Тропа, на которой он нашел свой летний вечер
28 декабря 2023 г., 18:16
В темном тихом доме со скрипящим полом стоит стойкий травянистый запах. В абсолютной тишине сидит омега, работает кропотливо, но медленно. Перед омегой разложены на свежевыстиранных тканях сухие, замороженные и свежие травы, нитки, иголки и ножницы.
Пальцы Чимина аккуратны, не вздрагивают, даже когда игла проходит непозволительно близко к чудом не задетой артерии. Оборотень шьет чужое тело лучше любого портного.
— Снова разошлись, — цыкает недовольно Пак, подытоживая. — Рана никак не хочет затягиваться. Никогда не думал, что Чонгук способен на такое. Он ведь действительно мог убить тебя, Намджун.
— Почему регенерация не работает? — выглядывает из-за спины лекаря Хосок.
— Феромон Чонгука попал ему в кровь. Видимо, он был слишком концентрированный, возможно, Чонгук даже пребывал в состоянии, похожем на гон. Вдобавок он повредил запаховые железы Намджуна, и теперь оба феромона постоянно входят в контакт и отторгают друг друга. Можно сказать, Чонгук случайно пометил альфу.
— И теперь это как яд в организме Намджуна?
Чимин делает легкий кивок, откладывая иглу.
— Главное сейчас — не допустить заражения или гниения плоти. Будет неприятно, — сразу же предупреждает он молчаливого альфу, — но календула и полынь справятся с этим лучше всего. В них много природного масла, которое будет вытягивать феромон из крови.
Чимин обильно смазывает зашитую рану, что идет кривой линией поперек горла вожака, словно украшение, пахучей кашицей коричневого цвета, делает это отчасти грубовато, как будто сам хочет проучить Намджуна.
— Спасибо, Чимин, — первым благодарит Хосок, Намджун же молча кивает.
— Лучше не дери глотку сейчас лишний раз да рот широко не раскрывай, — пропускает мимо ушей слова благодарности лекарь. — С Чонгуком… тебе пока что не стоит пересекаться.
— Мы виноваты перед ним, — признает грехи Хосок. — Сейчас оправдания глупы и бессмысленны, но… мы не планировали ничего такого.
Чимин вздыхает, оставляет свои запасы лекарств на столе в покое и разворачивается к Чону.
— Я понимаю. Это нормально, когда не всех членов стаи посвящают в планы. Будь ваши с Хосоком замыслы всем известны, они бы провалились, так и не превратившись в действия. Но было слишком подло и жестоко использовать в этом всем Тэхена. В конце концов, Чонгук же его любит, — на последнем слове Чимин с легким раздражением прикрывает глаза.
— Мы не собирались жертвовать Тэхеном. Но мы не могли ничего рассказать ни ему, ни Чонгуку. Нашей единственной надеждой на успех была жажда Дана. Он должен был поверить в то, что мы собираемся убить Тэхена и рассматриваем его исключительно как жертву. Все должны были поверить в то, что ритуал правдив. Для этого добыче нужно было до последнего верить, что она ею является.
— Чонгук должен был знать, что Тэхен находится в опасности, — хриплый, неровный голос Намджуна впервые раздается в комнате. — Когда он вернулся в стаю с Тэхеном, я сказал, что никогда не стану заставлять его убивать собственного отца. Но вот Чонхен своего сына убьет с превеликим удовольствием. Чонгуку нужно было что-то, что поможет ему принять бой. Ему нужно было чувство, которое заставит его переступить через семейные узы.
— И ты на собственной шкуре убедился, насколько оно сильно, — саркастично усмехается омега.
— И все же, Намджун, ты был слишком жесток с Тэхеном, — говорит наконец то, что давно лежит на душе, Хосок. — Его проступок не настолько ужасен. А если упомянуть, что мы так же собирались лгать ему и хотели внушить, что намереваемся убить, то… По сравнению с нами Тэхен совершенно чист и невинен. Мне не хочется представлять, как бы он перенес подобное предательство с нашей стороны. И я сомневаюсь, что после такого Тэхен бы чувствовал себя в безопасности в стае.
