И в морозном лесу я навеки останусь

В первую неделю после рокового дня деревня волков погрузилась в спячку. Небо без перерыва было затянуто густыми серыми тучами. Они отбрасывали свои мрачные тени на светлый снег, не давали лучам солнца дойти до земли, оставляя мир за окном в предрассветном сумраке. В такую погоду время никак не ощущалось. Раннее утро не отличалось от позднего вечера, и круглые сутки скрипели ставни от порывов ветра. Раскрывая глаза, первым же делом хотелось их тут же закрыть. Холод за окном словно пробирался в дом, кусал за ноги и спину, вызывая легкую дрожь. Постель в такой момент казалась особенно мягкой, а одеяло особенно тяжелым и теплым. Первое время Тэхен очень много спал, не вылезал из кокона одеял, ссылаясь на слабость в ногах, и почти не разговаривал с Чонгуком. Чаще всего омега лежал, отвернувшись к деревянной стенке, той, за которой пыхтела теплая печка. Есть все эти дни не хотелось, Тэхен будто снова желал ощутить то давнее чувство режущего голода. Возможно, боль в желудке смогла бы вернуть его в те дни, когда все было плохо. В те времена было очень тяжело, очень страшно, а впереди не было просвета. Тэхен тогда понимал, что совсем скоро умрет, что это случится в любой момент, может быть уже через месяц или даже завтра. Сердце его было одиноко, подобно пустоши, на которой они с дедушкой жили. Было горько, было безнадежно, но все ощущалось совершенно иначе. Даже больная нога не так сильно ныла, когда рядом был дедушка. Сейчас Тэхен испытывает стыд за свою слабость, беспомощность и слабовольность. Он совершенно не старался и не пытался сделать жизнь дедушки лучше, в то время как он буквально поддерживал в Тэхене силы, чтобы жить. Теперь же мир теплее, красочнее, и Тэхен, кажется, уже не должен бояться того, что завтра не проснется, околеет от холода или умрет от голода. Вот только перед глазами все равно темнота. Иногда Тэхен боялся себя же, дрожал в ужасе от собственных мыслей, что рождались в его голове, когда он был наиболее слаб и беззащитен. «А что, если так будет лучше для всех? Что, если дедушке действительно было лучше умереть, а Тэхену, что не способен справляться даже с собой, сбросить эту тяжелую ношу? В конце концов, беспомощный не может спасти себе подобного…» Мысли эти черствые обращали Тэхена в камень, заставляли задерживать дыхание и притворяться неживым, чтобы никакие высшие силы не услышали его злостных намерений и не покарали на месте. Тэхен до боли и множества маленьких ранок прикусывал губы, тем самым ругая и наказывая себя. Эту мерзость Тэхен поклялся оставить в себе, чтобы никто и никогда не смог заподозрить, каким жестоким и гнилым человеком он является. Тело омеги обрело силы лишь на пятый день. Тогда, словно исчерпав все духовные запасы на страдания и тоску, Тэхен впервые проснулся в состоянии полного спокойствия и умиротворения. Похоже, что рано или поздно любая эмоция сходит на нет и теряет свой оттенок, будь то глубокая печаль или звонкое счастье. Чонгук еще спит, его длинное массивное тело, словно стена, ограждает омегу от внешнего мира, и Тэхен совершенно не хочет его будить. За окном висят длинные острые сосульки, а на подоконнике, на белой снежной дорожке видны отпечатки крошечных птичьих лапок. Тэхен как раз успевает заметить, как на окно присаживаются два снегиря, щебечут друг с другом оживленно и прыгают вперед-назад, оставляя новые треугольнички за собой. Омега не сдерживает тихого смешка. — Тэхен? — еще не открыв толком глаза, хрипло вопрошает Чонгук. — Ты проснулся, человечек? Рука альфы слепо шарит по подушке, пытается нащупать Тэхена, сидящего рядом. Не найдя омегу, оборотень тут же теряет всю сонливость и моментально распахивает глаза. — Человечек, — звучит куда более ласково и умиротворенно. — Тебе что-то нужно? Принести воды? — Нет, — мотает головой Тэхен. — Просто не хочу больше спать. Чонгук, давай сходим сегодня на прогулку. — Куда? — похоже, что это вырывается изо рта ошарашенного Чонгука непроизвольно. — Куда угодно, только давай вместе. Без тебя я… без тебя я не хочу никуда идти, — смущается омега резкой нужды быть рядом. Преодолевая неловкость и расстояние между ними, Тэхен утыкается лбом в лицо Чонгука, обнимает того за шею, жмется в поисках ласки и близости. — Спасибо за то, что ты все это время был на моей стороне, Чонгук, — искренне благодарит Тэхен. — Спасибо, что помогал мне все это время. Я все еще не знаю, чем я заслужил такого удивительного человека рядом с собой, но спасибо. Все эти дни я много думал… — голос омеги становится глубже, а мысли серьезнее. — Раз у меня нет больше цели и смысла, то… мне нужно искать новые. Я не уверен, были ли они у меня до этого, ведь раньше я просто пытался выжить, но теперь… Теперь, Чонгук, я буду жить ради тебя. На мне висит огромный долг перед тобой, и не смей меня перебивать! — грозно повышает тон Ким, стоит альфе раскрыть рот. — Я наконец понял, в чем он заключается: в эмоциях, что ты мне подарил. Я клянусь, что верну тебе каждую улыбку и каждый момент, в котором ты будешь счастлив. Я обещаю тебе, что изменюсь и изменю твою жизнь, как ты уже сделал это со мной! Я хочу быть достойным партнером для тебя, Чонгук! Альфа моргает, оторопевши разглядывает человека, не в силах издать даже звука. Мужчина выглядит глуповатым, совершенно растерянным и сбитым с толку. Чонгуку остается только машинально поглаживать голову Тэхена, пока альфа внутри активно пытается собрать слова в предложения. — Я… Черт, человечек, — усмехается мужчина и внезапно отворачивается, стоит легкому румянцу проступить на щеках. — Ты застал меня врасплох своими речами. Альфа откровенно смущается, вздыхает и снова неловко усмехается, накрывая глаза ладонью. Ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя и не упасть в грязь лицом перед своей омегой. — Я безумно счастлив слышать, что ты принимаешь меня своим партнером, — успокоившись, признается Чонгук. — Спасибо, что доверился мне. Спасибо, что не побоялся и не посчитал меня монстром. В свою очередь я клянусь, что покажу тебе такую жизнь, которую ты и сам захочешь жить. Я не хочу быть твоим единственным смыслом. Я хочу быть твоей парой, что идет к нашей общей мечте вместе с тобой. — Быть парой? — Тэхен подсаживается еще ближе, и руки Чонгука механически подтягивают омегу к себе на колени. — Каково это? Я все еще плохо представляю. — И моя задача рассказать и показать тебе, человечек, — нежно улыбается Чонгук. — Это моя обязанность как мужчины. — Мне кажется… ты и так прекрасный мужчина, — сконфуженно бормочет Тэхен. — То есть, не то что бы я пытался тебя с кем-то сравнивать! У меня никаких других мужчин ведь не было! — поспешно добавляет омега и стыдливо морщится от собственных глупых слов. — Мой любимый человечек, — не шепчет, скорее даже урчит Чон. — Это совершенно не имеет никакого значения. Твой опыт или его отсутствие — это часть тебя. Но я в любом случае буду с тобой аккуратен и нежен, ведь ты мой хрупкий человечек. Сказанное внезапно омрачает Тэхена, напоминая о той самой, пока еще сокрытой болезненной «хрупкости». — Ты еще многого не знаешь обо мне, — поджимает губы Ким. — И я буду с нетерпением ждать того момента, когда узнаю. — Это может тебе не понравиться. Ты разочаруешься во мне. Я… далеко не такой… хороший, как ты думаешь. Чонгук понимающе улыбается, вздыхает, поднимая руки к лицу омеги. Альфа ждет, пока Тэхен не заглядывает ему в глаза. — Человечек, я люблю тебя не за то, что ты «хороший». Я выбрал тебя за смелость, доброту к миру и твою самоотверженность. Ты для меня куда выше, чем «хороший». Ты есть для меня воплощение прекрасного в этом мире. И мои чувства основаны не только на внешних факторах. Мой волк выбрал тебя. Он принял тебя сразу же, стоило ему в первый раз увидеть тебя испуганным в той пещере. Он испытывал настоящую физическую боль, видя тебя растерзанным на снегу. У моего альфы с тобой духовная связь. Но, — тембр голоса