И в морозном лесу я навеки останусь

С раннего утра у Чимина в животе сидело неприятное тошнотворное чувство тревоги. Оно дрожало и кусало желудок, отчего даже вкусная пища комком стояла в горле. Руки Чимина трясло, и унять этот тремор омега никак не мог. Юнги эти дни был тоже напряжен: каждый день, не делая передышек, не отвлекаясь и не позволяя себе отдыхать, они с Намджуном непрерывно прорабатывали планы по вызволению стаи из затянувшегося кризиса. Юнги явно что-то гложило, он постоянно хмурился за обедами и ужинами, дома только ел и ночевал и не говорил ни слова. Чимин понимал, что альфа ничем его не может успокоить, не может пообещать ничего хорошего, и молчал сам. Они все боялись войны. Им было страшно потерять друг друга. И все же сегодняшний день был по-особенному гадким. Чимин это осознал с первым приступом несвойственной ему тошноты. Тревоги, чувство безысходности и беспомощности копились в нем неделями, и, кажется, сегодня окончательно переполнили. Чимин уже давно плохо спит, просыпается от кошмаров, украдкой слушает темноту и боится выглянуть в окно, увидеть там чужаков. Юнги этого даже не замечает — утомляется за день настолько, что теряет сознание, стоит голове коснуться подушки. Чимин свои чувства держит в секрете, улыбается лишь и старается шутить. Они все друг другу улыбаются, ибо, похоже, это единственное, что им остается делать. Намджун молчит, не предлагает планов, не раздает приказов, только ожидает, возможно, загоняя их в ловушку. Когда твои страхи реальны, никто не сумеет тебя обнадежить. День перевалил за полдень, когда Чимин, поспешно собрав сумку, выбежал из дома. Пак никого не стал предупреждать: Юнги в доме вожака, дети играют в снегу. В этот момент нечто словно звало его прямо в глубины леса, говорило, что Чимин должен немедленно пойти туда. Может быть, это был тот самый знак природы, о которых все толковал странный старик из деревни людей? Он говорил, что Чимину высшие силы уже не говорят, буквально вопят и тычут на проблемы, а лекарь этого не замечает. Чувство в животе было действительно похоже на приглушенный крик. Это было дурное предчувствие. Что-то произошло. Ноги держали плохо, все тело покрылось испариной, а живот все скручивало новыми приступами тошноты. Чимин шел по плотному снегу короткими рывками, от дерева к дереву, безвольно повисая на каждом стволе. Когда-то родные просторы казались самым безопасным местом, а этот вечно морозный лес для маленького Чимина — всем миром. Он ощущался бесконечным, добрым и любящим, оберегал Чимина и всех остальных детей. Деревья были его улыбчивыми наблюдателями и защитниками: под ними Пак не раз прятался от гроз и бурь, когда они заставали его посреди прогулки. Чимин мог бежать вперед и знать, что его морозный лес, летом становившийся зеленым и тенистым, никогда не закончится. Чимин знал, что у него всегда будет дом, в котором он будет счастлив. Беззаботные годы окутывают детей мечтами и весельем. Это не лес меняется, это уходят из жизни взрослые, создававшие вокруг Чимина беззаботность и безопасность. Пришла пора Чимину строить будущее для своих детей и потомков, чтобы они так же могли бегать по родному лесу и чувствовать дом. Но почему это так тяжело? Как родители Чимина, предыдущий вожак и все-все те сильные волки справлялись с поворотами судьбы? Как они жили, что Чимин всегда был сытым и радостным? Как они огораживали его от бед, как сами их переживали? Неужели Чимин настолько плохой родитель, что не может всего-навсего защитить детей, спасти их судьбы, не то что сделать их счастливыми? Детство не должно проходить в страхе, иначе потом ты начнешь бояться жизни. Кто даст Чимину совет? Кто успокоит и даст надежду, кто поможет, если родителей уже давно нет в живых? Где же те более опытные взрослые, которые подскажут, как справляться с тошнотворной вонью крови, что растекается по твоему лесу? Здесь больше не безопасно. С лесом не хочется видеться, он больше не твой друг и не защитник. Они все слишком ничтожны в масштабах всей тайги, и их проблемы для леса абсолютно глупы и незаметны. Для них жизни друг друга долги, наполнены эмоциями, они придают им смысл. Для вековых стволов, что могли видеть уже с десяток таких поколений, весь их смысл, то, чем они живут и на что тратят годы, незначительно. И лес никак не изменится, его рощи не дрогнут, если умрет Чимин, вся его семья или даже стая. Чимин чувствует себя слабым и больным, ему настолько дурно, что ноги едва переставляет. В омежьем теле внезапно сконцентрировалась вся немощность и бесполезность, которые ощущают брошенные семьей старики. Чимин всегда полагался на Юнги, на Чонгука, на Намджуна, а сам никогда не мог позволить им положиться на себя. Ноги подкашиваются у светлеющей опушки, Чимин падает лицом в снег, но холод никак не отрезвляет. Свет тусклого солнца вдали совсем не радует. Перед Чимином знакомый обрыв, и глянув вниз, Пак роняет сердце. Вместо слепящей белизны по равнине раскиданы черные мертвецкие кляксы. В носу жжет от запаха гари и прерванных жизней. — Что… Что это? — невольно вырывается изо рта Чимина. Вместо деревни на белом поле раскинулось пепелище. Где та маленькая заброшенная деревушка с домиками, что казались кукольными с обрыва? Где все те остатки людей, что жили здесь? Где ворчащий дедушка Тэхена? А тот старик? Они ведь… они ведь все куда-то ушли, да? Должно быть, они ночью почувствовали беду и скрылись в лесах, ведь так?! Чимин поднимается с колен, бессознательно делает шаг вперед, и его ноги скользят по снегу вниз, кубарем скидывая омегу с обрыва. Трепыхаясь в снегу, Чимин совершенно