и слабый стук человеческого сердца. — Мы не должны были встречаться вновь, — вместо приветствия, говорит ему старик у окна. — Но я пришел. Выходит, должны были, — равнодушно пожимает плечами Чимин. — К чему пустые встречи, если ты из них ничего не выносишь. Пришел с новыми вопросами, хотя ответ на них я тебе дал в прошлый раз, — хрипит старый омега. — Слишком сомневаешься, ничему не учишься, ничего не знаешь. — Больно вы много знаете, — фыркает Пак, — спрашиваете все у природы да ее ответы принимаете. Сами ни черта не думаете своими мозгами, — в уязвленном голосе отчетливо слышна обида. — Так давай ты спросишь. Тебе природу спрашивать не нужно, она кричит, во весь голос вопит, а ты ее не слышишь и не понимаешь. Глупых людей судьба любит наказывать. — Выходит, вы тоже глупец, раз сидите здесь один и медленно помираете? — складывает руки на груди лекарь. — И глупцы все те, кого похоронили под собой горы? — Отрицать не стану. Только думаешь ты все равно неверно. Меряешь все телесными вещами, когда ценны они далеко не всегда. К чему мне беспокоиться о теле, когда жива и полна моя душа? Я получил и сохранил дар, данный мне судьбой. Я открыл путь к просветлению и прошел по нему. А что ты делаешь со своим даром? Чимин задумчиво опирается о холодную деревянную стенку, чувствует спиной ее мягкость и влажность. — Мой дар — лечить и спасать чужие жизни. — Не дар. Талант. Его ты развил сам. А дар — это то, что дает тебе жизнь. Дар есть твой смысл. — Откуда бабочке или жуку знать свой дар?! — взвинчивается омега. — Они слишком глупы, чтобы его понять. А может, его вообще не существует?! — Как раз они понимают дары судьбы с рождения, — едва заметно улыбается старик. — Бабочки единственные существа, способные понять всю красоту и ценность цветов. — Ха! Уж я то знаю в этом куда больше глупых жуков! Я вижу их цвета, знаю, как использовать их в медицине! — Но именно бабочки и жуки заботятся о том, чтобы цветы продолжали расти, — как всегда мудро замечает старик. — Ты же лишь пользуешься их трудом в своих целях. Все эти разговоры кажутся бессмысленными. Старый омега толкует будто о чем-то своем и совершенно не слышит Чимина. Они словно ведут два не пересекающихся друг с другом монолога, а вопросы Чимин адресует стене. — Говорите о судьбе, о жизни как о чем-то возвышенном, — тем не менее не удерживается от комментария Пак. — А в итоге кого-то жизнь опускает в грязь лицом с рождения, а другие же живут припеваючи. — Так, выходит, что жизнь человека создает? Или же сам человек свою жизнь определяет? Ты уж реши, как относиться к этому. А те, кто пьет мед да не помогает «валяющимся в грязи», в следующей жизни будут лежать вместе с ними. — А разве это не одно и то же? — резко осеняет Пака. — Одни говорят, что им предрешено судьбой. Другие считают, что строят судьбу сами, но так думать им как раз и было предрешено. — Кто знает, кто знает, — неопределенно мычит старик. — Тому, что не имеет тела и сердца все равно, как ты думаешь. Оно лишь наблюдает, иногда подсказывает, а если ты подсказки в упор не видишь, то наказывает. Впервые за их сегодняшний разговор Чимин понимает, что старик обращается именно к нему, а не излагается метафорами. Кто же он все-таки такой? Откуда столько знает о Чимине, что, кажется, проникает в голову и читает мысли? Человек ли перед ним вообще? Чимин не считает себя пугливым, в чертовщину, как дети, не верит, но определенные традиции и ритуалы почитает. — Я считаю свое решение правильным. Почему меня все обязывают делать что-то против воли?! Может, я слишком слаб и физически не могу всех спасти и защитить свою семью?! — взрывается Чимин, ибо непонимание, неуверенность и страх сжимают сердце до накала. — Почему я должен чем-то жертвовать ради других, тех, кто еще ничего не сделал для меня и моей семьи? — А ты позволил сделать? — глаза старика смотрят прямо в душу. — Прими настоящее решение. Ты говоришь либо «да», либо «нет», и за каждым словом следует действие. Ты не слаб, ты слишком труслив, чтобы решить. Ты боишься взять на себя грех, ровно как и поставить на кон. — Как можно ставить на кон чужие жизни?! В чем провинились эти жизни, что теперь должны быть отданы во имя… во имя… во имя чего вообще?! Чимин переходит на крик, вопит что есть мочи, и ему плевать, как на это отреагирует старик. Это в Чимине кричит отчаяние, гнетущий, пожирающий его изнутри страх. Каждый, каждый божий день Чимин со сжавшимся сердцем думает о будущем, о том, каким будет «завтра». Он боится, когда сидит на собраниях, боится, когда наблюдает за беззаботными Тэхеном с Чонгуком, трясется от ужаса, гладя своих волчат перед сном. Даже успокаивающие поцелуи Юнги и его крепкие объятья по ночам больше не даруют спокойствия. Чимин слишком труслив, чтобы самостоятельно отдать Тэхена стае Дана. Чимин боится, что потом отвращение и мысли о чужих страданиях сгноят его в одну из ночей окончательно. Но он слишком труслив, чтобы попытаться защитить. Сможет ли он потом глядеть на пустые кроватки или же сам лежать на холодной постели? Чимину очень страшно, и довериться он не может никому. Омеги всегда стоят за спинами охотников. Чиминово сердце расколется на двое, если Юнги умрет у него на глазах. И ни Намджун, ни Чонгук — никто на свете не может ему обещать, что этого не произойдет. — У тебя тяжелый выбор. Однако плата за промедление всегда самая высокая. — И что же вы мне предлагаете? Сломать свою жизнь одним поступком? — тихо отзывается Чимин. — Рану ты нанести себе можешь. Но она затянется. Шрамы с течением времени перестают болеть, но напоминают о пережитой боли. У тебя есть все шансы как и избежать боли, так и после начать все заново. Встреча со смертью тебе предстоит, но каков будет исход, решать только тебе. Однако я повторяюсь. По приходе домой Чимин первым же делом обнимет и поцелует каждого своего ребенка. Весь сегодняшний день он посвятит им, своим волчатам, смыслу и ценнейшему дару в жизни. Иногда Чимин чувствует себя ребенком. Вот только, в отличие от настоящих детей, от него требуют взрослые решения. В такие моменты омега завидует слабым и беспомощным.