Чонгука меняется. — Ты так же привлекаешь меня физически, как омега. Последняя фраза врезается в голову Тэхена сильнее всего. Ему сложно понять чувства Чонгука, касающиеся внутренней сущности и духовности, ибо человек по своей природе не имеет ничего подобного. И хотя Тэхен безумно хотел бы испытать притяжение всеми этими нечеловеческими фибрами души, плотские ощущения тут же вызывают в животе дрожь. — Привлекаю тебя физически? — сглотнув, тихо переспрашивает Ким. — Я бы с удовольствием применил другое слово, значащее куда больше, чем просто привлекаешь. Твое тело безумно красивое, человечек, — Чонгук собственнически сжимает талию Кима. — До этого мне не доводилось видеть настолько бесподобных самок. — Думаю, ты ошибаешься, — неуверенно тянет Тэхен, а сам ощущает легкую дрожь, бегущую по спине. — Абсолютно уверен, что нет, — рокочет Чонгук. — Ведь ты уже однажды позволил мне увидеть тебя нагим. У меня прекрасная память, человечек, и очертания твоих сладких изгибов я все еще держу перед глазами. Руки альфы плавно спускаются к бедрам, и Тэхен замирает в ожидании. Неопытный омега не знает, что отвечать на такие откровенные слова, не обучен тому, как вести себя дальше. Однако все внутри Тэхена сжимается от напряжения и предвкушения, ибо понимание, что еще не превратилось в образ в голове, будоражит. Человечек еще слишком не искусен в любовных делах, настолько, что может сойти с ума от одного слова. — Знал бы ты, как горит мое сердце от желания, — притягивает омежье лицо и шепчет в самые губы Чонгук. — Оно не утихает уже долгое время, человечек. Мой альфа еще никогда не требовал кого-то настолько сильно. Тэхен сипло выдыхает, беспомощно раскрывает рот, утратив всякие слова. Лицо пылает от жара, а внизу живота накатывают теплые волны удовольствия. Пальцы покалывает от волнения, когда омега первым тянется за поцелуем. — Что за ранки? — останавливает ладонью Чон, тут же приметив красноту на губах. —Зачем ты изгрыз свои губки? — Это… Это неважно, потом. Давай продолжим, пожалуйста, — готов уже умолять ради поцелуев. — Я потерплю, — нервно облизывает сухие ранки. — Тебе нет необходимости терпеть, человечек. Ведь я никогда не причиню тебе боли. Всегда буду исключительно нежен с тобой. Чонгук мягко прижимается к губам Тэхена, обхватывает аккуратно, едва касаясь, и позволяет громкому чмоку выскользнуть из их ртов. Руки альфы последовательно идут вниз по позвоночнику, задерживаются на момент на пояснице, чтобы в конце концов плотно ухватиться за худые ягодицы. Тэхен невольно ахает и вздрагивает, стоит пальцам мужчины сжаться в опасной близости от чувствительных мест. — Все в порядке? — с неохотой отрывается от чужих губ Чон. — Я могу тебя здесь касаться? — Можешь. Если тебе это действительно приносит удовольствие. — Очаровательная попа, — с улыбкой шепчет альфа, поглаживая половинки, — маленькая, но такая очаровательная. Смущает и добивает окончательно. Тэхен потерянно скулит, и протяжный звук исчезает в чужих голодных устах, что вновь тепло приникают. Мягкость и жар чужих губ уже знакомы, но все так же желанны и удивительны, как в самый первый раз. Тэхен падает в объятья альфы, расслабляется и доверяется моментально, сам уже просит новых касаний и ласки. Чонгук действительно предельно нежен и последователен. Его неторопливость трясет омегу, заставляет самому притираться ближе, ерзать на чужих коленях и лишь сильнее впиваться короткими ногтями в рельефные плечи. В руках Чонгука Тэхен словно в клетке: ему никуда не убежать, а стоит дернуться, как пальцы сожмутся и не дадут больше пошевелиться. А Тэхен втайне этого и жаждет, утыкается телом прямо в альфу и полноценно садится попой на ладони мужчины. Чонгук удовлетворенно мычит, сминает ягодицу, оттягивая чуть в сторону, отчего пальцы на ногах Тэхена поджимаются. — Человечек, — нехотя отрывается Чон. — Позволишь мне сделать еще кое-что? — левая рука касается подбородка Тэхена. — Приоткрой рот и высунь язычок. Глазки неловко бегают, но вовремя успевают заметить, как напрягся Чонгук, заострив взгляд на лице Тэхена. Всего секунда необходима омеге, чтобы сойти с ума. Всего лишь мимолетное касание. Чонгук с жаром проникает в рот Тэхена, целует влажно, языком соприкасаясь с омежьим, проглатывает чужие всхлипы удовольствия, лижет мокрые губы, в ровный ряд маленьких и совершенно не острых зубов утыкается. — Неужели… неужели это тоже поцелуй? — Самый настоящий, человечек. Знал бы ты, как долго я хочу поцеловать тебя именно так. — Теперь я тоже… хочу целоваться только так. Чонгук усмехается краешками губ, берет омегу за затылок и притягивает к себе снова, чуть наклоняя его голову. Теперь альфа далеко не так медлителен, теперь он показал и обучил свою самку. Следующий поцелуй куда глубже, откровеннее, и он куда сильнее разрушает Тэхена. Омега лишь рот чуть больше раскрывает, откровенно хнычет, пока Чонгук прижимается языком, гладит кромку зубов. Это уже не поцелуй. Это чересчур откровенно, значит больше обычных касаний. Чонгук ласкает его языком. Чонгук нежными движениями губ показывает все свои чувства и отношение к омеге. И, несмотря на бурю эмоций, теплоту приятных ощущений, Чонгук ни на секунду не теряет контроля. В то время как губы альфы посасывают кончик языка Тэхена, заставляют того выгибаться и скулить, рука мужчины крепко удерживает его бедра, поглаживает, осаждая особенно сильную дрожь. Другой же ладонью Чон держит человека за затылок, не дает дернуться или резко отстраниться, ненароком ранить себя. Только руки Чонгука сдерживают Тэхена от падения. В них омега вновь обмякает, доверительно отдает весь контроль и едва ли не скулит в голос, находясь в настолько крепких объятьях. Сейчас он способен только хныкать, тянуться к альфе за новыми поцелуями, требовательно раскрывать рот, чтобы его продолжали ласкать и совершенно незаметно, по крайней мере в собственных мыслях, тереться о бедра альфы. Чонгук омежий рот вылизывает, в ласках и внимании не отказывает, ведь сам хочет наблюдать, как юная невинная омега сгорает от первой в жизни близости. Уста Тэхена сладки, но еще слаще его очаровательное, замлевшее от удовольствия личико. Глаза омеги прикрыты в неге, а кончик языка высунут наружу в ожидании действий Чонгука. Альфа коротко усмехается, ощущает, что может сделать с человечком все что угодно. Власть и контроль не сносят голову, наоборот, заставляют медлить, чтобы запечатлеть каждый момент лишения невинности Тэхена. Чонгук замечает совершенно все, он наблюдает за омегой в руках, видит закатывающиеся, мокрые в уголках глаза, чувствует трясущиеся пальцы на плечах, что постоянно спадают вниз, и, естественно, ощущает мелкие движения омежьих ягодиц в непозволительной близости от напрягшегося органа. Очаровательно хрупкий Тэхен не может не вызывать в нем желание. Желание ласкать до мокроты на мягких омежьих бедрах. Естество Чонгука болезненно ноет от перспективы посадить крошечного омегу себе на лицо. Тэхен, хнычущий от простых поцелуев, будет визжать и плакать, и Чонгуку придется крепко удерживать худые бедра, пока омега будет пытаться слезть с языка. У Чонгука две руки, и он обязательно будет использовать обе: первой станет ублажать омегу, что вряд ли когда-то прикасался к своему члену, спереди, а пальцы второй будут растягивать девственную дырочку. Их первый секс будет лицом к лицу: Чонгук хочет видеть скулящего от оргазмов человечка, наблюдать, как тот сидит на его члене, смущенный, совсем еще не опытный и неловкий. Чонгуку придется все делать самому, даже помогать насаживаться глубже, до конца, и от этой мысли альфа звереет. — Мне хорошо… — возвращает Чонгука в реальность протяжный тэхенов вздох. Омега жмется к его шее, чересчур откровенно тычется носом в запаховые железы альфы, совершенно не скрывает, что феромон приходится по душе. Тэхен даже не догадывается, что это значит на языке оборотней. — Тэхен, — тяжело сглатывает альфа. — Ты хочешь, чтобы было еще