не чувствует боли от подвернутой ноги и острых льдинок, что царапают раскрасневшуюся кожу лица. В душе тоже лишь пустота и непонимание. Оставив в сугробе шапку, не отряхнувши снег из ботинок, Чимин бредет к выжженной деревне, раскрывши рот. Кажется, попробуй он сказать хоть слово, из его горла сумеет донестись лишь жалкий отчаянный хрип. Гарь повсюду. У Чимина под ногами размазанный на белом уголь, на замерзших ладонях пепел, и во рту зловонный кровавый привкус. У домов не осталось даже дверей — везде одни рассыпающиеся огарки. Носками ботинок Чимин ворошит золу под ногами, видит кое-где еще не потухшие дымки от костров. Где же теперь люди будут жить? За что они с ними так поступили? Они ведь ищут Тэхена, не их. Тэхена здесь не было! Хруст под ногой заставляет Чимина в страхе замереть. Его сердце будто тоже затихает, и омега боится увидеть, на что он только что наступил. Чимин ведь уже знает, что это. Знает, но отказывается верить. Сгоревшая дотла кость рассыпается в прах, стоит пропасть давлению ноги. Чимин зажимает рот рукой, чтобы тошнота не взяла над ним верх, а крик не вырвался наружу. Никто не спасся. Никто не сбежал. Они все долго и мучительно умирали в одиночку. Дедушка Тэхена, тот странный безумный старик, все остальные старики, что жили здесь… Как можно было так бесчеловечно с ними обойтись?! Это слишком жестокая смерть, которой они не заслужили. Чимину страшно представить, через какие мучения пришлось пройти беззащитным старикам. А доверчивый дедушка Тэхена наверняка сам открыл дверь, ведь все эти дни ждал Тэхена. Он ведь… он ведь точно испугался, когда увидел незнакомцев, плакал потом от страха и боли, звал на помощь. Он, должно быть, долго звал своего внука, Чимина, Юнги — всех, кого знал и кого ждал. Они были невиновны. Они были чисты. Чимин падает на колени, уже не сдерживает истерических рыданий и криков. Стая Дана смела все, не оставила даже каркасов домов. Они не пощадили ни одного старика, не прислушались ни к одной мольбе, хотя эти несчастные люди были все до единого добрыми и чистыми. Стая Дана так же поступит и с ними. Им не нужна месть, они не преследуют какую-либо цель. Эти чудовища просто убивают всех, кого повстречают. И их они тоже рано или поздно всех убьют. Чимин не должен был все это время сомневаться и искать ходы отступления, теперь даже ему это очевидно. Стая Дана, получи они Тэхена, все равно бы не оставила их в покое. Им нужно было объединиться сразу и бороться. В голове слышны крики и плач, словно недавно умершие люди продолжали стенать, не могли стерпеть полученную боль и муки. Здесь пахнет смертью и теплом от потухших пожаров. Чимину кажется, что кости тоже теплые. Омега закрывает глаза, ибо его уже трясет от ужаса и боли, не может смотреть на останки и узнавать в них людей, что еще вчера были живы. Он ведь прекрасно помнит расположение домов. Чимин ведь прекрасно знает, кто здесь жил. Пак жмурит глаза, словно ребенок, скукоживается в угле и пепле и тихо молится, чтобы это все оказалось сном. В полном одиночестве среди развернувшегося кошмара Чимин замирает от страха. Осознание того, что теперь эта земля покрыта кровью невинных людей, накатывает медленно и тягуче. «Тебя тоже смерть поджидает» — вспоминаются слова старика. «Ты не должен здесь находиться». А что, если бы Чимин с Юнги были здесь, в деревне людей, когда сюда пришла стая Дана? Они бы тоже лежали в снегу трупами? Они с Юнги могли умереть в любой момент? Сердце Чимина колет острой болью — Чимин боится умирать. Нет-нет, умирать ему нельзя. Чимин ведь еще даже не начинал жить! Скрип падающей в снег деревяшки отдает в животе. Омега затравленно вскидывает голову, горящими страхом глазами осматривается вокруг. Он здесь не один? Его поджидают, чтобы тоже добить? Одиночество посреди мертвецов пугает ровно столько же, сколько перспектива встретить здесь живых. Омежья сущность внутри сжимается, понимает, что Чимин совершенно беззащитен и слаб. Ему нужно уходить немедленно. Нельзя здесь оставаться. Чимин чует опасность. Юнги, нужно найти Юнги. Он защитит, он поможет. Пак движим исключительно инстинктами. Лекарь не понимает, что делает, не может даже думать, ибо в голове тяжелая густая каша, смесь отчаяния, трагедии и страха за собственную жизнь. В нос внезапно забивается вонь, и обоняние Чимина сходит с ума. Омега пятится, падает, ползет, но боится поворачиваться к пепелищу спиной, ибо остро чувствует на себе враждебный взгляд. Кажется, он моментально умрет, стоит отвести глаза. Чимин не помнит, как добирается до леса. В голове лишь пульс собственного сердца и жар мышц, подгоняемых адреналином. Ноги заплетаются, ибо разум не успевает отдавать им команды, и Чимин постоянно валится на колени, долго всматривается в снег, прогоняя резь и слезы. Чимин снова бредет от дерева к дереву, убегает в темноту леса, и чем мрачнее вокруг, тем меньше ясности в разуме омеги. Он слышит эхо вокруг себя. Вдали, где-то за деревьями, Пак улавливает крик дедушки Тэхена, затравленно оглядывается и пугливо всматривается в пляшущие перед глазами сухие деревья. Ему кажется, что он слышит крики, мольбы, и все они обращены к Чимину. Он не может их вытерпеть. Хруст веток под лапками птиц напоминает о погоне. Чимину мерещатся тени преследователей, он вот-вот ожидает удар, а потом вжимается в каждое дерево, постоянно жмурится, ибо страшно даже смотреть. Шаг за шагом, они все короче и медленнее. В конце концов Чимин, обессиленный ментальными мучениями, медленно садится в снег. Омега устало прикрывает глаза, плечом припадает к какому-то камню, и его дух покидает тело.