Намджун задумчиво разворачивает голову к окну, поджимает губы, отрешенно разглядывая белоснежную пелену за стеклом.
— Его ложь и сокрытие правды уже, возможно, запустили цепочку событий, которых мы не сможем избежать. Из-за пары слов оборвутся жизни. Стоят ли потерянные годы этих волков и их семей чертовой лжи? Стоят ли обломанные судьбы и горе трусливого молчания?! Твоя жизнь уже могла сломаться из-за него, Чимин! Юнги мог умереть, защищая его! А я, как вожак, что должен был сделать? Что мне дать в таком случае разбитому вдовцу и раненным до конца жизни детям?!
Злость Намджуна никак не утихает. Он все еще не простил и пока не собирается прощать Тэхена. Чимин, наблюдающий за накатывающей на вожака истерикой, только тихо вздыхает.
— Наверное, умри Юнги из-за Тэхена в тот день, я бы попытался лично перегрызть глотку человеку. В этом мы с Чонгуком очень похожи, — недобро усмехается Чимин. — Однако… Если бы Юнги было суждено умереть в бою, так или иначе, это бы произошло. Возможно, погиб бы не он, а другой волк. Но не будь на поляне Тэхена, Юнги бы бросился защищать Чонгука, и, вполне возможно, что не успел. Ведь тогда именно Тэхен спас Чонгука, сумев перевести все внимание на себя.
Хосок и Намджун, затаив дыхание, слушают внезапно посерьезневшего омегу.
— Ты сам упомянул цепочку, Намджун. Ты ведь знаешь, что когда одно звено отваливается, цепь собирается сама по себе, а ее конец и начало не меняются. Наверное, так же выглядит и судьба: когда люди приходят и уходят из нашей жизни, они меняют ход истории лишь в том конкретном моменте, где встретились с нами. В остальном же конец нашей жизни остается неизменным.
— Я не согласен, — мотает головой вожак. — Каждый человек — действительно звено, звено, с помощью которого мы можем построить успешный план. Малейшее изменение, неправильно соединенные элементы могут разрушить всю последовательность. Я был готов защищать Тэхена до конца, я собирался защищать его до своего последнего вздоха в бою с Даном. Я никого и никогда не просил идти на жертвы, я всегда понимал, что жертвовать собой — это задача вожака! И я был согласен на это, я сам избрал такой путь. Но даже поставив на кон свою жизнь, чертовски сложно обменять ее на десяток других! Я прошу каждого члена стаи лишь об одном: быть на моей стороне! Я не могу принять человека, ведомого эгоизмом!
Выведенный на эмоции и крики, Намджун резко замолкает и хватается за горло, проверяя швы. К счастью, те не расходятся, но болезненно натягиваются под давлением голоса и напрягающихся связок.
— Думаю, если бы Тэхен был законченным эгоистом, он бы не стал жертвовать собой, — через какое-то время в мрачной тишине отвечает Чимин. — Он, как и ты, не нашел иного способа, кроме как отдать жизнь, чтобы уберечь всех остальных. Вот только ни его, ни твоя смерть не спасут нас, если Дан останется жив.
Под цепким взглядом Намджуна Чимин гордо сворачивает свои запасы в тряпочки, складывает иголки и нити в маленькую сумку, что после вешает себе на плечо, и, держа спину ровно, покидает дом вожака. Хосок наблюдает за этой немой борьбой с легкой улыбкой.
— Когда мы с Юнги навещали деда Тэхена, тот рассказал нам о его прошлом, — уже у двери, не оборачиваясь, говорит омега. — Травму Тэхен получил в детстве, и затем родители бросили его, так как он перестал справляться с возлагаемыми на него обязанностями. Похоже, Тэхен так и не сумел почувствовать себя в безопасности в стае, раз умолчал об этом. Кто знает, может, и правильно сделал, — бросает Пак, исподлобья косясь на Намджуна. — Я говорю это, пока не ведусь на поводу у эмоций. И я надеюсь, что ты услышишь меня, когда эти самые эмоции оставят и тебя.