лучше? Чонгук обязан уточнить, должен знать, что желания омеги совпадают с желаниями его тела. Омега, что так открыто ластится к альфе, инициирует обмен запахами, иными словами, просит альфу взять ее. Инстинкты и обычаи оборотней Чонгук применять к человечеку не станет. — А ты этого хочешь? — спрашивают в ответ. Чонгук вздыхает, тянется рукой к штанам, поправляет давно уже каменный член, укладывая на бедро, а сверху промежностью опускает на него Тэхена. — Когда же моя очаровательная самка запомнит, что ее альфа рад просто приносить ей удовольствие, — Чонгук не может скрывать довольной улыбки, наблюдая за удивленным лицом Тэхена. Ким стыдливо прижимается пахом к стволу Чонгука, рот пораженно раскрывает, стыдится собственных движений, но все равно пытается прижаться чуть сильнее, потереться чувствительным местечком. — Теперь понимаешь, насколько мне хорошо, человечек? — Чон упирает руки в талию Тэхена, помогает ему двигаться вперед-назад по длине. — Но потом тебе может не понравиться. Я ни разу не был с мужчиной… — Тише, человечек, тише. Я все прекрасно понимаю. Но мне уже приятно видеть и осознавать, что любимая омега выбрала для такого значимого момента именно меня. Я чувствую себя самым счастливым волком на земле, ибо мой хрупкий человечек доверился и открылся мне. Я осознаю, насколько это сложно и непривычно для тебя, поэтому я готов ждать столько, сколько тебе потребуется. Как видишь, мне, как альфе, физически хорошо только лишь наблюдать за твоим прекрасным личиком в экстазе. Чонгук красноречиво опускает взгляд на свой твердый орган. — Но если ты однажды захочешь и будешь готов, — шепчет совсем тихо на ухо, словно боится спугнуть, — то я тебе поведаю, насколько и как я желаю единения наших тел, человечек. Все же я уже взрослый мужчина, поэтому, естественно я думал об этом и не раз. Видя твое соблазнительное тело подле себя каждый день, я множество раз воображал, как прекрасно оно будет смотреться на мне и подо мной. Сейчас Чонгук даже не касается его, а тело Тэхена уже вовсю потряхивает. Альфа видит пунцовые щеки, видит прикрытые в возбуждении глаза и изгиб спины. Омега все это время слушал его и в открытую ублажал себя возбуждением альфы. Свободную руку Чонгук незаметно перемещает на шею Кима, надавливает и грубовато трет железы феромонов, наблюдая, как резко меняется в лице омега, кусает губы, но не может сдержать стон удовольствия. Тут же проходится языком по жиле, прекрасно зная этот контраст чувствительности и наслаждения. Тэхен хнычет, стыдится собственных звуков, но ощущения настолько бесподобны, что сдержать их не может. Чонгук касается самых чувствительных мест, а внизу все тянет и пульсирует от очертаний органа оборотня. Тэхен трется и невольно сжимается вокруг пустоты, инстинктивно ожидает наслаждения, которого пока еще никто не приносил. Он никогда не испытывал ничего подобного. Никогда настолько не терял контроль над телом. Спереди все тянет, короткими вспышками полыхает так, что Тэхен не знает, как же пульсацию эту унять, рукам найти не может места. Омега возбужден и напряжен не меньше Чонгука. Маленький член едва заметно натягивает край постельных штанов, истекает каплями горячей смазки так, что Чонгук вот-вот заметит. Попой же Тэхен вдавливается в член альфы, силится хоть немного унять там зуд. Понимает, чего хочет, но стыдится об этом сказать. Мокрый язык Чонгука стимулирует железы запаха слишком интенсивно, слишком ярко, и Тэхен, вскрикнув от неожиданности, дрожаще привстает на колени, голову запрокидывает, судороги в бедрах не контролирует. Омежий член реагирует на каждое движение, дергается, а на штанах появляется первое мокрое пятнышко. — Тише, человечек, — садит его обратно Чонгук. Двумя пальцами Чонгук обвивает тонкий член, гладит головку совсем невесомо, едва нажимая на мокрое пятно, а Тэхен уже теряет голову. — Сиди, человечек, — придавливает к себе неконтролируемое омежье тело Чонгук, стискивая зубы поплотнее. Коленями Тэхен сжимает поясницу оборотня, рука цепляется и тянет волосы, пока Чонгук еще толком и не начал его ублажать. Тэхен скулит и едва не рыдает от редких и коротких касаний чонгуковых пальцев, выгибается, рвано дышит. — Я…Чонгук, я… — хнычет, едва находя в себе силы складывать слова в предложения. — Прошу… можно… совсем немного. — Моему человечку можно все, — хрипит альфа. Рука успевает проникнуть под пижаму и только обхватить перевозбужденный член омеги в кулак, как Тэхен, надломленно изгибаясь, кричит, кончая в ладонь мужчине. Судороги натягивают спину и бедра омеги, пока тот изливается маленькими густыми толчками. Чонгук тяжело дышит, передавливает ствол у основания рукой, сдерживая себя. Горящие глаза блестят волчьим янтарем, жадно разглядывают обессиленного омегу на кровати. Ладонь Чонгука мокрая от белесого семени, и пока Тэхен не видит, Чон слизывает его языком, принюхиваясь и пытаясь уловить чистый запах самки. Тэхен лежит, устало прикрыв глаза, даже не замечает спущенных до коленок штанов и волчьих глаз, открыто рассматривающих пах. Чонгук голодно глядит на все еще натянутый порозовевший член, что с легкостью уместится у него во рту, замечает капли предэякулята, стекшие на маленькие яички, и хочет дочиста вылизать омегу прямо здесь и сейчас. Вряд ли у Тэхена хватит сил, чтобы протестовать. Ему ничего не останется, кроме как обмякнуть в объятиях альфы и принимать новую ласку. — Я… испачкал тебя, — пытается подняться Тэхен, но тело, пока не оправившееся после первого в жизни оргазма, не слушается своего хозяина. — Я сейчас уберу… — Не испачкал, — успокаивает Чонгук. — Все норма… Резкое рычание с улицы заставляет альфу моментально заострить слух. Волки, много волков. Внутренний ощущает присутствие чужаков, рвется в бешенстве наружу, отчего Чонгук чуть на колени не падает. — Сейчас вернусь. Сиди здесь. Тэхен успевает лишь сонно приподнять голову, чтобы услышать, как хлопнула входная дверь. В затуманенном омежьем разуме не сразу выстраивается картинка. Даже когда Тэхен, пошатываясь, подползает к окну и видит толпу высоких людей и стоящих напротив них членов стаи, до него доходит не сразу. Ужас и осознание накатывают на омегу, когда он видит разъяренного Чонгука, пытающегося наброситься на незнакомого мужчину перед ним. Юнги едва удерживает альфу за локти, пока Чонгук, скалясь, словно дикий волк, рычит и вырывается из захвата. Тэхен находится слишком далеко, чтобы слышать вопли настолько отчетливо, однако они вкупе с волной агрессии отдают ему прямо в голову дикой пульсацией, обрывают дыхание. Человек на себе ощущает всю гамму эмоций Чонгука, и находиться вдали теперь попросту невозможно. Сердце тянет, и его стук внезапно становится настолько болезненным, что Тэхен хватается за грудь и охает. Болит от глубокой обиды так, словно его режут наживую. Ясность ума быстро возвращается, ровно как и способность двигаться. Не думая о холоде снаружи, не беспокоясь о своем здоровье и, в принципе, будущем, человек, едва успевая схватить только лежащий в сенях лук, вываливается на крыльцо. Снежная белизна ослепляет, но Тэхен упорно держит слезящиеся глаза открытыми. Босые ноги быстро краснеют и деревенеют, но боли омега совершенно не ощущает. Тело, защищенное одной лишь тонкой рубахой, моментально продувает до костей, и мышцы отказываются двигаться, вот только воля человека сильнее. Ничто не остановит его слабое тело в попытке защитить члена семьи. Всегда жертвовал и готов сделать это снова, готов приговорить себя к боли и к болезням ради того, кто сейчас в опасности. Но не понимает, что самому здесь опаснее всего находиться. — Какого черта ты здесь забыл? — шипит Чонгук. — Тебе здесь не место, старый ублюдок! — Переходишь сразу на оскорбления и показываешь клыки? Разве так я тебя воспитывал, сынок? Тэхен, сидя на снегу, пораженно раскрывает рот. — Ты меня никак не воспитывал! — плюется Чонгук. — Не смей называть себя отцом! Ты никогда им не был и не будешь! А