***

— Значит, вы не видели, куда пошел папа? Дети озадаченно качают головой. — Неужели никто не заметил, когда Чимин пропал из деревни? — хмурится Намджун. — Он испарился, никого не предупредив? — Сейчас нет времени разбираться и искать виноватых, Намджун, — перебивает его Юнги. — Уже давно стемнело, а Чимин так и не вернулся. Мы должны его искать. Вожак тяжело вздыхает и кивает. — Собери охотников и начните прочесывать лес. Пусть Хосок возьмет след Чимина. — Он точно ушел сам? — настороженно уточняет Чонгук. — Стая Дана же не могла… — Не могла, — твердо утверждает Юнги, сжав кулаки. — Я пойду искать первым, а вы соберите остальных. Не могу ждать, думая, что он попал в беду и нуждается во мне. Не теряя времени попусту, Мин в один момент обращается волком и длинными прыжками скрывается в лесу. Тэхен скованно ведет плечами и присаживается рядом с растерянными детьми Чимина, понимает, что это единственное, чем он может помочь Паку — присмотреть за его детьми. День прошел стремительно и незаметно, и пропажу Чимина обнаружили только с факелами. Они обыскали всю деревню, прошлись по каждым домам, в надежде, что Чимин мог попросту задержаться у пациентов, но с каждым проходом снег все синел и погружался в сумрак, а сердца наполнялись тревогой. — Что случилось с папочкой? — спрашивает Сиен у затихшего Тэхена. — Он потерялся в лесу? — Наверняка он уже идет домой, — вымучено улыбается Ким. — Может быть, Чимин нашел в лесу что-то интересное, и потому задержался. Он совсем скоро вернется. — Папа, наверное, будет уставший, да? Сынгу, пошли накроем стол, чтобы папа вкусно поужинал. Младший волчонок уводит брата в дом, и Тэхен остается на пороге вместе с Чонгу. Какое-то время они сидят молча, нахохливаются на холоде и потирают руками, просто чтобы занять себя. У Тэхена на душе кошки скребут и как-то очень беспокойно. Омега не считал Чимина слабым, не боялся, что тот не сумеет постоять за себя, но Ким был попросту не готов к внезапному исчезновению лекаря. Ничего ужасающего в действительности не произошло, но что-то в глубине души твердило о приближающемся нехорошем. Предчувствие, что обычно просыпалось на охоте и вовремя останавливало Тэхена, сейчас вовсю бодрствовало. Рядом с Чонгуком, в деревне оборотней, оно еще ни разу не показывалось. Тэхена страшила неизвестность. Где и почему пропал Чимин? На что же такое он наткнулся в родном лесу? Наблюдая за спинами уходящих в чащу волков, Тэхену становилось все неуютнее. — Тебе страшно? — поворачивается к омеге Чонгу. — А? Прости, я задумался. — Я уже взрослый и все понимаю, в отличие от Сиена. С папой случилось что-то плохое. Он никогда не задерживался в лесу допоздна, даже летом, когда собирал травы. Папа слишком быстро начинает скучать вдали от отца. — Нет… Нет, Чонгу, — нервно оправдывается Тэхен. — Я уверен, что Чимин в порядке, и они с Юнги сейчас вернутся домой. — Да. Я знаю, — с абсолютным бесстрашием соглашается волчонок. — Отец в обиду папу никогда не даст. И… даже если случилось что-то очень… очень плохое, то отец спасет папу. Очевидно, что Чонгу очень переживает. Каким бы серьезным и взрослым он ни хотел казаться, в глубине души волчонок все еще был ребенком, нуждающимся в своих родителях. Альф всегда воспитывают в большей строгости, с раннего возраста приучают к самостоятельности и дают меньше ласки, но это не означает, что они любят родителей меньше. Тэхену даже стыдно, что он, сидя в безопасности, трясется от необъяснимого страха, пока с Чимином приключается настоящая беда. — Не переживай, Тэхен, отец правда очень сильный и быстрый, — успокаивает омегу Чонгу, хотя все должно быть наоборот. — Он говорил, что у них с папой особенная связь, и он всегда его чувствует. Если бы папу украли или ему было больно, отец бы тут же это почувствовал. — Это я ведь из нас двоих взрослый, — грустно усмехается Тэхен. — Все это должен говорить я. — Для меня ты совсем не взрослый. Ты мой друг, — Чонгу чуть краснеет, и его лицо всецело выдает смущение. — Тебе холодно? — альфочка осторожно, видимо, собрав всю смелость в кулак, берет маленькой ладошкой Тэхена за пальцы. — Все нормально, Чонгу. Спасибо тебе. Сегодняшняя ночь на удивление тихая и безветренная. С неба на них не летит ни одной снежинки, а сумрачный синий снег освещает луна. Звезды впервые за долгое время не спрятаны за густыми пуховыми тучами, и Тэхен невольно на них засматривается. Отчего-то яркие серебристые точки в черном небе кажутся ему такими удивительными. Они рассыпаны по небесному ковру зерном, все разных размеров и, наверное, даже форм. Неужели Тэхен так долго не поднимал головы, что забыл, как выглядят звезды? Ночной холод, проникая в легкие, дарит свежесть и бодрость. Тэхен завороженно рассматривает самую яркую звезду возле желтоватой луны. Она ведь на небе каждый день, правда? Почему же Тэхен никогда не смотрел на ее завораживающий блеск? Кажется ведь, один всего взгляд — и сияние звезды осветит весь твой день. «Дедушке бы понравилось», — невольно думает Тэхен. Тэхен не знает, сколько времени они провели в ночной тишине, до того как впереди показывается мужской силуэт. Юнги бежит что есть мочи в деревню, а на его руках лежит обмякшее тело Чимина. — Папа! — подрывается с места Чонгу, ощущая запах родителя. — Папа! Чонгу подбегает к Юнги, тянется к Чимину, хватает его ослабевшую горячую руку, пытается заглянуть ему в глаза и в волнении трогает его лицо. — Что с папой? Папа! Почему он спит?! Папа ведь… живой? — надломлено спрашивает Чонгу. — Живой. Чонгу, быстро принеси все лекарства с нашего дома. Ничего не говори Сынгу и Сиену. Давай-давай шевелись! — чуть прикрикивает на сына Мин. Альфочка, тяжело сглотнув, быстро-быстро моргает, прогоняя нахлынувшие слезы, с трудом отпускает руку Чимина и бежит в сторону дома. Из леса выбегает Чонгук, оглядывается затравленно и подскакивает к Юнги. — Давай его ко мне в дом, — предлагает альфа. Тэхен едва поспевает за оборотнями, спешно ковыляет и доходит до дома, когда Чимина уже уложили на кровать. Пак весь горит, мучительно стонет и болезненно жмурится. Все его тело дрожит в судорогах, и Чимин выгибается, хнычет, бормочет что-то