***

— Сегодня какой-то особенный день? — удивляется Тэхен, встретив в сенях семью Чимина с детьми. — Тоже какой-то праздник? — Ты так засветился, что мне захотелось придумать его специально для тебя, — Чонгук, подошедший сзади, приобнимает Тэхена за поясницу. — Раньше мы всегда устраивали совместные ужины, — поясняет Чимин, отряхивая с плеч снежок. — В стае принято делить пищу с близкими людьми. Костры даже зимой жгут почти каждый вечер. Мы же любители находиться в более узком кругу. — Летом мы расставляем столы и стулья неподалеку от крыльца. Тогда сумерки длятся часами, даже свечи зажигать не нужно. Можно услышать музыку и песни с других дворов. Голова идет кругом от терпкого вина, а лицо обдувает приятный, теплый ветерок, — Чонгук погружается в воспоминания. — В такие моменты понимаешь, что живешь. У Тэхена летние вечера проходили совершенно иначе. Иногда он мог выносить табуреточку и подолгу сидеть на ней, рассматривая облака и закат. Часто к нему присоединялся дедушка, они ютились на одной табуретке, ибо не хотелось отвлекаться, идти в дом и тащить другую. Еще Тэхен любил слушать последние ночные трели птиц, гул леса и зверей, что ходили далеко-далеко в глубинах. С наступлением темноты же Тэхен крепко запирал за собой дверь, изредка мог выглянуть пару раз из окна, но страх темноты и того, что может жить в ней, загонял чаще всего на печку. Там Тэхен, будучи слабым, в некоторой степени беззащитным человеком, дожидался восхода солнца. — Думаю, вечера в вашей деревне очень уютные, — вместо опасений выдает омега. — Хотел бы я побывать на таком летнем ужине. — Обязательно будешь там, — обещал Чонгук. — Полгода каких-то осталось, не успеешь оглянуться, как и настанет лето. Раньше Тэхен с трудом выдерживал течение времени. Оно казалось человеку бесконечным, мучительным и словно назло ему замедлялось каждый раз, когда Тэхену было тяжело. Тэхен боялся не дожить до следующего месяца, но сейчас, рядом с Чонгуком, он мыслит совершенно иначе. Рядом с альфой он с нетерпением ждет каждого дня, удивляясь их скоротечности. — Летом мясо нужно жарить не в печи, а на улице, — добавляет Юнги. — Тогда вкус совершенно иной, и воздух пахнет домом. — Я, кажется, сейчас проголодаюсь от этих рассказов и съем больше обычного. — Ты можешь съесть хоть десять порций, — ласково урчит Чонгук, губами прижимаясь к виску, — я буду только рад видеть мою самку сытой. Уже по атмосфере в доме альфы Юнги с Чимином заметили перемены. Мин не удержался от парочки двусмысленных взглядов на Чонгука. На человека альфа ни разу не глянул в упор, видимо, смущать не хотел. Чимин же издал несколько напыщенных вздохов, толстых и заметных, как намеки Чонгука. Отлипает Чонгук от Тэхена только когда в дом заходит Чонгу, ведя за руку Сиена. — Сынгу сказал, что не пойдет. Они играют в охотников. — Сейчас я этого охотника без ужина оставлю! — возмущается Чимин. — Его, вообще-то, не спрашивали, хочет он идти или нет! Клыки еще не выросли, чтобы решать! Недовольный Чимин, так и бросив шубку, вьюгой вылетает из дома за несносным ребенком. Сиен отпускает Чонгу и переходит к отцу, берет его за длинный палец своей малюсенькой ладошкой. Пока Чонгук накрывает на стол, а Юнги ему помогает, Тэхен как обычно проводит время с Чонгу. Мальчик спрашивает, как у омеги дела, рассказывает разные новости деревни и, по большей части, соседских волчат. Когда дом наполняет аромат свежеиспеченного мяса и картофеля с золотистой корочкой, в доме раздается отчетливый стук в дверь. Тэхен с Чонгу удивленно переглядываются, а альфы в столовой, кажется, слишком увлечены готовкой, чтобы услышать. Стук раздается вновь, и Тэхену ничего не остается, как пойти открывать дверь. Удивительно, для чего кому-то понадобилось стучать? Дверь ведь не заперта, неужели Чимин резко решил проявить уважение к Чону? Открывает дверь Тэхен высокому статному альфе. Он чуть выше Чонгука и будто шире в плечах. Волосы альфы черные, лоснящиеся, закрывают уши и всю голову шапочкой. А широкая доброжелательная улыбка гипнотизирует Тэхена. — Признаюсь, не ожидал, что наше знакомство произойдет в эту минуту. В таком случае представлюсь первым: Намджун, близкий друг Чонгука и по совместительству вожак стаи. Выражение лица Тэхена вкупе с неожиданным возгласом выдает все его эмоции. Вожак? Неужели действительно тот самый? Это он здесь заправляет, да? Это он решал судьбу Тэхена в этой деревне? Омега пятится назад, спотыкается и неуклюже падает с тихим вскриком на пятую точку. Намджун озадаченно разглядывает сидящего на полу человека, а в сенях тут же появляется Чонгук, прибежавший на голос самки. — Полагаю, это выглядит двояко. Но я всего лишь поздоровался, — оправдывается Намджун перед вмиг помрачневшим Чоном. — Да… — в горле у Тэхена резко становится сухо. — Я не ожидал, простите. Тэхен пытается встать, чувствует себя неловко под тремя пристальными взглядами оборотней: не хочет выглядеть калекой. Чонгук вовремя оказывается рядом и поднимает омегу, удерживая за талию. — Я должен поблагодарить вас за благосклонность, — отчего-то альфе хочется поклониться. — Вы позволили остаться мне в деревне. Не прогнали сразу… — Волка ради! — Намджун выглядит слегка смущенным. — Как я мог прогнать раненого, из-за нас попавшего в беду человека? Я настолько кровожаден? — Я вас совсем не знаю, — тихо отвечает Тэхен. — Значит, сегодняшний вечер — отличный способ это исправить! Не подумай, что у меня есть какие-то мысли или планы. Однако меня, признаться, заинтриговали пылкие речи Чонгука, и мне действительно стало интересно, что же за омега сумела вызвать их. Скажу по секрету: я нисколько не сомневался, принимая решение, ибо уверенность Чонгука распространилась и на меня. Чонгук мой дорогой и близкий друг, я заинтересован в его судьбе как