сейчас проваливай с нашей территории, ты здесь отныне чужак и враг, и я имею полное право разорвать тебя на куски! — Чонгук, прекрати, — нервно дергает его за рукав Чимин, а сам пугливо сжимает ноги, разглядывая озлобленных чужаков. Две стаи колоннами стоят друг против друга. Они совершенно не похожи на союзников и соседей. Это озлобленные, ненавидящие, готовые разорвать друг друга враги. Многие члены стаи Дана пришли в деревню в истинной форме, не скрывая своих намерений, рычали и скалили капающие слюной зубы на тех, с кем собирались заключать очередное перемирие. Альфы стаи Намджуна держались стеной, прикрывали своими спинами омег и детей, на которых охотники Дана, специально зля противников, все пытались посмотреть. Среди толпы оборотней выделялся лишь один. Его скучающий взгляд беспрепятственно оглядывал деревню, молча проходился по напряженным лицам, не выражая ни страха, ни гнева. Этот пришел сюда с определённой целью, и он ее хладнокровно добьется. Даже развеселый отец Чонгука, источающий всем телом не только силу, но и опыт, пугал далеко не так, как этот незнакомец. Тэхен не знает этого мужчину, ни разу с ним не встречался, но уже понимает, что встречу лицом к лицу точно не переживет. В центр поляны выходит Намджун. Альфа всецело собран, если и боится, то эмоции свои тщательно скрывает за маской безразличия. Каждый оборотень безропотно пропускает вожака стаи вперед, даже в подобной ситуации склоняет перед ним голову. — Выходит, так встречают у вас гостей? — хмыкает Дан, засунув руки в карманы. — Да, Намджун? — Вежливые гости обычно предупреждают о своем визите. Сегодня мы не рассчитывали на встречу, Дан. Мы, кажется, обо всем условились, нет? — склоняет голову Намджун, цепко смотря на альфу перед собой. — А есть разница? — кривит улыбку вожак. — К чему эта привязка к дате, можешь объяснить? Настолько чтишь традиции? — фыркает Дан. — Так их всегда можно изменить. — Я привык во всем иметь порядок. Без порядка невозможно равновесие. — Как глупо, — смеется Дан. — Если ты так жаждешь этого равновесия, тебе придется пойти на уступки, Намджун. Дан зловеще замолкает, и вся толпа будто перестает дышать, внемлет переговорам двух главарей, пытаются улавливать их команды и настроения, чтобы в любой момент исполнить немой приказ. Альфа делает шаг к стоящему статуей Намджуну, упирается лбом в лоб и переходит на шепот, говоря в самое ухо, чтобы слышали только двое: — Ты знаешь, кто мне нужен, Намджун. А я прекрасно знаю, что ты все еще трусливый сосунок, которому я не по зубам, поэтому я даю тебе шанс. Просто кивни, мне будет достаточно всего лишь этого. Я сам заберу человека, и никто не узнает всей правды. Твоя стая продолжит жить в мире и спокойствии, а я получу то, за чем пришел. Никто не слышит, как Намджун тяжело сглатывает. Дан беззвучно усмехается. — Хочешь, я объясню тебе, почему ты молчишь? Потому что ты дерьмовый вожак, Намджун. Ты и в подметки не годишься мне. Я сразу раскусил твои уловки, ибо только ты можешь выдумать такие замудренные планы. А еще только ты в этом лесу считаешь себя самым умным. Подумал, меня можно приманить жаждой крови? Я не настолько стар и глуп, как ты считаешь. Ну, так и будешь молчать и обтекать, сосунок? — Я бы отдал тебе человека, — вкрадчиво проговаривает Намджун. — Я собирался сделать это тихо и незаметно не из-за страха, Дан. Моя стая не позволит тебе забрать его сейчас. Если ты попытаешься убить человека, Чонгук, а вместе с ним и его товарищи, разорвут тебя и твоего брата. Это превратит мое поселение в поле битвы, а после в похоронную яму для многих хороших волков. Дан пренебрежительно усмехается, носом ботинка скучающе подкидывает снег, явно насмехаясь над Намджуном. — И чья же это вина? Не щенка ли, решившего играть в благородство? Ты слишком молод и неопытен для вожака, Намджун. У тебя нет цели и принципов. Мне даже жаль твоих волков. — Мои дела и дела моей стаи тебя не касаются. Вернемся к изначальной теме нашего разговора. По какой причине ты пришел раньше назначенного срока? — Разве не очевидно, малец? Чтобы лично сказать, что под твою дудку я плясать не собираюсь. Дан резко хватает Намджуна за воротник короткой шубы, грубо притягивает к себе, чтобы прорычать прямо в лицо: — Я убью человека чисто из принципа. Разорву его, окроплю его вонючей кровью снег в лесу только потому, что ты его приютил. Мне уже, собственно, плевать, что он там натворил. Он стал частью нашей с тобой схватки. И затем я уничтожу твою стаю. Начну с ваших любимых самок и стариков. Ты будешь последним. В конце концов, даже в самый последний момент, в миг своей смерти, когда я буду сносить тебе голову, ты должен видеть трупы своих дорогих друзей, видеть реки крови и понимать, что пролил их ты. — Под твою дудку плясать тоже никто не будет, Дан, — рычит Намджун, отталкивая вожака. — Может, я еще и юн для этой роли, но уже вижу тебя насквозь! Ты никогда не получишь эту стаю и эту часть леса! А сейчас, как вожак своей стаи, я объявляю тебя и твоих охотников нашими врагами! Мирного договора не будет! С этого момента мы будем убивать каждого зашедшего на нашу территорию без всяких предупреждений! Мой приказ вступает в силу немедленно! А теперь убирайтесь прочь с моих глаз, коль не хотите умереть здесь и сейчас! Дан разумно делает шаг назад, хмыкает, ничего не отвечая. Ни одна из сторон не двигается, ледяными изваяниями стоят да только сверлят друг друга взглядами, ждут приказа вожаков. Оба альфы, вершители судеб, все не решаются сделать следующий шаг. Первый не хочет отступать и чувствовать себя униженным, второй прекрасно понимает, что его пытаются спровоцировать и заставить совершить ошибку на эмоциях. Каждый из них всем сердцем ненавидит второго, но действовать согласно только собственным желаниям не может. Пускай и совершали ошибки, принимали неверные решения, но вожаками звались не за просто так. А лес, древний снежный лес глядит на ссору молча, не вмешивается, втайне с грустью посмеивается. Они все такие разные, спорят о чем-то, делят бессмысленно лесные угодья на две части. Совсем позабыли, что матушка-природа и отец-лес у них одни. Лес не пытается образумить детей, ведь это одни из тысяч его наследников, что быстро пришли и так же быстро уйдут. Нет смысла учить такое крошечное существо: оно понимает лишь то, что видит перед собой. И только увидев однажды кровь, они поймут ее ценность. Даже вьюга сидит где-то в облаках и с интересом наблюдает за человечишками. Обычно это она их главный враг, неустанно бьет и проверяет на прочность их крепкие дома, каждый год все ломает и со свистом хихикает, наблюдая за реакцией. В этот же раз люди готовы сами сломать дома друг друга, разрушить поселения и исчезнуть с глаз долой. Не знают еще, что по силам равны и абсолютной победы не достигнет никто. А вьюге да ее возлюбленному морозу это только на руку: они давно мечтают носиться по чистому просторному лесу одни, веселясь, распугивать животных, что всегда убегают от них первыми. Медлительность вожаков достигает пика, когда ждать больше нельзя. Однако каждый все же изводит соперника, до последнего пытается выйти победителем в схватке смелости. — Что же, — нарушает тишину хриплый голос Чонхена, — раз уж мы теперь официально враги, не пора ли закончить начатое? У меня в этой деревне осталась парочка брошенных дел. — У тебя в этой деревне осталась только не вырытая могила, — рычит Чонгук, стискивая кулаки. — Это уже не нам, смертным решать, — расслабленно пожимает плечами мужчина. — Но здесь есть один маленький вшивый ублюдок, которого стоило придушить еще в младенчестве. Чонхен нападает беззвучно, в один миг кидается прямо на Чонгука, стискивает когтистые пальцы на горле альфы изо всех сил. Чонгук сипит от неожиданности, пытается снять с шеи крепкие жилистые руки, но оборотень вдобавок давит своим весом, вжимает Чона в снег, закрывая собой обзор. Чонхен ловко усаживается альфе прямо на грудь, смеется, наблюдая