невнятно. Юнги буквально срывает с омеги одежду, бросает ее не глядя на пол, расстегивает рубаху, давая Чимину приток воздуха. — Волчок, мой волчок, ты слышишь меня? — лихорадочно хватается за щеки Пака альфа. — Посмотри на меня, волчок. — Они кричат, — стонет лекарь. — Они все кричат. Я сейчас оглохну… Пожалуйста… пожалуйста, Юнги. — Он бредит, — понимает Чонгук. — Да, у него лихорадка. Нужно снять жар и дать ему заснуть. — Где Чимин был? — издалека спрашивает Тэхен, не решаясь подойти ближе. — Недалеко от деревни, — не оборачиваясь, отвечает Юнги. — Он едва шел, словно мертвец, а завидев меня, сразу упал ко мне в руки. Черт, а если он себе что-то повредил?! Юнги рычит от отчаянья, наклоняется к Чимину, вглядывается в его побледневшее лицо с щемящей болью. Альфа что-то шепчет своей паре, нежно целует в горячий лоб и щеки, пока Чимин хмурится от заполняющих голову бредней. Тэхен осторожно подходит, оглядывает внимательно омегу с ног до головы. — Не думаю, что он был ранен. Ваша регенерация, конечно, могла уже все залечить, но на одежде должны были остаться пятна крови. Юнги резко оборачивается на Тэхена, затем, медленно соображая, осматривает Пака. — Да… Да, ты прав. Я совсем забыл про это. В дом с большим мешком забегает Чонгу. Он ставит его перед отцом, не говоря ни слова, высыпает маленькие свертки на пол, раскладывая в ряды. Предусмотрительный Чимин знал, что однажды помощь может понадобиться ему, или же он сам будет не в состоянии помочь, а потому заранее подготовил все необходимые инструкции. Каждые засушенные растения, мази и смеси имели при себе небольшие свернутые в трубочки бумажки. Там Чимин написал, что делает та или иная трава, как ее применять и в каких ситуациях. Юнги берет кору ивы, щепотки перца, ломает прутья малины и варит из всего этого отвар. Делает это альфа не без помощи Чонгука, ибо Чимин как вцепился в одежду Мина, так отказывался отпускать, протестуя на каждое движение. Обеспокоенный Чонгу стоял рядом с папой, тоже помогал и менял мокрые повязки на лбу. Напоить Чимина лекарством удалось не с первого раза. Пак находился глубоко в бреду, и даже попросить его открыть рот было трудной задачей. Омега продолжал хныкать, его ломало, и Чимин все не переставал бормотать: «Они кричат, они кричат. Им больно» После чашки отвара Юнги укутал Чимина в несколько одеял и сидел рядом, всеми силами успокаивал чиминовы судороги и крики. Альфа постоянно разговаривал с Паком, гладил его по голове, держал за руку и метил, стараясь успокоить тело Чимина хотя бы изнутри. — Стая Дана… Они убили… Всех убили, — промычал Чимин перед тем, как впасть в глубокий сон окончательно. Чонгук и Юнги молча переглядываются. — Это явно не обычная лихорадка, — делает вывод Юнги, когда дыхание Чимина наконец выравнивается и затихает. — Чимина нечто напугало в лесу. — Он действительно мог наткнуться на членов стаи Дана? — напрягается Чонгук. — Я не знаю, Чонгук, — качает головой Юнги. — В последние дни я не знаю совершенно ничего. Я перестал понимать настоящее, анализировать прошлое и рассуждать о будущем. Юнги с некой болезненностью разглядывает лицо заснувшего Чимина, не пытается скрыть переживаний, пока его омега не может видеть слабость альфы. — Мы так привязались к теплу, что теперь не в состоянии пережить даже легкий мороз. — Чьи это слова? — оглядывается на Чона Юнги. — Моего отца, — цедит альфа. — Он бросил эту фразу за несколько дней до своего ухода. В доме стоит гнетущая тишина. Кажется, в ней даже звуки становятся липкими и тягучими, такими, что по спине бежит озноб, а конечности неприятно колет. Тэхен отсиживается в углу комнаты, словно знает, что сейчас не до него. Омега и сам не хочет вливаться во всеобщую унылость и напряженность, нутром ощущает, что его ждет там нечто очень темное и плохое. От темноты вокруг Тэхен всегда прятался на печке, прильнув лицом к стене. — Тэхен, — откинув прочь усталость, встает с кровати Юнги. — Не мог бы ты посидеть эту ночь с Чимином? — Куда вы пойдете? — тут же поднимает голову Тэхен. — То есть… да, я понимаю. Конечно, посижу, — вопрос бессмысленный. — Тебе не обязательно сидеть в прямом смысле, — Чонгук подходит к человеку и заботливо гладит по голове. — Просто будь рядом. Поспи этой ночью, пожалуйста. — Значит, ты не вернешься до самого утра? — ластится к широкой руке мужчины Тэхен с надеждой в глазах. — Если ты сейчас ляжешь и быстро заснешь, то «до самого утра» сократится до пары мгновений, человечек. Тэхену остается лишь вымучено улыбнуться и кивнуть. Омега не смеет больше задерживать волка, не смеет быть обузой и требовать внимания. Ведь сейчас он остается в тепле и безопасности, в то время как Чонгук отправляется в ночной лес навстречу чему-то неприятному и опасному. — Я боюсь за тебя, — все же не выдерживает Ким в самом конце, когда Чонгук отстраняется. — Неужели крошечный человечек боится за огромного волка? — фыркает Чонгук. — Этот человечек уже видел однажды волка раненым, — поджимает губы Тэхен. Чон вздыхает, молчит некоторое время, а затем присаживается на корточки перед омегой, прикасается к его щекам и невесомо гладит ушки. — Тот волк был ранен, потому что ему было наплевать на раны и смерть. Но сегодняшний волк очень хочет жить, чтобы каждый день видеть своего человечка. Я не знаю, делает ли любовь сильнее или, наоборот, отбирает силы, но тягу к жизни она точно дает неимоверную. Раньше рассвета я хочу встречать твое очаровательное милое личико, человечек. — По-моему, рассветы куда лучше, — бурчит юноша и морщит нос. — Особенно летние. — Я согласен на вечную зиму, готов забыть летнее солнце, если взамен жизнь пообещает, что никогда не станет нас разлучать. — Чонгук… Тэхен хочет сказать еще что-то, но лишь раскрывает глуповато рот, не в силах произнести и звука. В конце концов, когда Чонгук понимающе улыбается и пытается отстраниться, Тэхен хватает его за рубаху и притягивает к себе, спонтанно прижимаясь губами. Омега целует совершенно не глубоко, лишь водит губами по губам альфы, но трясущиеся руки, так отчаянно сжимающие воротник, и льнущее к мужчине гибкое тело говорят сами за себя. На лице Чонгука внезапно проступает легкий румянец.