Чимин прощается с вожаком и бросается в ледяную стену снега и осколков льда. С того момента, как стаи разошлись, лес настигла густая снежная буря. Метель кружила снег в вихры, ставила его перед волками непроходимой стеной, запирая в своих домах. Острый нос ощущал лишь немеющий холод и колючесть снега на кончике, глаза видели одну непроходимую белизну, а уши закладывало от шума и порывов холодного неприятного ветра. Отойдешь от дома на несколько шагов, и разве что по следам сможешь найти дорогу, да и те заметет уже через час.
В первый день снежной бури волки не могли понять, что происходит. Самки наутро глуповато бродили по деревне на ощупь, в поисках примерзшего к прутьям белья, а волчата плакали, потерянные в сугробах. Волкам приходилось водить хороводы и хватать каждого оторвавшегося, чтобы тот не застрял на поляне, плутая по кругу.
На третий день деревня опустела, и никто больше не пытался вылезти из своих теплых домов. Волчата выли, сидя у окон и наблюдая за снегом, взрослые с непривычки отдыхали, не зная, чем себя занять, а старики умиротворенно дремали на печах. Чимин слышал, как один из стариков сказал, что это сама природа их защищать стала. Выстроила ледяные стены между волками, чтобы остудить их горячий пыл.
«Молодняк не понимает, на что идет. Зачем заливать кровью землю, если у каждого есть свой клочок, на котором он живет и проблем не чает? На чужой могиле счастливой жизни не построишь.»
Что же, Чимин будет счастлив, если эта буря не утихнет никогда, запрет их внутри себя и не даст совершить глупых ошибок. Даже она, бесчувственная хозяйка этих мест, безразличная к таким крошечным созданиям, как они, понимает и хочет остановить приближающуюся бойню. Пока она терпит чужую злость и наглость, пока сдерживает ярость бьющихся о снежные стены волков, Чимин и его близкие могут спать спокойно. Но когда-то и буре надоест помогать сошедшим с ума людишкам, надоест пытаться образумить, и она соберет свои белоснежные покрывала и даже не станет наблюдать, как бездумно слабые люди пустятся обрывать и так скоротечные жизни.
Чонгук встречает лекаря у заснеженного порога с загнанным взглядом. У альфы все эти дни горят животным глаза и не прячутся клыки. Чонгук почти не спит ночами, часто по дому разгуливает в форме волка, скорее, сторожевого пса, что дежурит у кровати одного погруженного в глубокий сон человечка. Только Чимина альфа впускает в свои владения, и то, относится каждый раз настороженно, постоянно забывая от хаоса в голове кто друг, а кто враг.
— Ты был у него, — рычит Чон, учуяв тонкую нить запаха вожака.
— Был, — кивает омега. — Твои острые клыки так располосовали его глотку, что теперь никакие швы не держатся.
Чонгук глядит на омегу пустыми глазами, смотрит сквозь него на танцующую вокруг метелицу, совсем не замечая, что тот говорит.
— Ты пройти мне дашь? — повышает голос лекарь. — Сам же заставляешь таскаться сюда каждый день из-за какой-то царапины.
Чонгук молча пропускает Пака в проход, бегло оглядывается по сторонам, осматривает снег возле дома на наличие следов и плотно закрывает дверь.
— Кошмар! — стонет Чимин, прикрывая нос рукой. — Что за вонь?! Я сейчас ослепну от количества феромонов! Открой окно хотя бы пока я здесь, а то твой благоверный задохнется.
Чонгук ничего не отвечает, лишь раздраженно ведет плечом. Постоянно ощущая только свой запах в доме, альфа уверен, что никакого другого волка здесь нет и быть не может. Если тот решит к ним вломиться, чтобы навредить его самке, Чонгук за версту почует изменения.