никто другой. На одном из собраний он достаточно красочно сумел описать испытываемое счастье и сообщил каждому о своих намерениях. Речь Намджуна, витиеватая и аккуратная, почему-то будоражит пуще откровений. Чонгук рассказывал о намерениях? Неужели они серьезны? Что конкретно говорил альфа про Тэхена? Постепенно все рассаживаются за двумя сдвинутыми столами. Когда расставлены тарелки, наконец появляется Чимин, тянущий брыкающегося Сынгу за воротник. Лекарь усаживает непоседливого ребенка подле себя, в то время как Сиен садится с другой стороны от папы, а Чонгу рядом с Тэхеном. — Прежде чем пожелать всем приятного аппетита, напомню о правилах, — сообщает Намджун. — Есть какие-то особенные правила? — Тэхен напрягается, будучи не предупрежденным. — Мы не обсуждаем за столом работу, — невозмутимо поясняет Чимин. — Эти альфы как заведут свою песню про одно и то же, так до конца вечера их не остановишь. Им же мало нервничать и спорить днем, надо еще и вечер испортить. — Именно поэтому вы, наши прекрасные омеги, и должны держать нас в узде, — улыбается Намджун. — Лучше бы про охоту разговаривали, — продолжает дуться Сынгу. — Охотники крутые! — Ну, тебе до охотника с таким поведением еще далеко, — замечает Чимин. — Взрослые охотники не цапаются с соседскими мальчишками и не разбивают друг другу лица. Только сейчас Тэхен замечает опухшую разбитую губу у мальчишки. — Какая разница, если через полчаса все пройдет. Зато у Енджуна еще больше синяков. И я победил, значит, я сильнее. — Настоящие охотники слабых защищают, а не избивают, — фыркает Чонгу, ковыряя кусок мяса. — Посмотрите, кто проснулся! Ты никогда даже не пытался бороться со мной! Боишься даже пробовать! — нахально ухмыляется Сынгу. Вопреки юному возрасту и провокации, Чонгу остается на своем месте. Маленький альфочка спокойно дожевывает пищу, поднимает умные глаза на брата и выдает: — Потому что я хочу стать охотником. Такое изящное оскорбление понимают далеко не сразу даже взрослые. Через пару секунд тишины стол взрывается от смеха альф и Чимина. Сынгу сидит, с каждой секундой все гуще краснеет и дуется. — Вы оба дурачки! — решает Сиен. — Сильнее всех здесь дядя Чонгук! А вас обоих он потом, после ужина поколотит! Теперь сдержать смех не под силу никому. Когда в комнате наконец воцаряет тишина, а оборотни утирают слезы смеха, Чонгу неожиданно переводит тему разговора: — Я сегодня ходил в лес, выбирал деревья. — Для чего? — не понимает Тэхен. — Скоро весна уже, дом тебе нужно строить, — с серьезным лицом поясняет альфочка. — Лучше материалы заранее подыскать. — Дом? Для чего мне дом? Щеки Чонгу внезапно рдеют, сам волчонок сжимает губы, будто сдерживаясь. — Тэхен, ты меня прости, конечно, но это ведь не дело! Нельзя столько гостить у Чонгука. У него ведь в доме всего одна кровать! Ему из-за тебя целый месяц приходится спать на полу! В таком случае нужно меняться хотя бы! Чонгук давится картошкой, а Тэхен ощущает, как стыд стремительно сковывает тело. — Ты не подумай, что я тебя на полу спать заставляю! — спешно оправдывается мальчик. — Ты можешь спать и на моей кровати. Мне несложно ночевать на полу аж до самой весны! И Чонгук тогда будет отдыхать. Он ведь охотник, и так устает днем, пусть ночью восстанавливается! Следом за Чонгуком давится Чимин, и Юнги приходится воодушевляюще хлопать омегу по спине. — То ли еще будет, когда твой альфа вырастет, Чимин, — посмеивается Намджун. — Уже в соперники Чонгуку сгодится, а до первого гона еще ой как далеко. Юнги, это твои гены? — Кто знает, — пожимает плечами Мин. — В это время моя омега еще ползала под столом, так что гены не показывались. — Не переживай, Чонгу. Я отдыхаю глазами и душой, когда вижу спящего Тэхена. Тогда и холодный пол превращается в мягкую перину. Охотник должен быть галантным и вежливым с самкой. — Только со своей самкой. Иначе он превращается в сердцееда. — А ты у нас сердцеед, а, Чонгу? Тэхен с опаской поглядывает на явно раззадоренного Чонгука. Неужели альфа видит в Чонгу настоящего соперника? Он же не станет рассказывать ничего личного ребенку? Все те слова, взгляды и в особенности касания должны оставаться исключительно между ними. Тэхен не стыдится подобных действий и их взаимоотношений, но считает их слишком личными. Эти воспоминания принадлежат только им двоим. Но особенно не хочется, чтобы знал правду Чонгу. Тэхену не хочется думать, что слова Чонгука могут обидеть мальчика или заставить его разочароваться в Тэхене. Маленький альфочка поджимает губы, явно стесняется направленных на него взглядов. — Никакой я не сердцеед! — собравшись с силами, выдает волчонок. — Да, мне нравится одна самка, и что с того?! — Ты стал такой скрытный в последнее время, Чонгу, — мычит Чон, подперев лицо кулаком. — У тебя появилась самка, а ты даже не рассказал нам об этом? — Не рассказал, — буркает мальчик. — Зато ей я все рассказал. Я признался на любовной охоте! Неужели это злость на лице Чонгука? Он злится по-настоящему? А слова Чонгу… Почему они звучат настолько серьезно? Почему он звучит так взросло для своих лет? После такого откровенного и смелого признания Тэхен чувствует себя полнейшим глупцом рядом с альфочкой. Ким прячет лицо в тарелке, стараясь не привлекать всеобщего внимания. — А кто такие охотники? — резко переводит тему омега, рассматривая кусок зажаристого мяса. — Давай, Намджун, это по твоей части, — вздыхает Чимин. — Чонгук, принеси сок, пожалуйста. Намджун прожевывает пищу и откладывает приборы на тарелку. — Охотники — это специально отобранная группа альф, защищающих стаю. В первую очередь они, конечно же, охотятся для стаи и заготавливают пищу на зиму. В нашей стае не принято разделять на свое и чужое, потому охотники кормят так же тех, кто не способен добывать пищу самостоятельно. Такие