***

Над бесконечным снежным полем витает сизая предрассветная дымка. В этот короткий час никогда нет ветра, и время замирает, останавливая движение всего живого в мире. Когда наблюдаешь за тусклым зимним рассветом, не слышишь даже своего сердца. Ты сам невольно становишься частью печальной, глубокой картины мира вокруг, и не находишь сил отвести взгляд, вернуться в жизнь, заснуть. Зимние рассветы нельзя встречать, они темные и липкие. Коснувшись морозных пасмурных сумерек лишь единожды, ты пронесешь их с собой весь оставшийся день и не расстанешься даже во снах. Этот рассвет запомнится Намджуну надолго, куда дольше, нежели один несчастный день. Подле вожака, не прерывая мрачного молчания, стоит Хосок и ждет, пока Намджун начнет говорить первым. Ким выпускает облако горячего пара, наблюдает, как оно быстро рассеивается в концентрированном холоде и задумчиво вздыхает. — Я всегда до последнего отказываюсь верить, что человека по праву считают самым жестоким существом на земле. Но иногда даже мне приходится открывать глаза и признавать происходящее вокруг. — Это не твоя вина, Намджун. — Признаю. Но моя вина в том, что я не предвидел подобного исхода. Я всю свою жизнь остаюсь глупым мальцом рядом с Даном. Он всегда оказывается на шаг впереди меня. — Уничтожение деревни людей не было запланированным шагом, — напоминает Хосок. Намджун поворачивается к Чону, внимательно рассматривает. — Как бы то ни было, это наш проигрыш. Это мой проигрыш. — Тебе стоит перестать взваливать все на свои широкие плечи, Намджун, — криво усмехается Хосок. — Рано или поздно и на них не останется места от всех этих тяжестей. — Я ужасный лидер в том, что не могу сделать выбор, когда это необходимо. Мне тяжело отказаться от одного, хотя я знаю, что при промедлении могу потерять все. Хосок фыркает и отводит взгляд от пепелища, разворачиваясь к снежному полю полубоком. — Хватит себя жалеть, Намджун. У тебя нет на это времени. С Даном нужно заканчивать здесь и сейчас. — У нас еще остались идеи, как его провести без потерь? Напоминаю, Хосок, тебя терять я тоже не готов. Хосок отчего-то посмеивается и тянет уголки губ кверху, явно что-то замышляет. — Больше не будем никого водить за нос. Если Дану так нужен Тэхен, он должен его получить. Пока не убили еще кого-то…

***

Чонгук возвращается домой к утру с тяжелым сердцем и грузом за спиной. Намджун дал указание разойтись после того, как альфы окончательно стерли следы жестокости, произведенной над беспомощными людьми. И хотя снег нельзя очистить от копоти и угля, следы пребывания людей на себе он не сохранил. Они похоронили всех, кого смогли найти и опознать. Сердце совершенно не хотело стучать, лежало в груди остывшим булыжником, а внутренний волк разом охрип. Чонгук будто нес на себе смерть, тащил ее домой, к Тэхену, на которого и собирался скинуть всю эту боль. И было куда паршивее от мысли причинить душевную боль человечку, чем получить ее самому. Чонгук готов был врать, держать в неведении до последнего, ибо лучше быть козлом отпущения, лучше принимать на себя обиды и недоверие, чем рушить хрупкую душу до основания. Холод впервые был противен. У Чонгука першило в горле, а под глазами залегли тени, однако спать не хотелось совершенно. В голове все стояли образы безжизненного пустыря, а раздраженное воображение рисовало на оскверненном снегу капли крови вместо угля. Воздух разряжен, иначе почему Чонгук не может им надышаться? Скрип промерзшей тяжелой двери режет слух и тишину раннего утра. Все ощущения Чонгука сжимаются в одну точку, внемлют и ищут человечка, что должен его ждать, должен услышать, что Чонгук пришел. Сил в голосе, чтобы позвать человечка самому, Чонгук не находит. Каждый шаг короткий, медленный и осторожный, куда более напряженный, чем на охоте, ибо сейчас Чонгук пытается не спугнуть своего родного, боязливого и хрупкого омегу. Постель разворошена и пуста, Чимина в доме тоже нет, но сейчас это последнее, что волнует Чона. Тэхен же не находится ни под одеялами, ни в кресле, ни в сенях, куда Чонгук заходит проверить еще раз. Обеденный стол также пустует, и придвинутые вплотную стулья говорят о том, что на них никто не сидел. В какой-то момент Чонгук слышит вдох. Короткий, тихий, ровный, чересчур ровный для живого человека. Тело Чонгука само собой разворачивается к печи и сперва, в темноте, даже не сразу разглядывает на ней маленький черный комок, походящий на свернутое одеяло. — Человечек… — хрипло вырывается из мужчины, а руки не дожидаются ответа и сами тянутся к омеге. — Почему ты здесь, человечек? Тэхен молчит, не издает ни звука, когда его достают с печи и удерживают в объятьях. Взгляд Тэхена не фокусируется на альфе, когда тот усаживает Кима к себе на колени. Омега снова похож на куклу, из которой медленно вытекает жизнь, только раны теперь не физические, а душевные. Лицо Тэхена белое, местами переходит в сероватый цвет, а глаза пустые, в них нет даже слез. — Чимин ночью пришел в себя… — смотря в пустоту, медленно бормочет Тэхен. — Он говорил. И извинялся. — Тэхен… Прошу, посмотри на меня, Тэхен, — Чонгук поднимает голову омеги за подбородок, но на глаза так и не натыкается. — Я знаю. Чимин потом ушел. Ему было плохо и его тошнило. — Говори со мной не о Чимине, человечек. Будь со мной, Тэхен! — Чонгук усиленно гладит Кима по голове, сжимает его руки и плечи, словно разгоняя кровь, а тот даже и не пикает. Из груди Тэхена вырывается тихий вздох. — Значит, дедушки больше нет, да? — равнодушно спрашивает омега. — Они его убили. Я больше не полежу с ним на печке, да? И других тоже убили… Тэхен резко вздрагивает. — Я знаю. Они не виноваты. Это меня хотели убить. Это меня нужно было убивать… Чонгук до боли стискивает зубы, едва сдерживает рвущиеся наружу когти. — Я люблю жизнь… Я люблю тебя, — чуть поскуливает омега, а его руки слабо касаются чонгуковых пальцев. — Но мою жизнь нельзя ставить выше чужих. Я… Я уже стольких погубил. — Тэхен, человечек, не смей так думать! — рычит Чонгук, ибо боль рвется наружу. — Выкинь эти чувства из сердца! Это не ты погубил! Это не твоя вина! Мне тоже больно, я тоже чувствую себя виноватым, ведь знаю, что мог и должен был что-то сделать! Я знаю, что мог защитить, но не пожертвовать тобой! Тэхен издает глухой звук, одергивает руки от Чонгука и болезненно заламывает их. Губы омеги искривляются и неестественно дрожат, но в глазах все еще ни слезинки. — Почему ты так хочешь пожертвовать собой, Тэхен?! Почему не жалеешь себя совершенно?! У меня ведь есть только ты, Тэхен! Только ты, мой единственный, дорогой и любимый человечек, без которого я уже не представляю своей жизни! В чем смысл моей борьбы, если ты умрешь?! В чем смысл моей жизни, если тебя уже не будет?! А твой дедушка? Думаешь, он бы так хотел, чтобы тебя тоже убили? Думаешь, он не желал