за нарастающей агонией сына. — Слава волкам, что второй такой пес не родился. Я едва терпел одного тебя. Глаза Чонгука наливаются кровью от ярости, сердце с легкими вздрагивают от резкого притока крови, и кислород уже совершенно не нужен. С диким воплем Чонгук дергается вперед, скидывает Чонхена с себя и мощным ударом вбивает противника затылком в снег. — Пусть он так и не родился, он никогда не был твоим сыном! Он сын папы! И я тоже не твой! Ты не отец и никогда не был им! — А от кого тогда твой любимый папашенька понес, а? — с кряхтением поднимается на ноги мужчина, вытирает каплю крови у прокушенной губы, что тут же затягивается благодаря завидной регенерации. Чонгук не отвечает, кричит что есть мочи от ярости, что копилась в нем годами, кричит от боли за потерянных папу и брата. И этот крик становится сигналом к действиям. Давние враги бросаются друг на друга, завистники срываются с цепей, и обе стаи постепенно втягиваются в огромную драку. Чонгук с воплем бросается на отца, но тот, вопреки возрасту и издаваемым ранее звукам, резво уклоняется от удара, хватает Чона за лицо и коленом в живот ставит альфу на колени. — Ты, сыночек, — сжимая лицо пальцами, шипит оборотень, — еще слишком мал и слаб, чтобы одолеть меня. Подгоняемый гневом и болью Чонгук рычит, выворачивает запястье альфы до закономерного хруста, освобождаясь от захвата, но Чонхен здоровым кулаком бьет его по макушке, отправляя обратно в снег. Сзади на спину Чону запрыгивает старший сын Дана, выламывает руки, блокируя любые движения и удерживая вырывающегося Чонгука на месте. Чонхен с улыбкой присаживается на корточки перед рычащим сыном, замирает, словно наслаждаясь моментом в этом хаосе и пробившемся запахе первой крови. — Ты так и остался никчемным, Чонгук, — гладит альфу по сломанному носу. — Ни капли не изменился. Неужели ты даже не пытался стать сильнее? Ну-ну, не смотри на меня так, — фыркает Чонхен. — Бесят меня твои глаза. Папины, — цедит он раздраженно и вдавливает оборотня лицом в землю. Вывихнутая правая рука не успела восстановиться, а силы левой не хватит, чтобы свернуть шею, потому Чонхен упирается, жмурясь от боли, двумя, пытается повернуть их вбок, чтобы услышать треск и увидеть остекленевший взгляд. Чонгук тяжело дышит, мычит, но оборотень сверху держит его слишком сильно, и нет никакого шанса даже дернуться. Он изо всех сил пытается сопротивляться отцу, но голову упорно поворачивают, приближая его к быстрой и неминуемой гибели. Чонхен хочет его убить. Чонхен, кажется, действительно его убьет. Чонгук не может даже слов из себя выдавить, зубы стискивает от напряжения и все силы направляет на борьбу, оттягивая момент триумфа Чонхена и темноты в собственных глазах. Страха почему-то нет, есть одна лишь злость на самого себя, даже не на отца, что был источником его бед на протяжении всей жизни. Проиграл, не выполнил обещание, данное Намджуну, не исправил старых ошибок и так и не защитил близких ему людей. Ничего не сделал. Острая боль в мышцах шеи должна вот-вот стать смертельной, Чонгук в любую секунду готов услышать треск и щелчок, после которого все закончится. Он сопротивляется уже чисто из принципа, хотя они оба понимают, на чьей стороне будет победа. Оба здраво оценивают собственные силы и видят силы соперника перед собой. Только его. — Остановитесь! — пронзительный голос заново режет битву и толпу на две части. Все волки замирают, оборачиваются и подчиняются тонкому голосу, думая, что он был адресован именно им. Чонхен поднимает глаза, щурится, заранее все понимая. Рука ходит ходуном от страха, тетива, тем не менее, натянута до предела. Тэхен держит голову одного альфы под прицелом, бесстрашно открываясь толпе, готовой его разорвать. — Немедленно отойдите от Чонгука! Иначе я вас убью! Страх Тэхена каждый волк ощущает кожей, втягивает с воздухом. Он оседает у охотников на языке. Инстинкты не дают им отвести взгляд от давно выслеживаемой жертвы. А Тэхен наконец в полной мере осознает, каково это — быть жертвой. Взгляд омеги, однако, полный мелких слез прикован к Чонгуку. Страшнее смерти сейчас потерять дорогого, горячо любимого мужчину. — Человек, — плотоядно скалится Чонхен и неудержимо хихикает. — Значит, вот какой на самом деле твой человек. Любишь его? — обращается мужчина к Киму, приподняв голову Чонгука за подбородок. — Считаешь зверя своим альфой? — Люблю! — смело выкрикивает в ответ Тэхен, а голос предательски трясется. — Чонгук не зверь и не монстр! — О, ты слишком плохо его еще знаешь, — закатывает глаза Чонхен. — Волк по определению будет чудовищем для овечки. Ведь рано или поздно он ее сожрет. Тэхен не успевает ничего ответить, замечает лишь чей-то силуэт перед собой, рефлекторно отшатывается, падая назад и роняя лук. Перед лицом мелькают острые когти. — Нет! — кричит что есть мочи Чонгук, выкручивается из захвата, ломая собственную руку. Не успеет, не доберется, не укроет! На румяные омежьи щеки падают горячие алые капли. Они едва ли не шипят, сталкиваясь с промерзающей кожей, и цельно катятся вниз, к подбородку и груди. Тэхен шокированно глядит на силуэт, что прикрыл его своим телом. — Он тоже… — тяжело дыша, сквозь зубы проговаривает Юнги, — тоже член нашей стаи. Двумя руками альфа сжимает запястье Чонхена, не дает острым когтям проникнуть глубже и окончательно распороть живот. — Юнги! Ты… Старый хрыч, как ты посмел тронуть моего мужа! Чимин дикой кошкой бросается на Чонхена, рассекает на лоскуты его лицо, пока мужчина раздраженно пытается его скинуть с себя. Сзади на него кидается Чонгук, бьет только одной рукой, давит к земле, не дает сбежать. — Чимин, помоги Юнги, — коротко бросает Чон. — Тэхен! Беги отсюда! Тэхен лишь на секунду успевает пересечься взглядами с альфой. Омежье сердце болезненно сжимается, отказывается биться, стоит заметить наливающиеся синяки и длинные узкие порезы. Даже с бешеной регенерацией оборотней раны не успевают затягиваться. Тело Чонгука пребывает в агонии из-за него. Негнущиеся, будто покрытые коркой льда ноги едва слушаются Тэхена. Ким, вставая сначала на четвереньки, опирается на больную ногу, тихо вскрикивает и падает обратно, успев подставить руки. Искалеченная нога дергается, криво изгибается, пока Тэхен лихорадочно силится на нее опереться и подняться. Она же из-за паники вообще отказывается двигаться, печет и мучительно ноет. Сдавшись, человек уродливо ползет по снегу, плача от натуги, тащит всем телом чертову ногу за собой, выставляя себя и все свои слабости напоказ. — Выходит, овечка еще и подстреленная, — злорадно улыбается Чонхен. Тэхен дергано оборачивается, замирает, совсем как лань, заметившая выслеживающего ее волка. Глаза омеги бегают по лицам членов стаи. Все увидели, все узнали. Чимин глядит на него исподлобья, оттаскивая Юнги ближе к дому, Хосок рассматривает его ноги с удивлением, Намджун тем временем окидывает тяжелым серьезным взглядом. — Не смей смотреть на него! — свирепо хрипит Чонгук. — Я выколю тебе глаза, Чонхен! — Уходим, — глухо проговаривает Дан, тем самым обрывая все оставшиеся распри. Волки вожака замирают в ту же секунду, застывают, замахнувшись кулаками и когтями. Команда исполняется мгновенно, и оборотни, крадясь спиной вперед, медленно отходят назад, не выпуская из вида стаю Намджуна. Ким же никаких команд не отдает, в каменном молчании стоит да наблюдает неотрывно за Даном. Альфа сжимает пальцы на локтях до белого оттенка, выражает немую ярость, на что Дан едко усмехается напоследок. — Похоже, пришло время прощаться, сынок, — Чонхен, явно издеваясь, раскрывает руки для объятья. — В следующий раз я обязательно поближе познакомлюсь с твоей самкой, — в предвкушении показывает клыки альфа. Разум Чонгука окончательно затмевается яростью. Не видя ничего вокруг, не слыша, что кричит ему вслед Чимин, альфа бросается в погоню за Чонхеном и вскоре теряется в лесных сугробах вместе с ловко увиливающим от преследования отцом.