волки занимаются строительством, земледелием или помощью по внутренним делам поселения. Помимо всего прочего охотники решают конфликты стаи, а также принимают участие в собраниях и определяют будущее деревни. Обязанности каждого строго разделены: некоторые альфы занимаются исключительно охотой, другие же подчиняются непосредственно мне. Однако всегда находятся исключения. У нас есть охотник, обладающий уникальной скоростью и нюхом, но не способный сражаться на передовой. — И как же становятся охотниками? — с любопытством допытывается Тэхен. — Если оборотень изъявляет желание сам, но не получает приглашения, то достаточно просто. Ему всего-навсего нужно победить одного из действующих охотников. — Меня так в свое время Чонгук на лопатки уложил перед всей стаей, — вспоминает Юнги. — Мелкий ведь совсем был, ниже меня аж на целую голову. У тебя ж, кажется, даже первый гон тогда не прошел. — Хен, не начинай! — Чонгук с воем падает головой на стол. — Разве это правильно? Выходит, Юнги приходится драться с новобранцами каждый раз? — в голосе Тэхена отчетливо слышна грусть. — Нет. У каждого свой противник, — возражает Намджун. — Юнги дрался только с Чонгуком. Я знал, что Чонгук хочет драться с отцом, но решил, что это будет не лучшей идеей. Все разом замолкают, стоит упомянуть родителя Чона. Чонгук неприятно морщится, Чимин осторожно косится на мужчину, а Тэхен же, не скрываясь, с грустью рассматривает своего альфу. Тэхену до жути тревожно видеть Чонгука разбитым. Ночами омега довольно часто вспоминает рассказ Чона о своей семье, и от этого каждый раз на глаза наворачиваются слезы. В такие моменты человек, беззвучно шмыгая носом, тянется к спящему волку, осторожно его обнимает, жалеет, как может и как умеет. Чужая боль жалит куда сильнее собственной, кажется такой жестокой и не заслуженной. Тэхен ведь человека добрее и правильнее еще не встречал, потому не понимает, как с Чонгуком мог так обойтись собственный отец?! Совершенно забывает о жестокости мира к себе и едва ли не слезы проливает за других, вернее одного, другого, но самого дорогого. Всеобщую неприятную тишину прерывает очередной за сегодняшний вечер стук в дверь. Чонгук встает и идет к двери первым, Чимин подозрительно поглядывает на нее, не опуская стакана со свежим, прямо из холодного погреба яблочным соком. — Ты говорил, что не придешь. Сказал, что все эти дни вообще не будешь появляться в стае. — И почему у тебя такое кислое лицо?! Все обошлось, я примчался к вам с ветрами и метелями! Совсем запыхался, опоздать боялся, а меня, оказывается, тут даже и не ждали! Неужели такова ваша пресловутая дружба?! — Просто проходи, — вздыхает Чонгук и пропускает Хосока в дом. Глаза пришедшего альфы задорно посверкивают, пока изучают помещение и, наконец, натыкаются на Тэхена. — Значит, это ты! Подснежник! — вскрикивает альфа, тыча пальцем в омегу. — Наконец-то и я тебя увидел! Хосок подскакивает к Тэхену, отчего тот рефлекторно откидывается на спинку стула и пальцами вжимается в ручки. Лицо незнакомого альфы чересчур близко, всматривается, внимательно изучает, наблюдая за нервно бегающими глазами Тэхена. — Такой бледненький и худенький, — тянет Хосок. — Подснежник, скажи мне правду, тебя Чонгук голодом морит? Кивни один раз, чтобы я понял и вырвал тебя из лап этого мучителя. — Хосок! Отойди от него! — Чонгук грозно подходит к оборотню, тянет его за локоть, оттаскивая от омеги. — И не называй его так! — А что не так? Он же вылитый подснежник! — Меня… — с легкой хрипотцой от шока произносит Ким, — меня Тэхен зовут. — А голосок какой! — восклицает Чон. — Да ты настоящий цветочек! — Боже, посадите его уже куда-нибудь! — не выдерживает Чимин. Чонгук сажает Хосока в противоположный угол от Тэхена, чтобы тому даже глядеть на него было неудобно. Хосок же полон энергии, на стуле усидеть не может, лихорадочно что-то рассказывает, вертит головой, пока перед ним не ставят тарелку и не дают указание есть молча. — Я правда очень рад с тобой познакомиться, Тэхен! — как же Хосок будет молчать. — Столько рассказов весь этот месяц слышал от Юнги, Чимина, даже Намджуна, хотя тот тоже тебя не видел. Один Чонгук, главный свидетель, всегда был как воды в рот набравши! Не честно такой цветочек скрывать от нас, то есть, меня! Мне же интересно было! — Поэтому и скрывал. Что-то вы все подозрительно собрались рядом с Тэхеном, — бурчит альфа. — Потому что уже не можем сидеть в неведении! Я теперь вообще буду частым гостем у твоего цветочка! — Хватит, — смущенно просит Тэхен, в глаза Хосоку при этом не смотрит. — Перестаньте называть меня так. — Прости-прости, — хихикает альфа. — Уж очень у тебя милое личико, когда ты вот так глазки опускаешь. Но я правда хотел встретиться с тобой! Я никогда раньше не видел людей. А ты еще и самка. Человек, самка, которая нашего Чонгука в деревню вернула! Расскажи мне про себя что-нибудь! — На самом деле и мне тоже будет интересно послушать о людском быте, — присоединяется Намджун. Тэхен глядит на застолье с нервной улыбкой. Их интерес искренен? Что, если это на самом деле проверка? Вдруг они стали подозревать Тэхена в чем-то… чем-то плохом? Узнали, например, его секрет? У совести не бывает страха. Совесть покинула Тэхена достаточно давно, ушла вместе с родителями далеко в горы, когда они назвали его бесполезным. — Да нечего как-то рассказывать, — неуютно жмется омега. — Ну как же, я уверен, что ваши устои кардинально отличаются от наших, — возражает Намджун. — Наверняка тебе есть что рассказать. — Ну, мы… просто жили? В одном доме одна семья. Когда люди образовывали пару и рожали детей, омега просто приходил в дом альфы, и они жили все вместе. Когда родители альфы умирали, жилище полностью переходило в их распоряжение. В деревне давно уже не строилось