тебе счастья и долгой жизни?! Чонгук кричит, за что корит себя, но быть спокойным альфа попросту не может. Он видит, как пожирают Тэхена эмоции внутри, варят его, разрушают. Эта боль должна выйти наружу, очистить тело, пока она не успела унести человечка за собой. — Я… Я… ничего не могу отдать, кроме жизни. Вы все… все что-то отдаете, — скулит омега и весь сжимается. — Люди, когда любят кого-то, заботятся и жертвуют чем-то, а я… Обо мне все заботятся, а я лишь этим пользуюсь и создаю проблемы! Я создаю проблемы тебе и вашей стае, я никогда не заботился о дедушке должным образом, не мог его даже накормить. Я совсем не старался и не пытался сделать его жизнь лучше, а должен был! И теперь он умер, умер из-за меня! На последней фразе Тэхен звучит по-особенному высоко, и даже его барьер ломается. Слезы рекой вырываются наружу, омега кричит, плачет и воет, падая на грудь Чонгуку. — Дедушки больше нет… — захлебываясь, повторяет Ким, словно осознает только сейчас. — И дома больше нет. Я никогда больше не увижу дедушку! Я ведь даже поговорить с ним не успел! Он… Он думает, что я его бросил! Он думает, что я совсем забыл про него! А я… я ведь действительно бросил, и теперь уже никогда не услышу его голос! Я ведь… теперь даже на минутку не смогу с ним увидеться! Вся боль, что Тэхен так отчаянно сдерживал, ринулась на поверхность. Боль эта смела все препятствия, которые маленький, но отважный человечек так долго и уперто выстраивал. Она не обратила внимания на хлипкие баррикады, долго билась о хрупкую человеческую оболочку и наконец разбила ее. Никогда прежде Тэхен так не рыдал, сломанный окончательно и бесповоротно. Чонгук знает, что эту травму он никогда не залечит, этот момент никогда не сотрет из памяти человека. На сей раз он никак не поможет и не спасет своего человечка. — У меня больше никого нет, — скулит Тэхен. — Дома нет, семьи нет. Я… я остался совсем один. Я так боюсь быть один. Я не хочу быть один. Я не смогу без дедушки. Я не смогу жить один, я не смогу просыпаться без его сказок. Я так ужасен. И я… И я… когда дедушка капризничал, злился и иногда кричал на него, а сейчас… сейчас его уже нет, — воет от боли Тэхен. — Мне противно от себя и того, что я делал! Лучше бы умер я! Я не хочу, чтобы люди и дальше погибали из-за меня! Если я так мешаю, если из-за меня всем остальным нет жизни, то лучше убейте! Я не могу знать, что я жив, а они все мертвы из-за меня! Я не вынесу этого груза! В истерике Тэхен то льнул к Чонгуку, то вопил и вырывался. Чонгуку хотелось сказать хоть что-то, но слова никак не шли. Подходящих слов попросту не было. Альфа мог бы сказать, что Тэхен не один, уже давно как окружен новой семьей, но это было совершенно не то. Чонгук мог бы сказать, что Тэхен был прекрасным внуком, самым заботливым, добрым, готовым отдать последнее, но какое это имело значение сейчас, когда они оба видели результат? Возможно, как бы его человечек ни старался, тяготы судьбы одолеть он бы никогда не смог. Его сил действительно не хватало, чтобы спасти дедушку, спасти хотя бы себя. Может, именно для этого жестокая судьба все же решила в самый последний момент свести их? Возможно, она решила преподнести Чонгуку такое испытание, в котором ему придется бороться за двоих? Возможно, это даже было шансом на искупление его прошлых грехов? Чонгук ведь когда-то тоже провалился в своей роли: не сумел быть заботливым сыном и защитником своего папы. Как бы то ни было, Чонгук уже давно принял решение, от которого уже никогда не оступится. И от Тэхена он тоже не отступится никогда. Любить Чонгук будет любого Тэхена: нуждающегося в помощи, неуверенного в себе, беззащитного, даже того Тэхена, который не любит себя сам. Никто не понимает его чувств покореженного и сломанного альфы к такому же сломанному омеге. — Тэхен, — мягко приобнимает за трясущиеся плечи альфа. — Мне тоже очень больно. Я так ни разу и не встретился с твоим дедушкой, так и не увидел своими глазами того человека, что ты постоянно описывал мне. Но то, что произошло с твоим дедушкой и тобой — это не твой груз, Тэхен. Это не твоя вина, человечек. — Но… н-но хотят убить они меня! Если бы я умер, все остальные остались бы в живых! — Убивают не только виновных, — сжимает губы альфа. — Хищник перегрызает горло своей добыче не потому, что она в чем-то виновна. Послушай меня, человечек. Ты не виноват в смерти дедушки. Ты не мог его защитить. И ты не знаешь, что бы было с остальными, заполучи эти твари тебя. — Было бы… — всхлипывает омега, — было бы намного лучше! — Хватит. Хватит думать о том, что выходит за рамки твоего мира и возможностей, Тэхен! — Чонгук хватает человека за щеки и тянет к себе, вглядывается в покрасневшие и опухшие глаза. — Ты не можешь думать обо всем мире, ты не должен думать обо всех, кто окружает тебя! Тэхен, твоя главная и единственная цель — спасти себя! И никаких «но», человечек! — надавливает пальцем на растягивающиеся в протесте губы. — Мы все отдаем по мере своих возможностей и способностей. Нет ничего постыдного и наказуемого в том, что ты немного слабее тех, кто рядом с тобой! Я сильный для того, чтобы защищать нас обоих! И пока я умею отдавать одной лишь грубой силой, ты делаешь это той заботой и чувствами, которые недоступны мне! — Так неправильно… — никак не может успокоиться Ким. — Это… — Кто тебе сказал, что неправильно?! Я, напротив, считаю, что это единственный возможный вариант! — в сердцах восклицает Чонгук. Альфа судорожно выдыхает, чувствует, как его руки дрожат от напряжения. Ему страшно потерять Тэхена. Чонгуку очень страшно, что Тэхен погубит себя своими же руками и мыслями. И мокрые от отчаянья уголки глаз нисколько не беспокоят прямо сейчас. — Ты мне очень дорог, человечек. Ты дорог всем нам. Ты дорог, потому что ты уникальный сам по себе, мы ценим именно тебя и любим именно тебя за то, что внутри. Дедушка тоже очень любил тебя. Я уверен, что он нисколько не разочаровался в тебе. Никто не разочаровался в тебе, Тэхен. Мы все любим тебя, как и прежде, ибо в произошедшем нет твоей вины. И я с тобой, Тэхен. Я рядом. Отныне мы с тобой одно целое. Не забывай про это, человечек. Ибо если однажды… — даже очерствевшее сердце альфы не способно оставаться спокойным. — Если однажды ты решишь совершить глупость, то я в одиночку этот груз не вынесу. Любые слова звучат совсем не убедительно, выступают лишь мимолетной поддержкой, которая, в конце концов, оказывается совершенно бесполезной. Тэхену необходимо пройти через эту боль, и он еще долго пропускает ее через себя, плачет и рыдает. А Чонгук все это время борется со своей болью, глушит в себе отчаянье и злость на себя же, изо всех сил сжимает трясущегося в рыданиях омегу, ибо дрожь хрупкого тела пугает. Посреди непрекращающихся всхлипов изредка можно услышать шепот и хрип: — Мне жаль.