***

Глаза не выпускают темный силуэт вдалеке. Взгляд вцепился в узкие очертания, и даже снег, поднимаемый шагами крупного тела оборотня, не дает глазам заслезиться и зажмуриться. Чонгуку не нужен нюх, чтобы выследить отца. Ему нет нужды использовать чутье и вспоминать тренировки охотников, чтобы не упустить жертву из виду. Альфа несется вперед, подгоняемый злостью внутреннего волка. Тот найдет врага всегда. Пока что снег продавливают человеческие ноги и сжимаются во рту человеческие зубы. Это схватка отца и сына, двух людей, не волков, и его внутренняя сущность это понимает, подчиняется в этот раз беспрекословно. Помогает, участвует в борьбе на его стороне. Спина Чонхена мелькает между стволов выросшего на пути ельника и внезапно пропадает под тяжелой лапой одной из елей. Чонгук грубо выругивается, едва ли не ревет по-животному и напрягает мышцы до предельного, чтобы ускориться. Густой еловый лес вперемешку с молодыми соснами царапает лицо альфе, не пропускает, пытается оттолкнуть назад, но Чонгук мелких ран и острых иголок даже не замечает, его тянет вперед жажда мести. Все мысли сконцентрированы на отце, а в голове бесконечно строятся кровавые образы незавершенного летом дела. Изредка в самом дальнем участке разума вспоминается Тэхен. Чонгук слишком ярко запомнил омежий испуг и беззащитную обреченность, с которой человечек смотрел на свою стаю. Мокрые от слез глаза заставляют дыхание Чонгука срываться, а грудь дрожать от частых вдохов. Убьет каждого, прежде чем тот успеет снова напугать его самку. Не позволит никому лишить ее опоры, заставить вновь чувствовать себя уязвимым. Чонгук есть стена, которая скрывает за собой все слабости человечка, принимает недостатки и оберегает от страхов. Ельник резко выпускает Чонгука из своих зеленых лапищ, и альфа невольно скользит по снегу, дергано оглядываясь по сторонам. Просторная белая поляна взята в кольцо раскидистых деревьев, изолирована от внешнего мира глухой природной стеной. Чонгук напряженно вслушивается в тишину, вглядывается в слепящую белизну и щурится, пытаясь отыскать Чонхена. Спрятался под низкими елками, чтобы схватить его за ногу? Нырнул в сугроб, чтобы после напасть со спины? Чонгук кружит на месте, от последнего следа в центре поляны не отходит, будто Чонхен мог провалиться под землю прямо здесь. — Иногда твои небеса могут оказаться чьей-то землей, мой дорогой сын, — вальяжно раздается где-то над Чонгуком. — Полезно смотреть, что происходит у тебя над головой. Это помогает в обучении. Чон запрокидывает голову, сразу же находит Чонхена, расположившегося на толстой ветке самой высокой и единственной здесь сосны. Мужчина расслабленно опирается о широкий ствол, покачивает спущенной ногой в воздухе, а вторую держит согнутой в колене около груди. Чонгук в азарте проходится языком по клыкам. — Решил затаиться в птичьем гнезде, чтобы я не смог до тебя добраться? — Нет, — скучающе вздыхает Чонхен. — Я просто привык смотреть на волчат сверху вниз. — Вот только я давно уже не волчонок, Чонхен, — грубо отрезает Чонгук. — Если у тебя остались яйца, спускайся и прими бой как альфа и как оборотень! — С моего положения ты так и остался крошечным неумелым волчонком, — не обращая внимания на рычание, продолжает мужчина. — Такой далекий, и до колен моих не достаешь. Но я пришел сюда не драться. У нас еще будет время проверить, дорос ли ты до меня и моих когтей. Сегодня я хочу поговорить. — Значит, желаешь заняться воспитанием? — фыркает Чонгук. — Рассказать поучительную историю из своего прошлого, из которой я извлеку урок? Оборотень наворачивает круги около ствола, неотрывно следит за каждым движением соперника, не ведется на показную расслабленность и открытость. Чонгук бы мог добраться до Чонхена за два броска, но решает пока играть по чужим правилам. Помимо ненависти и жажды мести в сердце лишившегося отца юноши все никак не утихает непонимание, все не замолчат постоянно всплывающие вопросы к самому себе и родителю. — К чему нам вести рассказы о прошлом? Знание прошедшего все равно его не изменит, как бы ты об этом ни мечтал. А мой путь не избавит тебя от глупых оплошностей на своем. Давай лучше поговорим о настоящем и том, как оно прямо сейчас будет влиять на твое будущее. Поговорим о твоей стае. — Наша стая и ее будущее никак тебя не касаются! У тебя было прошлое, от которого ты собственноручно отказался, и настоящего больше нет! — Вот как ты считаешь, значит… Что ж, у меня было ненавистное прошлое, которое никак не помогло построить нынешнее. Но у меня есть шанс на счастливое грядущее, в то время как у тебя, коль не станешь слушать мой совет, его нет. — Мне не нужны советы от предателя. Тебе не понять ценностей нашей стаи. Пока я един с моими собратьями, нас в любом случае ожидает победа, — раздраженно выплевывает Чонгук. — Как интересно… Твоей преданности стае можно лишь позавидовать. Вот только… А преданна ли так же стая в ответ? Чонгук выражает непонимание молчанием, но невольно напрягает кулаки, готовясь прекратить беседы в любой момент. Он не станет терпеть оскорбления в сторону своей семьи. — Я наслышан о твоем нынешнем положении в стае, — продолжает Чонхен. — Охотник, — с наигранным пафосом фыркает альфа, — едва ли не правая рука Намджуна, выполняющая за него всю грязную работу. Ты полезен стае, и она ни за что не станет от тебя отрекаться. Но что насчет того человека? Ревностный гул вырывается из груди Чонгука непроизвольно. Он чувствует опасность уже в том, что Чонхен думает о его человеке. — Ты выбрал его своей самкой, не так ли? У вас еще не было случки, но тем не менее твои намерения серьезны. Все уже знают, что он твоя самка, но относятся ли они подобающе? Защищают твою пару так, как ты защищаешь их детей? — Сегодняшнее твое поражение отвечает само за себя. Они не принимали, сопротивлялись до последнего, но все же признали. Намджун был первым, ведь именно он позволил человеку остаться в стае. Вторым был Юнги. Именно он сумел понять без объяснений ту гамму чувств, что росли в сердце Чонгука, ведь Юнги и сам любил. Хосок всегда поддерживал его выбор. Последним стал Чимин. Ему пришлось бороться с сильнейшим чувством — родительским инстинктом, но он и его поборол, признав Тэхена. Чонхен задумчиво разглядывает сына. — Пожалуй, на твоем месте я бы считал точно так же. В конце концов, твоя стая многое скрывает от тебя. — Не заговаривай мне зубы! Чонхен проворно вскакивает на ноги, складывает руки в замок за спиной, неспешно вышагивает по ветке туда-обратно. — Видишь ли, мы, вернее, наша стая не одушевляет добычу. Мы не видим различий в мясе, что употребляем в пищу, будь оно изначально обернуто в шкуру или перья. Это нормально, что охотник не испытывает жалости к добыче. Ни один волк, кроме тебя, не увидит в человеке, что является в первую очередь мясом, личность и тем более самку. И похоже, что Намджун имеет схожее мышление. Иначе он бы не предложил использовать жертвенную кровь для закрепления союза. Чонгук в диком молчании застывает, лишившись дара речи. — Твои идущие против законов природы любовные чувства к пище стоят у Намджуна явно ниже, чем безопасность стаи и шаткий мир. Намджун давно согласился отдать твоего человека моему любимому братцу, причем решил сделать это древним изощренным способом, — с пылающими глазами рассказывает Чонхен. — Издавна союз двух стай держался на крови. Вожаки гнали по нейтральной территории дичь и разрывали ее плоть каждый раз, когда она забегала на земли одной из стай. Так, новые границы каждый год рисовались жертвенной кровью, а добыча, изможденная долгой погоней и болью замертво падала в том месте, в котором вожаки уславливались встретиться в следующий раз. Впоследствии традиция забылась, но Намджун предложил ее возродить. А в качестве цели для охоты был выбран твой дорогой человек. Не представляю, правда, как долго он смог бы продержаться против двух вожаков. Полагаю, его изуродованное тело пришлось бы волочить по земле и отрывать каждый раз по конечности, чтобы оставить сколько-нибудь видные отметки. Чонгуку скручивает живот от волны ужаса. Описанные образы, тотчас восставшие перед глазами картины бьют его со всей силы ниже пояса, и альфа на самом деле оседает на колени. Страх, дикий ужас только от перспективы страданий человечка накрывает мужчину с головой. Чонгук храбр, не боится боли, риска и опасности. Он в той же мере жесток, способен