новых домов, — вспоминает Тэхен. — Вот как, интересно. Количество людей росло, а размеры поселения оставались прежними. — Многие просто умирали. Омеги часто умирали, производя на свет детей. Дети мерли тоже, каждый год кто-то да отходил в мир иной. Редко в каком доме было больше двух или трех взрослых детей. В их семье вон вообще один оказался, хотя Тэхен до последнего думал, что до взрослых лет не доживет. Иногда ему хотелось, чтобы папа родил второго ребенка, и тогда в их семье наконец все стали сытыми и счастливыми. С другой же стороны, возможность иметь брата Тэхена пугала: родители могли окончательно забыть про него, бесполезного первенца. — У нас Чимин — прекраснейший лекарь, — с гордостью говорит Намджун. — Любую болезнь вылечить может и роды самок прекрасно принимает. Многие самки вынашивают волчат в человеческом обличье, тогда они рождаются совсем крохотными, как щенки. Можно на начальных сроках обратиться и выносить волком. Но это сложнее для самки, ибо она не может жить полноценной жизнью аж полгода. Срок короче, но труднее. — У нас говорят, что от родов зависит дальнейшая судьба оборотня, — присоединяется к разговору Чимин. — Если родить человека, то по жизни и будет вести человек. Если же волка, то и оборотень по жизни будет диковатым, в себе будет иметь больше звериного. Вот Юнги как раз родился волчонком на свет, а мы все людьми. Но он свою сущность приструнил как-то с ходу, обычно не так бывает. — А как питаетесь? Как живете? — не выдержав, перебивает Хосок. — Да как и вы… Что-то выращиваем на земле, вернее, в основном этим и занимаемся. У каждого свой участок. Я слышал, что раньше землю делили и вымеряли, чтобы у всех были равные куски. Теперь же, когда деревушка стала вымирать и земли стало в достатке, то каждый брал себе посильный по размерам участок. Родители Тэхена всегда старались прыгнуть выше головы и засеивали участок вдвое больше обычного, но уследить за ним не могли. Половина посевов, если не более, попросту не всходили или сгнивали в процессе. Уж лучше бы они пекли чуть больше хлеба и картошки ели, чем так глупо сгнаивали эту пищу. — У вас были какие-то способы ухода за землей? — спрашивает Намджун. — Молиться на теплый ветер и редкий дождь? — грустно усмехается человек. — Видимо, и в этом мы были слабы, раз наши молитвы ни разу не были услышаны. Я не помню года, чтобы мы собрали урожай со всего засеянного. — В этом и заключается ваша проблема, — фыркает Чимин и звонко бьет пустым стаканом по столу. — Вместо того чтоб дело делать, вы ждали чуда. Объединив усилия, результат был бы куда лучше. — Но силы старика или больного не сравнить с крепким альфой, — возражает Тэхен. — Один мужчина вспашет участок, а делить его потом будет на троих? Ему это невыгодно. — Больной однажды выздоровеет, а молодой постареет и станет таким же беспомощным. Старость потому нужно уважать и в тепле содержать, а слабым помогать. Что сильным, что слабым не рождаются, да и по жизни это переменчивые состояния, — важно изрекает Намджун. — Какие вы все умные на словах, — цыкает Чонгук. — Других поучаете, а пример подать не спешите. Недовольный взгляд альфы направлен на невозмутимого Чимина. Лекарь только отворачивается, поджав губы. Тэхен всеми фибрами ощущает беспокойство за резко изменившиеся отношения двух оборотней. Похоже, их конфликт будет исчерпан лишь когда Тэхен исчезнет из их жизни. — И дичь поодиночке не загнать, — хмыкает Хосок, не обратив внимания на всеобщее уныние. — Как же вы охотились? — Особо не охотились. Мы мясо редко видели. В основном люди ставили капканы, но многие из них стали давно непригодны: заржавели и заклинили. Я немного умею стрелять из лука и делать самодельные ловушки, но они, мягко говоря, не очень хорошие. Мне стыдно про них рассказывать. — Каждый выживает как может, — качает головой Намджун. — Я слышал, что ты около пяти лет жил в полном одиночестве и кормил не только себя, но и больного дедушку. Похвально уже то, что ты самостоятелен. — Я не так много и умею. Гордиться тут, если подумать, особо нечем: мне приходилось убивать невинных животных, чтобы выжить самому. Я в стрельбе далеко не мастер, потому обычно добивал слабых и старых животных. — Это совершенно нормально, Тэхен. Ты часть пищевой цепочки, как и эти животные, — спокойно объясняет вожак. — Если не убивать оленей, то в лесу их размножится чересчур много, и не останется травы и листвы. Если не контролировать популяцию кабанов, в лесу не останется грибов. — Об этом я как-то не размышлял, — задумчиво тянет Тэхен. — Мне просто жалко животных. Когда я встретил раненого Чонгука в пещере, то очень переживал, что он в итоге умрет. Я боялся, что его волчица с волчатами останутся одни и даже не будут знать, где и как их отец умер… Тяжелая теплая ладонь гладит коленку омеги, а после поднимается и обхватывает ладонь Тэхена. Чонгук смотрит на омегу с теплейшей улыбкой, позабыв обо всех вокруг. Пальцы альфы ненавязчиво и мимолетно гладят мягкую кожу, выписывают на ней витиеватые запутанные узоры. — Волчица у меня уже появилась. Думаю, что рано или поздно у нас с ней появятся и малыши. До Тэхена не сразу доходит смысл сказанного Чонгуком. Человек оторопело замирает, позабыв даже моргать и дышать, глядит на альфу удивленно. Тэхен совершенно сбит с толку. Неужели Чонгук думал настолько далеко в будущее? Малыши? Чонгук говорит о детях? Чонгук хочет завести детей с Тэхеном? Как это? Как это у Тэхена могут быть дети? То есть, Чонгук хочет, чтобы Тэхен родил ребенка, и это оказался… их общий ребенок? Тэхен никогда не представлял себя в роли папы. Он и подумать не мог, что имеет шанс завести семью. — Пока разговор не зашел в другое русло полностью, я обязан успеть! — громко восклицает Хосок, заставив Чонгука с Тэхеном дернуться. — Я