***

Хосок зябко ведет плечами и уже по привычке оглядывается. В уши и неприкрытую шею задувает ледяной ветер, а верхушки сосен беспокойно шумят где-то над головой. Сегодняшняя ночь тревожная, неугомонная, и опыт вкупе с нюхом подсказывают: приближается сильная буря. Хосок ненавидит такую погоду: ему куда больше по душе непроходимые снегопады, скрывающие тебя внутри и уничтожающие весь шум вокруг. Сухие ветреные дни никогда не приносят ничего хорошего. Сегодняшний день исключением не станет. Теперь в этой части леса о Хосоке хорошо осведомлены. Убить при первой возможности не пытаются, но при этом беспрерывно наблюдают. Альфа старается лишний раз не разглядывать деревья и кусты, в которых наверняка прячутся его преследователи — ни к чему вызывать у них лишние подозрения. Хосок, в конце концов, теперь друг их стаи. Граница между территориями двух стай ощущается жирной чертой, нарисованной скрипучим мажущим карандашом. Стоит ее переступить, как шаг становится тяжелее, а запах сменяется на более затхлый. Хочется зажать нос. Темнота лишь нагнетает, давит на голову со всех сторон клеткой. Вдобавок под ногами нет родного светлого хрустящего снега, что тоже ненароком освещает всегда лес. Покинуть стаю в светлое время суток Хосок не мог — все жители были на ушах из-за происшествия с человеческой деревней. Намджун в очередной раз общался с охотниками на собрании — глупо и бессмысленно, когда никто из имеющих реальную власть не может в данный момент ею распоряжаться. Юнги прямо сейчас ухаживает за Чимином, Чонгук не отлипает от человека, в то время как Хосок… Хосок не успевает пересечь и половину знакомого маршрута, как посреди дороги перед ним вырисовывается фигура. Чонхен хмур и, кажется, чем-то обеспокоен, преграждает дорогу, останавливая оборотня. — Ты выбрал не очень удачное время для визита, Хосок, — чуть сжимает зубы мужчина. Хосок неожиданно для себя замечает, насколько Чонхен выглядит старым и уставшим. Каждая складка на сухой коже четко прорисовывается, а мешки под глазами глубоко врезаются в лицо. — Полагаю, нам нет смысла видеться на празднествах и застольях, — фыркает альфа. — Нам привычно разделять лишь трагедии да смерти. — Дан в прошлый раз высказал свою позицию, и менять он ее не станет. Ты не нужен нам, Хосок. Если тебе дороги клыки, то уходи. — Но я пришел с новостью. На сей раз я принес весть от Намджуна. — Намджуна? — дергается Чонхен. — Он готов сотрудничать с вами как волк, имеющий некоторую власть. Однако все это не должно выходить за рамки личного диалога. Желваки на лице Чонхена дергаются, пока тот в сомнениях сжимает и разжимает зубы, подозрительно рассматривая Хосока. Такой прием не радует совершенно. Что же такого произошло в стае Дана? Чонхен чего-то боится? Или они подозревают конкретно Хосока в чем-то? — Пошли со мной, — наконец решается Чонхен, не дожидаясь Чона разворачивается и торопливым шагом идет к деревне. — Могу я узнать, в чем причина вашей спешки и скверного настроя? — догоняет Хосок. — Я погляжу, у тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения? — надменно фыркает альфа. — Можешь, коли жизнь тебе не нужна. — Отчего же вы так говорите, Чонхен? — наигранно куксится Хосок. — Я вас знаю едва ли не с пеленок, доверяю вам. Вот брат ваш вызывает у меня, признаться, дикий ужас. — Не ты первый, не ты последний, — кратко усмехается мужчина. — Я пока не встречал человека, который бы мог полюбить Дана. — А как же вы? Как же его дети? — удивляется альфа. Чонхен мельком бросает на Хосока взгляд, и тот успевает заметить, как мужчина резко изменяется в лице. — А я его брат, — в итоге сухо выдает он. Незаметно для Хосока они оказываются уже в поселении, и Чонхен заводит его в незнакомый дом на окраине деревни. В сыром и темном с виду доме на удивление достаточно тепло и сухо, пахнет характерно молоком. Некоторое время Хосока окружает лишь тишина, но после, осторожно выглядывая из-за угла, в коридоре показывается незнакомый худой омега. — Здравствуйте. Чонхен, у нас гости? — Всего-навсего один мой старый знакомый с далеких краев. На стол накрывать не нужно, лучше иди в комнату. Только сейчас Хосок замечает, что омега прижимает к груди небольшой сверток. Из кулька тряпок доносится легкое ворчание и редкое недовольное попискивание. Омега, заметив внимательный взгляд Хосока, старается укутать сверток поплотнее, но проворный волчонок оказывается шустрее и высовывает черный нос наружу. Альфа потрясенно замирает, рассматривает щенка огромными глазами, в то время как омега опасливо прижимает ребенка к себе, словно его кто-то пытается отобрать. — Чонхен… — голос неожиданно хрипит. — У вас… То есть, это… ваши? Мужчина оборачивается с вопросом, внезапно меняется во взгляде и улыбается во все зубы. Он подходит к омеге, с несвойственной лаской гладит пушистого волчонка по голове, усмехается второй высунувшейся мордочке, и только после отвечает Хосоку: — Мои. Двое альф. Будущие вожаки. У Хосока отнимается дар речи. Он глуповато раскрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег. — А… А Чонгук знает? — в конце концов выдает нелепый вопрос. — Чонгук? — удивленно хмыкает мужчина. — Хм… Думаешь, Чонгуку следует знать? Точно, он ведь как раз очень хотел себе младшего братишку, — злорадно скалится альфа и, больше не говоря ни слова, выходит из дома. Омега Чонхена прячется в глубинах дома. Хосок еще какое-то время слышит тихую возню, а затем все звуки разом затихают, и Чон остается наедине с тишиной. Любопытство берет верх, ему вторит еще и скука, и Хосок с интересом оглядывается по сторонам. Дом обставлен достаточно бедно, хуже домов стариков их стаи. Хосок не ощущает здесь сырости или холода, вся мебель имеется, но лишь в минимальном комплекте, словно в доме всегда жил один человек. Почему брат вожака терпит подобные условия? Почему, помимо всего прочего, так живут новорожденные волчата? Хосок пытается вспомнить устройство дома Дана, но с удивлением для себя обнаруживает, что и в нем не заметил чего-то цепляющего глаз. И Дан, и его брат не терпят излишеств? Или их стая настолько бедна, что они все живут как бедняки и едва сводят концы с концами? А почему омега Чонхена был так насторожен приходу гостей? Обычно рождение волчат является поводом для праздника и сбора гостей. Этот омега почувствовал чужака заранее? Он тоже охотник? Хосок слышал о том, что в стае Дана таковые были. Или же дело было в том, что омега не жаловал никаких гостей? Неужели