с лёгкостью пролить кровь врага и даже не поморщиться от его криков и мучений. Но стоит только представить раны на теле любимого человечка, совсем не предназначенного для тягот и страданий жизни, Чонгука выворачивает наизнанку. Если не может спасти сам, отдаст свою жизнь, честь и права. Будет умолять на коленях, если придется, если не сможет спасти силой. В ту же секунду согласится на самую мучительную смерть, если это сохранит Тэхена. Чонгук погружается в панику. Все мысли крутятся вокруг человечка: широкая улыбка и звонкий смех сменяются на слезливые мольбы и мучительно прикрытые глаза. Чонгук видел, как плохо это создание переносит боль, как чувствует ее вдвойне. Сейчас бы Чонгук не смог смотреть на раны омеги, как в тот день. Не выдержал бы рыданий и дрожащего умоляющего голоса, что так просил убить его. — Ты… — шипит Чон, — ты лжешь. Пытаешься натравить меня на Намджуна и расстроить стаю. Я не поведусь на твою лживую ересь! Чонхен загадочно улыбается. — Когда Хосок пришел к моему брату и передал план Намджуна, я тоже отказывался в это верить. Тогда я подумал, что это ловушка, придуманная вашим башковитым Намджуном. Но, — глаза мужчины темнеют, — глядя на твою испуганную мордашку, я понимаю, что они действительно решились на это. Похоже, ты совершенно не в курсе последних действий Хосока. Однажды он пришел ко мне лично и попросил провести к Дану. После этого он стал нашим союзником и связующим звеном. Хосок не раз предлагал помощь в поимке человека, не раз приносил доказательства: вещи человека, содержащие его запах. В последнюю нашу встречу он говорил, что может лично увести его из деревни. У Чонгука темнеет в глазах от страха и злости. Уши закладывает от непрекращающегося гула вокруг. В нем Чонгук едва улавливает голос отца и оглушительный стук собственного сердца. Альфа до боли сжимает кулаки, вспарывая кожу острыми когтями, что уже не может контролировать. Вспоминается тот ужин, на котором Хосок вернул Тэхену лук. Не верилось и тогда, что Хосок станет прочесывать снежные поляны, только чтобы сделать омеге приятно. Тогда в Чоне говорила ревность к его самке, получающей внимание от другого. Сейчас же Чонгук сгорает от проклятого понимания, распутавшегося клубка в голове. Хосок уже тогда собирался причинить вред его человечку. — Отчасти ты должен быть благодарен упорству Дана, что так ни разу и не принял помощи. Он оказался благороднее твоих товарищей, Чонгук. А товарищи ли они вовсе, раз решили без всяких сожалений лишить жизни твоего возлюбленного? Решили посягнуть на сакральное — твое сердце и чувства. Наверняка они бы выкрали человека тайком, а в твоих глазах обвинили меня с братом. Удобно, не так ли? — смеется Чонхен. — Я ведь уже главный злодей твоей жизни. На меня можно повесить хоть сотню грехов! А ты бы жил дальше, преисполненный ненависти, возможно, рано или поздно отомстивший. Жил бы и даже не подозревал, что виновники и мучители твоей самки находятся подле тебя, Чонгук. Предатели… Неужели все они предатели? Чонгук оседает на коленях, хватается за голову, пытаясь удержать ее. Разум гудит чересчур громко, мысли, человеческие и звериные, переполняют его, оглушают, ударяя по ушам какофонией звуков. Чонгук уже не понимает, где он находится и что делает, слышит только собственные горькие эмоции и мысли волка, сходящего с ума. Они все предатели? Все, кто окружал Чонгука? Все, с кем он рос? Все, кому доверял самое сокровенное? Те, кому он доверил Тэхена… У Чонгука никогда не было никого близкого в стае. Он понял это слишком поздно. — Кто знает, что сейчас делают с твоим человеком, пока ты гоняешься за мной, — рассуждает Чонхен. — Иногда, чтобы защитить самку, нельзя отходить от нее ни на шаг. Последнюю каплю здравого смысла и сознания разъедает инстинкт альфы. Чонгук нутром ощущает угрозу, она выкручивает ему и волку мышцы, ломает кости, и оборотню кажется, будто эта боль не его, а тэхенова. В голове стоит звонкий омежий крик, и рассудок окончательно теряется. «Мой человечек» — протяжно скулит на зверином вставший на снег волк. В несколько мощных прыжков зверь покидает поляну, а Чонхен удовлетворенно глядит ему вслед.

***

В дом Намджуна Тэхена приводит Чимин. Не говоря ни слова, сильный омега закидывает человека на плечо и уносит поначалу в неизвестном направлении. В доме вожака полно людей. У стены, глубоко дыша и держа руку на животе, сидит Юнги. У альфы все до груди перемотано бинтами, что уже в некоторых местах помокрели. На лбу у Мина проступила испарина, губы были приоткрыты, а глаза зажмурены. Отпустив Тэхена, Чимин тут же помчался к своему партнеру. В углу, сложив руки на груди, тенью стоял Хосок. Он в прострации глядел куда-то в пол, изредка покусывал губы словно в раздумьях. Намджун восседал на своем месте в центре комнаты. Когда Тэхена привели в дом, вожак активно раздавал указания стоящим по обе стороны от него группам охотников. — Берите в патрули как можно больше волков. Не отправляйте всех сразу к границам, рассредоточитесь по всему лесу. Если произойдет столкновение, нужно, чтобы новость быстро передали в деревню… — Как нам вести себя со стаей Дана? Намджун с досадой поджимает губы. — Не нападайте первыми, — в конце концов, тяжело выдохнув, решает Ким. — Но если попытаются проникнуть на наши земли, сделайте все возможное, чтобы заставить их пожалеть об этом решении. Альфы кивают и молча удаляются из дома, оставляя компанию близких друзей наедине. Тэхен обнаруживает себя в самом центре огромной комнаты, оглядывается несколько растерянно и неуютно сжимается, внезапно осознавая свою ничтожность. — Итак, — от тяжелого голоса альфы воздух вокруг Тэхена натягивается сильнее. — Похоже, нам есть что обсудить, не так ли? Омега тихо сглатывает, смиренно складывает руки на коленках и кивает. Страшно. По правде говоря, действительно страшно, ведь понимает, что заслужил, знает, что обманул тех, кто ему доверился. Омега оттягивал свой судный день, позволял плоду лжи спеть, затем гнить, пока тот не лопнул, излив на него свою вонь. Страшно, потому что сам готов себя карать. Потому что сам бы точно покарал. — И? — вскидывает бровь Намджун. — Так и будем молчать? Боюсь, что теперь у нас нет такого драгоценного ресурса, как время, Тэхен. Пока ты продолжаешь молчать, твои собственные шансы на спасение становятся все более зыбкими. Хосок неодобрительно качает головой. — А что… что вы хотите услышать от меня? — обращается то ли ко всей толпе, то ли с пугливым уважением к Намджуну лично. — Полагаю, всю историю с самого начала. Я уже не уверен, можно ли доверять тому, что знаю. — Я не врал вам, — стыдливо опускает голову Тэхен. — Просто… никогда не упоминал одну вещь… — боится даже говорить об этом вслух. — У меня было подозрение, что последствия от поверхностных ран чересчур велики, — вмешивается Чимин. — Но я не знаю, как устроены их тела, думал, что для человека это нормально. — У тебя это с рождения? — ничего не ответив, вновь обращается к Тэхену вожак. — Нет… Но это давно. И… лучше уже не станет, — роет себе же могилу. — Почему не сказал сразу? — Потому… Потому что… — заикается от волнения человек, — вы бы заставили меня уйти. А я не хочу уходить. — Выходит, своим эгоизмом ты попросту решил погубить тех, кто уже однажды рискнул и спас тебя. Тэхен издает удивленный вздох, ненароком икает от подступающих к горлу слез и лихорадочно мотает головой, сжимая в руках край рубашонки. — Я не хотел никого губить… — Вот как, — со смехом фыркает Намджун. — И тем не менее, Юнги уже пришлось пожертвовать собой из-за твоей беспомощности. Теперь, когда он умрет, эта жертва ляжет на твои плечи. Тэхен тут же оборачивается на Юнги, глядит на обессиленного альфу остекленевшими глазами. Голова человека пульсирует болезненными толчками, взгляд зациклен на кроваво-красных бинтах. Чимин рядом совершенно не слышит их разговора, суетится в беспокойстве вокруг своего альфы, протирает ему горячий от напавшей болезни лоб. Чимин подносит к устам оборотня, находящегося в полубессознательном состоянии, блюдце, силой заставляет его пригубить. Тэхену в нос ударяет запах лекарственных трав, жжет и разъедает все внутри в груди. — Разве… Разве у оборотней нет хорошей регенерации? — бормочет пересохшими губами омега, сам едва разбирая слова. — О, так, значит, мы для тебя всего-навсего мясо на убой? Можно использовать в качестве живой ограды?! — раздраженно порыкивает