мигом! Под раздосадованный вздох Чонгука Хосок мчится в сени и в следующую же секунду возвращается к столу с плотным коричневым мешком. — Я, вообще-то, знакомиться пришел не с пустыми руками, а, как полагается, подарочек один подготовил. Все для тебя, Тэхен. — Для меня? — омега, не выпуская руки Чонгука, оборачивается на оборотня. — Мне ничего не нужно. — О, я уверен, что узнав, что внутри, ты обязательно возьмешь свои слова обратно, — подмигивает Чон. — Ну же, посмотри. Принимаются слезы и радостные крики в качестве благодарности. Мешок, переданный ему на колени, Тэхен лишь с маленькой каплей любопытства разворачивает и заглядывает внутрь. Сердце внезапно сбивается с ритма и колется чем-то родным, словно оставленным позади. — Это… неужели это мой? — едва шевеля губами, не отрывая взгляда от гладкого изгиба дерева, спрашивает Тэхен. — Ну уж точно не мой, — хихикает Хосок. — И все оборотни подтвердят, что это именно твой лук! Даже сейчас на нем все еще остается твой запах! — Точно мой… — бормочет Тэхен, прикасается к натянутой тетиве, отшлифованному дереву с таким трепетом, будто оружие живое и безумно нежное. — Я не думал, что когда-нибудь увижу его. Почему-то внутри ничего не отзывается ни радостными визгами, ни слезами. У Тэхена лишь некая треснувшая стена и проливающееся сквозь образовавшуюся щель тепло. Словно ребенок, омега достает лук из мешка и бережно обнимает его, прикрыв глаза. — Он мой защитник и единственный друг. Всегда со мной путешествовал. Я так рад, — шепчет человек, и уголки глаз все же намокают. — Спасибо огромное. Теперь я ни за что его не оставлю и не потеряю. Больше никогда. — Даже если потеряешь, то не беда! — лыбится альфа. — У меня самый тонкий нюх в мире! Я везде найду его, будь то даже дно озера! Стрел, правда, не осталось, но у нас некоторые в деревне балуются стрельбой из лука в качестве развлечения. Думаю, что стрелами они с радостью поделятся, пока тебе кузнец наш новые не выкует. Тэхен согласно мычит и кивает, все никак не может успокоиться, отыскав дорогого «друга». — Где ты его нашел? — сухо интересуется Чонгук. — И, главное, для чего? — Нашел там, где его потеряли. Сделал это, чтобы вернуть хозяину и увидеть эту очаровательную улыбку на цветочном личике. Разве это не логично? — удивляется Хосок. Чонгук «подарок» больше никак не комментирует, но поглядывает с подозрением. — Хосок, — зовет волка Намджун. — Я рад, что ты вернулся к нам.

***

Кусачий мороз теперь уже не враг, а приятный спутник в каждом приключении Тэхена. Его зубы не проходят сквозь теплую шубу до колен и пушистые варежки, а лишь легонько щекочут пальцы в них. На улице привычная серость, а на коре сосен иней, но в душе Тэхена солнечно и светло. Кажется, этот свет распространяется и на окружение, иначе почему Киму так радостно и жарко? В руках любимый лук, впереди нехоженые тропы и завалы снега по колено, а сзади напряженный Чонгук, что тащит колчан со стрелами для омеги. — Человечек, ты уверен, что нам стоит уходить так далеко? — беспокойством так и разит от мужчины. — В последние дни снегопад так и шел без перерыва. Может, лучше дождаться, когда снег сойдет? — И когда же это? — ноет омега. — Летом? Я едва сумел вытерпеть три дня. — Но что, если ты переохладишься и снова заболеешь? Человечек, я могу выстоять против многих напастей, но наблюдать твои слезы и мучения чересчур тяжело. — Да мне жарко как никогда! — смеется Ким. Чонгук лишь подозрительно изгибает брови, явно не удовлетворившись таким аргументом. Тэхен, все еще задорно глядя на альфу за спиной, неуклюже бухается прямо в снег, едва успев подставить руки. — Я в порядке! — сообщает омега, когда жилистые руки резко вытягивают его из снега. — Я правда в порядке! — Ты мог подвернуть ногу или сломать! — с укором отвечает Чон. — Но не сломал же! Все будет хорошо, Чонгук! К тому же, давным-давно ты обещал меня научить охотиться и лучше стрелять из лука. С данными обещаниями честному альфе приходится мириться. Они уходят все глубже в лес, туда, где им не будут мешать незваные гости, а лесной массив будет привычным и обыденным, более диковатым и неубранным. Волки территорию вокруг деревни всегда содержали в чистоте. А от беснующихся волчат все пространство возле было увито вытоптанными дорожками, ямками, замысловатыми детскими постройками. Найти в такой обстановке гнездо птиц или лисью яму было поистине чудом. В такой прекрасный день Тэхен чувствует себя просто замечательно. Тело его полно сил и предвкушения, а нога, даже нога совсем не болит, будто понимает хозяина и уступает ему. Руки чуть подрагивают от волнения, ибо в глубинах сердца все еще прячется неуверенность: вдруг разучился даже тем примитивным навыкам, что имел. Чонгук сам ведет омегу, указывает дорогу, ибо единственный в их паре, кто знает лес. Они останавливаются примерно в сорока минутах тэхеновой ходьбы от поселения. — Давай сегодня просто потренируем твою стрельбу, — предлагает Чонгук. — Еды нам пока хватает, так что не нужно тревожить зайчиков ради забавы. — Я и не думал. Но как именно ты предлагаешь тренироваться? — Покажи мне, что ты умеешь. Чонгук отдает Тэхену колчан, отходит в сторону и опирается на одно из деревьев. — Стреляй, допустим, вон туда, — указывает пальцем альфа на толстый ствол старой сосны. Тэхен только сейчас замечает, что Чонгук привел их на своеобразную полянку. Пристальный взгляд альфы ощущается кожей, когда Тэхен достает из колчана стрелу, поднимает левой рукой лук и устраивает на пальце стрелу. Омегу берет дрожь, стрела не лежит ровно, все соскакивает, и Тэхену приходится глуповато ее поправлять. Он боится показаться глупым перед Чонгуком, показаться слабым перед альфой, первым человеком, что обратил на него внимание. Рука трясется и не может натянуть тетиву. — Человечек, неужели