он словно пытался скрыть факт наличия волчат в доме, и потому не хотел, чтобы Хосок их заметил? Возможности долго размышлять и наблюдать у Хосока не было: уже буквально через пару минут рядом с домом послышались шаги. Первым в дом влетает Чонхен, успевает лишь напряженно мотнуть головой в сторону идущего позади себя Дана. Вожак явно раздражен, Хосоку никаких подсказок не нужно, чтобы понять, что времени в запасе у него мало. Дан вместо приветствия скалит клыки, правую руку с выгнутыми когтями сжимает-разжимает. За его спиной, не привлекая лишнего внимания, ступает альфа помоложе да пониже, старший сын, как догадывается Хосок. Он остается на пороге дома, лениво облокачиваясь о дверной косяк. — Каждая твоя фраза, которая будет мне не интересна, будет стоить тебе одного клыка. У тебя всего четыре попытки, ибо потом, когда клыки закончатся, я заберу твою жизнь. Хосок тяжело сглатывает, впервые ощущая себя по другую сторону охоты. Ему действительно придется выбирать каждое слово с осторожностью. Всего-навсего одно неверное может обрубить его жизнь прямо здесь и сейчас. — Человек находится в стае Намджуна, — выпаливает Хосок и едва сдерживается, чтобы не зажмуриться от напряжения. — К нему никак не добраться сейчас, его стережет Чонгук. — Это тот? — не глядя на брата, бросает Дан. — Твой выродок? — Дайте угадаю, Чонгук вдруг начал играть в любовь? Тянет же его ко всякому мусору, — смеется Чонхен. — А разве нам не плевать, с кем он там? Мы Чонгука уже однажды почти убили, так, значит, самое время пойти и закончить начатое? Хосок и глазом моргнуть не успевает: его рефлексы охотника улавливают лишь яростный рык, а затем стон боли. Дан грубо вдавливает голову сына в стену, бьет носом об угол несколько раз, пока лицо молодого альфы не превращается в кровавое месиво. — Я, кажется, сказал не раскрывать шавкам лишний раз рот! — рявкает Дан. — Это касается всех присутствующих! Меня не интересует мнение падали, что не сумела выполнить мой приказ! Втроем одного слабого выродка завалить не смогли! Ты домой вернулся с переломанными лапами, братьев своих в снегу похоронил и думаешь, что после этого смеешь раскрывать свой поганый рот?! Ты! — указывает внезапно Дан на Хосока, последний раз пнув своего сына. — Продолжай. Хосок, бесшумно сглотнув, переводит взгляд с лежащего в крови оборотня на горящие безумным гневом глаза Дана. — Намджун отдаст вам человека. Следующий день после заключения мира, на рассвете. — На кой черт мне вообще соглашаться на ваши условия? Если мне так понадобится этот человек, я приду и заберу его сам. — Намджун не хочет вмешивать стаю в эти дела. Человек ставит под угрозу мирную жизнь наших волков. Люди не могут жить вместе с оборотнями. Они были и есть пища для волков, но далеко не все волки нашей стаи готовы к этой истине. — Выходит, Намджун не хочет терять лицо перед толпой? — издает короткий смешок Чонхен. — Добрый и милосердный лидер для всех, да? Дан хмурит брови, некоторое время обдумывает услышанное, поглядывая на брата. Хосок, собрав все мужество в кулак, решительно продолжает: — Намджун считает, что жертва человека лишь закрепит союз двух вожаков. Согласно древним традициям, границы земель всегда рисовались жертвенной кровью. — Значит, Ким и его крысы пытаются задобрить меня старинными обычаями? — весело скалится Дан. — Жалкие попытки. Плясать под дудку Намджуна я не собираюсь. Ты сам приведешь ко мне этого человека. Завтра. Если откажешься, то умрешь здесь и сейчас. Попытаешься обмануть, расскажу Намджуну. Хосок удивленно промаргивается, замечает на себе три пристальных взгляда. — Что глазенками своими хлопаешь, падаль? Ты сам выбрал этот путь. Теперь ты недруг для всех, что вынужден будет метаться между двумя стаями, — довольно зыркает Дан. — Падаль всегда сама ломает себе судьбу. — Почему же между двумя стаями? — сипит Хосок, стоит когтям оборотня приблизиться к его горлу. — Разве мы оба не заинтересованы в том, чтобы в лесу правил один вожак? Вам ведь как раз выгодно, что Намджун хочет сделать все в тишине вдали от стаи. Я буду сопровождать его на встречу. Вы придете с Чонхеном, и втроем мы не только человека… — Черт возьми, Хосок! — громко восклицает Чонхен, отчего даже Дан непроизвольно вздрагивает. — Никогда бы не подумал, что ты настолько отвратительный человек! Даже в такой ситуации ты умудряешься думать о своих, третьих интересах! Дан, поджав губы, отходит от Хосока на шаг, недовольно поглядывает на брата, но не говорит ни слова. — Выходит, хочешь аккуратно убрать Намджуна чужими когтями? — открыто спрашивает Чонхен, сложив руки на груди. — Все это было исключительно ради этого? — Я лишь хочу сказать, что наши с вами цели совпадают, — разводит руками Чон. — Я не пытаюсь убить Намджуна чужими когтями. Я всего-навсего хочу с вами сотрудничать и вместе идти к общей цели. А если вы печетесь о человеке, то для меня он лишь инструмент, с помощью которого можно наладить контакт. Мне он не сдался от слова совсем. — Примешь сторону того вожака, который выживет? — Но нам ведь очевидно, какой вожак выживет, верно? — щурится Хосок. Чонхен на это лишь неоднозначно мычит. Дан уходит молча, не дает Хосоку обещаний, не ставит больше условий и в целом никак не комментирует принесенные вести. Оборотень, однако, понимает, что его услышали и послушали. До рокового дня остается ровно одна неделя. На следующий день после полнолуния, после того, как новый контракт будет подписан, судьба их стаи решится раз и навсегда. Судьба Хосока решится в тот же момент. За Даном, ковыляя и зажимая уже начинающий срастаться нос рукой, уходит с позором и его сын. Чонхен опускает напряженные плечи, поглядывает на комнату, где все это время сидит омега. — Почему вы позвали вашего брата сюда? Здесь же ваша самка, — осмеливается спросить Хосок. — Вы, кажется, все это время были обеспокоены. — Любой волк чувствует себя спокойнее на своей территории. Я лучше буду рядом со своей самкой, готовый ее защищать, чем попробую увести опасность от нее. Оставлять свою пару одну — худшее, что может сделать альфа, Хосок. — А разве ее нужно защищать? Чонхен мрачно глядит на мужчину, после, издавая бесшумный смешок, растягивает рот, показывая зубы. — Многого ты еще не знаешь о той стороне, которую решил принять, Хосок. Гляди, как бы потом не пожалел, когда Намджуна будет уже не вернуть. В белоснежной полосе крепких зубов чернотой зияет два провала. У Чонхена недостает двух верхних клыков.