вожак. — Ведь в итоге все заживет, в итоге уже завтра этот волк будет снова готов умирать! Плевать, что Юнги сейчас наизнанку выворачивает из-за боли от выдранных внутренностей! Завтра ведь этот оборотень будет снова здоровый и готовый идти в бой! Стеклянные слезинки застывают в уголках глаз человека. Тэхен дышит рвано, снова смотрит на Юнги, что уже потерял от боли сознание. Омеге кажется, будто кровь густыми ручьями стекает на пол, кажется, что губы волка налились мертвецкой синевой. — Я никогда так не думал… Я… Мне очень жаль, простите меня, — губы дрожат, ибо слез сожаления уже не сдержать. — Ответственность не передать простыми извинениями. В том, что произошло, только твоя вина, — слишком жестоко отчитывает Ким. — Намджун, хватит, — сдается Хосок. — Мы с тобой точно не вправе осуждать его. — Если бы он был откровенен с нами изначально, ничего этого не произошло бы! — рявкает альфа. — Если бы я знал, что он калека, то отослал, спрятал, сделал бы что угодно, но не оставил в деревне, где он будет у Дана как на ладони! А сейчас из-за его лжи мне придется жертвовать своими волками! Погибнут дети, старики, омеги и много хороших охотников, чтобы спасти его! — Намджун, мы вместе найдем решение этой проблемы, не горячись, — Хосок поперек комнаты идет к альфе. — Это все наша общая ответственность. Помни, что наш враг — это не Тэхен, а Дан. — Какая разница, кто враг, если твои союзники лгут тебе в глаза! Ложь — последнее, что я буду терпеть в своей стае! — Это не ложь, Намджун, — вздыхает Хосок. — Это страх. Тэхен все это время был уязвим, он знал, что ему грозит опасность. Тэхен знал, что он уязвим именно из-за своего тела, и выставление проблемы на всеобщее обозрение вгоняло его только в больший ужас. Тэхен уже не слышит перебранку Намджуна и Хосока. В голове омеги оглушительно стучит сердце. Ким не может отвести глаз от капелек пота на висках Юнги, неотрывно следит за дрожащими устами альфы, что жадно глотают воздух в подступающей лихорадке. Это Тэхен. Это Тэхен виноват в том, что Юнги мучается от боли. Это он будет виноват, если малыш Чонгу останется без отца, а Чимин без альфы. Намджун прав, он совершенно точно прав. Дышать становится тяжело. Тэхен широко раскрывает рот, но кислород словно только выходит из его тела. Омега опирается ладонями о холодный деревянный пол, пытается проморгаться, и капли слез падают мокрыми пятнышками вниз. Тэхен не хотел быть причиной чужих смертей и страданий. Больше всего он боялся именно этого. Его одна жалкая жизнь не стоит всего этого. Ее нельзя ставить на кон, когда рядом полные счастливые семьи здоровых людей. Это неравноценно. — Страх, говоришь? Что ж, всем известно, что любимых не боятся. Пусть ответит в таком случае, много ли знает Чонгук. Тогда все станет очевидно, — выносит свой вердикт Намджун. Тэхен растерянно поднимает заплаканное лицо на альф, не понимает, что ему говорят, не слышит, как к нему обращаются несколько раз подряд, пока Хосок аккуратно тормошит его за плечо. — Тэхен, — снова зовет Чон. — Ты рассказывал о своей ноге Чонгуку? Сил, чтобы выдавить из себя жалкое «нет» у омеги не нашлось, и он лишь слабо мотает головой из стороны в сторону. Намджун издает торжествующее фырканье, в то время как остальные угрюмо молчат. — Я не хотел рассказывать Чонгуку, — из последних сил выдавливает Тэхен. — Хотел успеть стать сильнее, чтобы он никогда не увидел моей слабости. Я собираюсь… я собираюсь стать сильнее. — Так стань! Стань прямо сейчас! — не выдерживает Намджун. — Момента лучше не будет! Завтра легче не станет! А через год будет только тяжелее, и если ты не станешь сильным сейчас, если не возьмешь ответственность за себя сегодня, то завтра тебя защищать никто не будет! Докажи мне, что твое желание — не пустой звук! Намджун швыряет омеге его лук и стрелы, и Тэхен, неловко пытаясь их поймать, роняет все на пол. — Намджун, ты же не всерьез? — напряженно спрашивает Хосок. — Ты совсем с ума сошел, Намджун?! Ты собираешься драться с человеком?! С омегой?! — Я собираюсь посмотреть, что он представляет из себя. Хочу убедиться, что он не пустозвон, и я не зря позволил ему остаться в стае. Тэхен до побелевших костяшек сжимает в руках стрелу, затравленно наблюдает за наступающим на него оборотнем. — Намджун, приди в себя! Ты убьешь его! — Действуй, Тэхен. Ты волен делать все что угодно, но помни, что каждое твое решение будет иметь последствия, — сверкает глазами Ким. — Я не буду стоять и смотреть на эти издевательства! — гневно восклицает Хосок и делает шаг вперед, но тут же опасливо замирает, заметив взгляд вожака. — Иногда можно победить смелостью, — улыбается альфа. Тэхен, все еще борясь с шумом в ушах и болезненным сердцебиением в груди, концентрирует взгляд на стреле перед собой. Что Намджун имел в виду под последствиями? Если он нападет на вожака и ненароком ранит, его убьют? А если он будет медлить, то Намджун прогонит его из стаи? В обоих раскладах у будущего Тэхена нет никаких шансов, и этот выбор похож на поиск меньшего из зол. А что, если Намджун решил убить его при любом исходе? Что, если он давно для себя все решил? В таком случае Тэхен его прекрасно понимает и ни капли не осуждает. Тэхен ведь сам закрутил клубок лжи и тайн. Здесь уже нельзя винить судьбу или природу, это не они заставили Тэхена так поступить, а его ничтожная трусливая натура. Наверное, он знал все изначально. Все эти дни Тэхен жил с мыслью, что оттягивает собственную казнь, где палачом будет либо Чонгук, либо сам омега. Его желание было верхом эгоизма, ведь в порыве он думал только о себе и жажде быть с Чонгуком рядом. Намджун прав, это вранье чистой воды, ведь он заставлял Чонгука видеть перед глазами ненастоящую, чересчур светлую картину. Тэхен обманывал его, ничуть не беспокоясь о чувствах мужчины. И из-за его обмана, из-за его глупого желания не быть одиноким пострадали люди, которым Тэхен не хотел делать больно. Из-за него будут страдать дети, которые не заслужили этого. Из-за него будет страдать Чонгук. Тэхен так открыто врет себе же, врет всем вокруг и дает пустые обещания, что изменится, что станет сильнее. Сегодня омега окончательно убедился в своей беспомощности и безнадежности, когда не смог помочь Чонгуку. Тэхен сидел и смотрел, как его альфа борется за жизнь, превозмогая боль и страх. А Тэхен так и не смог даже выстрелить, взять на себя ответственность. Ему было страшно защитить самого дорогого и любимого человека на земле. А после из-за его страха чуть не умер Юнги. Он не побоялся, не стал даже думать и тут же подставился за Тэхена. Ким был этого попросту недостоин. Его страх сеет зло и раздор. Его беспомощность приносит лишь беды. И Тэхену от них не убежать. Ему с ними страдать и выживать все оставшиеся годы. Он не изменится. Он слишком труслив, чтобы превозмочь боль. Тэхен может помочь своим близким и друзьям только одним способом. Он может оборвать череду жертв и страданий, и это будет правильно. Тогда Тэхен и сам не будет мучиться. Тем самым он их спасет? Тем самым он им поможет? У омеги язык не повернется назвать это таковым. Необходимость. Обязанность. То, что ему предрешено и то, что он должен наконец закончить. Ведь в этом кроется загвоздка и решение сразу всех проблем. Тэхен совсем не замечает своего сбившегося дыхания, не ощущает дрожащих рук и мокрой от холодного пота спины. Тэхен не видит на себе пристального взгляда сразу троих волков, сам глядит только на стрелу в руках. Чонгук. Он очень любит Чонгука. Тэхену так кажется, по крайней мере. Осознание, что Чонгук сможет прожить счастливую жизнь в безопасности, станет для омеги счастьем. Тэхен гулко сглатывает и рвано выдыхает, едва не роняя стрелу из рук. Сам Ким уже счастлив только потому, что ему довелось прожить последний месяц так, как он не мог вообразить даже в самых ярких и продуманных снах. Пальцы ломит от давления. Это его благодарность за доброту каждого в этой стае. Сердце разрывается от стука, дрожит. Тэхен сделает это сам и наконец возьмет ответственность за свой поступок. Чтобы никто ни в чем себя не винил. Время внезапно замирает. Сердце вдруг резко затихает, смирившись, а руки обретают небывалую легкость, когда стрела вонзается в живот. Тэхен задерживает дыхание от ожидаемой волны боли, и в глазах неожиданно быстро темнеет. Оседая на пол, омега лишь отдаленно успевает услышать крики, треск разбивающегося стекла и дикое рычание.