ты меня стесняешься? — с легкой насмешкой фыркает Чонгук. — Не стесняюсь. Просто не хочу показаться глупым и слабым. Вдруг ты разочаруешься во мне, — опускает голову Тэхен. — Как же я могу разочароваться в тебе, человечек? Я ведь полюбил тебя не за умение стрелять или охотиться. Это всего лишь очередная твоя грань, и она в любом случае меня восхищает. Чонгук оставляет на покрасневшей от мороза щечке Тэхена нежный поцелуй, помогает выровнять стрелу и отходит назад. Короткое натяжение стрелы, быстрый прицел и стрела с легким свистом летит в дерево, врезается острым наконечником в кору, но входит неглубоко — выстрел был слишком слабым. Тэхен замечает остаточную боль в запястье и мелко им трясет. — Слабо, я знаю, — сам говорит, чтобы не услышать это от Чонгука. — У тебя была травма, человечек, — утешает его альфа. — Но если мы немного поработаем над твоей техникой, то стрелы будут куда быстрее, а тебе станет легче. Во-первых, выпрями плечи и стой ровно, не наклоняйся корпусом. Левую руку держи ровно перед собой, а правую, когда натягиваешь тетиву, поднимай. Во-вторых, поднимай локоть и плечо, вот так вот, чтобы они оказались выше уровня твоих глаз. И не тяни руку назад. Чонгук руками накрывает омегу, перемещает его конечности в нужное положение и вместе с ним выпускает вторую стрелу. Та попадает ровно под первую, но входит куда крепче. — Больно, — шипит омега, потирая плечо. — Просто твои ручки не привыкли. Потом еще натренируешь их. Ты задействовал не те мышцы, так будет куда легче после, поверь мне, человечек. И травмы твои болеть не будут при стрельбе, — как всегда метит в корень альфа. Возможно, для Чонгука это незаметно и делает это он машинально, но Тэхен прекрасно чувствует, как мужчина ласково поглаживает место, где под шубкой прячется шрамик от раны. — Ты у меня самый талантливый человечек, — шепчет теплым дыханием на ушко оборотень. — Столько всего умеешь. Совсем скоро будешь стрелять лучше своего альфы, а мне все будут завидовать. У Чонгука в их паре явное преимущество. Тэхен, в силу неопытности и юности, всегда оказывается ведомым, принимает ласку, комплименты и ухаживания, и каждый раз это для него в новинку. Омегу развозит от одних лишь слов. «Свой альфа» — казалось бы обыденная, непримечательная фраза, а у Тэхена в это время уже начинают трястись коленки. Ким словно на подсознательном уровне ощущает исходящую от Чонгука защиту, которую альфа испускает вместе со словами. «Твой альфа» звучит как самый близкий, самый дорогой человек, который пойдет на все ради тебя. Твой альфа — это Чонгук, желающий оберегать и купать в нежности именно Тэхена. И если поначалу омега понимания этого сторонился и боялся, считал, что такого внимания не заслуживает, что забирает себе то, что должно принадлежать другому, то теперь же Тэхен «дар» Чонгука с благодарностью и особым трепетом принимает. Теперь слова Чона вызывают в омеге искреннюю радость и прилив счастья. И хочется для такого альфы стать «его омегой». — Спасибо тебе огромное, Чонгук, — Тэхен тянется к мужчине и потирается о его теплую щеку холодной. — Это для меня очень много значит. Не могу объяснить, но просто знай. — А для меня очень многое значишь ты, — довольно урчит Чонгук, носом трется по омежьему лицу. — Мне очень… очень нравится быть твоим, — сконфуженно бормочет Тэхен. — Рад это слышать, мой любимый человечек. Чонгук тянется поцеловать омегу, захватывает его губу своими, но когда между их устами раздается первый страстный звук, Тэхен неожиданно дергается. — Можно мы не будем делать этого здесь? — просит омега и неуютно топчется на месте. — Вдруг кто-нибудь увидит? — И кто же может нас увидеть в безлюдном лесу? — Ну, мало ли кто… Вдруг птица пролетит и заметит. — Как… Как… — Чонгук не может сдержать хохота. — Как скажешь, человечек, не будем смущать птиц. Значит, будем целоваться только дома, а особо страстные ласки оставим для нашей постели. Кажется, Чонгук специально подбирает самые неловкие выражения и словечки, чтобы вызывать в Тэхене еще не изведанные чувства страсти и желания. — А что это вообще за место? — не очень умело переводит тему человек и оглядывается по сторонам. — Эта часть леса какая-то особенная… — Это аллея мертвых. Здесь мы хороним наших сородичей. — Ч-что?! И ты… ты хотел, чтобы мы прямо здесь?! Нам вообще можно здесь находиться? — Конечно можно, человечек, — совершенно расслабленно отвечает альфа. — Это наше священное место. Самое чистое и светлое. Здесь можно находиться всем и делать что угодно. Это наш духовный дом. Развернувшись, Тэхен рассматривает лес впереди и действительно обнаруживает закономерность: пространство вычищено от подлеска, ухожено. Впереди на долгие расстояния идут два ровных ряда деревьев. Деревья растут же вперемешку и совершенно хаотично: рядом с мощными соснами и елями красуются высоченные липы и клены, а подле них изящные рябины с ольхами. Хаосом это кажется лишь на первый взгляд, при наблюдении же Тэхен понимает, что в посаженой аллее царит не что иное, как гармония и порядок. Так и нужно садить деревья: все вразнобой, не ограничивая и позволяя жить противоположностям в соседстве. Так живут и оборотни в стае. — Ты, должно быть, уже слышал о наших поверьях в атму? Это что-то вроде истинного облика нашей души или нашего волка. Тэхен кивает. — Мы живем в лесу и поклоняемся ему же, ведь он является как нашей жизнью, так и смертью. Мы отождествляем себя с лесом, считаем себя его частью, — Чонгук идет по аллее впереди неспешным шагом и повествует. — Каждый волк рано или поздно принимает решение о своих внутренних качествах. В этом ему никто не помогает, он должен понять сам. Дерево, выбранное им самим, есть отражение его главного качества. — Значит, под этими деревьями действительно лежат умершие волки? — опасливо уточняет Тэхен. — Лишь частичка их праха. Корни саженцев погружают в прах умершего, и тогда с течением лет частичка этого волка распространяется по каждому побегу и листику, начиная от корневища. Это своеобразная вечная метка для следующего перерождения. — Но вы ведь никогда не узнаете, правда это или нет, — удивляется Тэхен. — Даже если перерождение существует, то воспоминаний о прошлой жизни не остается. — Нам не нужны доказательства. У нас есть вера и стойкое ощущение мира. Да, я не помню прошлой жизни и не найду свои же останки, но я ощущаю каждой клеточкой своего тела, что это место — дом далеко не для одной моей жизни. Когда переродятся мои близкие и друзья, я не узнаю их в новом воплощении, но мне тепло на душе лишь от мысли, что наши души постоянно находятся рядом. Мы не теряемся в этом мире. Тэхен медленно ступает за Чонгуком, вникает и пытается понять альфу. Для того чтобы познать глубину чужого мышления, необходимо иметь тесную связь с местом и людьми вокруг. Тэхен такую связь пока только строит. — Летом здесь очень красиво, — улыбки Чонгука не видно, но Тэхен каким-то образом ее чувствует. — Деревья, твои предки, твоя история, огораживают тебя от всего мира. Даже воздух здесь иной. Ты идешь и словно слышишь далекие голоса и шепот. В этот момент ты забываешь, что находишься в родном лесу. Ты… словно на границе миров, а это как маленький мостик между ними. Обещаю, тебе здесь понравится. — Мне точно можно здесь находиться? — все еще не уверен омега. — Я ведь не волк и здесь нет моей семьи… — Тебе здесь находиться нужно. Как же я тогда познакомлю тебя со своей семьей? До этого шедший впереди и прокладывающий следы Чонгук резко останавливается и берет Тэхена за руку, чтобы дальше они шли вместе. Чтобы шли рядом. — Та мощная сосна, кстати, — невзначай вспоминает альфа. — Что растет посередине перед аллеей. Это наш первый вожак. Дереву уже почти две сотни лет, как и нашему поселению. — Вожак?! — вскрикивает Тэхен, а после прикрывает рот рукой, будто ему сделали замечание. — А я… я же стрелял в него. Почему ты мне не сказал, Чонгук? Он теперь меня проклянет? — Думаю, от такого заявления он бы кубарем от хохота покатился, — фыркает мужчина. — Первый вожак был могучим альфой. Он считал, что сильным нужно быть каждому вне зависимости от возраста и пола. Поэтому он тебя благословит за силу и, главное, за старание стать сильнее. Многие волчата проводят первые тренировки у древа вожака, чтобы тот поделился с ними своей силой. С каждым шагом, с каждым минувшим деревом они проходят сквозь поколения. Первые деревья были вековыми исполинами, с толстыми стволами и далекими верхушками. Следующие за ними постепенно становились худее и ниже, словно подросшие первенцы, которые уже возмужали, но до отцовской силы еще не доросли. Теперь же Тэхен с Чонгуком дошли до совсем молодых деревьев, которым с виду было не больше двадцати лет. Эта аллея была удивительным жизненным путем, проходимым от конца в начало. Ведь рано или поздно они дойдут до юных саженцев, что были как младенцы, и, в конце концов, до свежих лунок, чьи обладатели еще не покинули этот свет и не родились в новом. Возможно, Тэхен отморозил себе уши, возможно, ему заложило слух от мерного хруста снега под сапогами, но нечто отдаленно похожее на голоса он слышал. Или же это ветер над ним шутил и снежинки под шапку пихал? Тем не менее омега разглядывал каждое дерево, пытаясь представить, каким был его обладатель при жизни. Крепкими соснами, елями, дубами и, наверное, липами были повсеместно альфы. Тэхен всех значений не знал, потому старался додумывать сам, не решаясь нарушать идиллию и тишину священного места. Сосна и ель явно означали силу, раз сам вожак был ею. Дуб ощущается как мудрость и власть. Липу же омега представлял как семьянина и защитника дома. У такого наверняка была очень большая семья. — Ель и сосна имеют одно значение, — словно читает его мысли Чонгук. — Но ель также означает молодость. В стае условились, что умерших молодыми «сосен» представляют елями. Омеги же угадывались тоже легко. Их символы были изящными и нежными: светлые березки, тонкие осины, аккуратные рябины и утонченные ивы. Последние особенно приглянулись Тэхену длинными ветками-волосами. — Мы пришли, — сообщает Чонгук, и мысли о значениях остальных деревьев Тэхен оставляет на потом. — Это мой папа. Я сам садил его дерево. Отчего-то у Тэхена волнительно замирает сердце при виде тоненькой, пока еще совсем маленькой березки. Ее ствол Ким может обхватить одной ладонью, а в высоту она всего лишь с Чонгука. Тэхен никогда не видел папу Чонгука, но одного взгляда на это деревце хватило, чтобы в голове вырисовалась четкая картина. — Папа, я привел к тебе мою самку. Хочу вас представить друг другу. Это Тэхен, мой самый милый и хрупкий человечек. — Я… Здравствуйте? Что я должен говорить? — Все что захочешь. Если же тебе комфортнее сохранять молчание, то пусть будет так. Папа все равно сумеет хорошенько тебя рассмотреть и даже внутрь души заглянуть. Говорить вслух действительно неловко. Хочется оставить слова втайне от Чонгука. «Позвольте мне быть рядом с вашим сыном. Я многого не знаю и не умею, но приложу все силы, чтобы стать хорошим для вашего сына. Я обещаю, что никогда не оставлю его», — зажмурившись, проговаривает про себя Тэхен. — Меня долго не было в деревне, пап. Но теперь я уже никогда не уйду. У меня ведь есть кое-кто, кого нужно охранять. — Чонгук. Смотри, Чонгук! — тычет пальцем вниз омега. — Неужели это второе дерево идет из корня? Припорошенный снегом, укрытый почти полностью, рядом с основным стволом все же угадывается тоненький черный прутик. Похоже, он вылез в это лето, и этого никто не заметил. — Вот, значит, как, — тихо тянет Чонгук. — Я рад, папа.