И Тэхен тоже должен знать, что его альфа рядом.
Каждую ночь Чонгук спит отрывисто, беспокойно или и вовсе не смыкает глаз. Мужчина больше не может уснуть без присутствия Тэхена, без его мягкой ладони в своей. Стоит Чону прикрыть глаза, стоит ослабить бдительность, как разум рисует ужасающие картины, а в ушах пульсирует от раздирающих криков. В кошмарах его человечка крадут ради ужасающих ритуалов, проливают его кровь и терзают, терзают, терзают. Чонгук каждый раз просыпается с глухой болью в области сердца, долго восстанавливает дыхание, успокаивая себя мирным видом бессознательного омеги, а затем украдкой вытирает собравшиеся капельки слез в уголках глаз. Слезы злости и обиды на «семью».
— Он не проснулся, — мрачно извещает альфа, усаживаясь в кресло напротив.
— Можешь попробовать разбудить его силой, — сердито отвечает ему Чимин, уже по горло сытый недовольством альфы.
— Как его раны? — не обращая внимания на чужую язвительность спрашивает Чон то, что волнует его каждую минуту этих дней.
Чимин задирает кофту человека кверху, оголяя плоский, даже слегка впалый живот. Поперек тело омеги перевязано плотной, совершенно сухой тканью. Чимин снимает повязку, уже скорее рефлекторно, а не из-за необходимости протирает давно окрепшую темную корочку раствором шалфея.
— Это царапина, — закатывает глаза лекарь, заметив взволнованный взгляд оборотня. — Сколько раз мне еще сказать, Чонгук, что Тэхену ничего не угрожает?! Тут через пару дней и следа не останется, а ты все волка своего успокоить не можешь!
— Быть может, я не могу его успокоить, потому как знаю, что в стае есть угроза для Тэхена? — шипит Чонгук, а его глаза тут же наливаются янтарем.
Чимин невольно втягивает голову в плечи и отворачивается от альфы, что когтями успел вспороть ручки кресла. Пак торопливо заканчивает с дезинфекцией и возвращает одежду человека на место, боясь лишний раз касаться его кожи. Он видел, на что способен Чонгук, защищая свою самку.
— Намджун не собирался убивать Тэхена, — упорно твердит свое Чимин, пусть и делает это тихо-тихо, стараясь скрыть испуг. — Я не на его стороне, об их планах сам ни слухом, ни духом не был, но я до последнего убежден, что он не злодей и не враг!
— А нынешнее состояние Тэхена — чья заслуга? — скалится альфа. — Кто едва не довел его до желания свести счеты с жизнью? Кто собирался сделать его разменной монетой в схватке вожаков?! Может, он не хотел целенаправленно убивать, но подвергнуть Тэхена риску он был готов! Намджун бы не горевал, — морщась, цедит сквозь зубы мужчина.
— Он собирался драться до смерти за него, Чонгук. Намджун допускал свою смерть ради защиты твоего человека.
— А на кой черт она мне?! — выпаливает Чон. — На кой черт мне смерть этого Намджуна?! Мне должно будет стать легче, если он пожертвует собой?! Или, если вернется в стаю с трупом на руках, меня должно отпустить после того, как я ему отомщу?! Мне не нужна ничья жизнь, Чимин! Я всего-навсего хочу быть рядом со своей омегой! Я просил одного: не втягивать его в распри! Почему же стая, после всего, что я для нее сделал, не может выполнить одну мою просьбу?!
Чимин, затаивши дыхание, наблюдает за выплескивающим эмоции альфой. Чонгук на него рычит, его глаза горят огнем, а когти невольно втягиваются-вытягиваются. Однако, если присмотреться, если попытаться заглянуть в душу мужчины через полыхающий взгляд, злости ты вновь там не найдешь. Чимин находит там лишь необъятное горе и страдания.
— Я не стратег и не лидер, и если Намджун считает, что без смертей не обойтись, так отправил бы меня! Я готов в одиночку попытаться умертвить Дана, даже если это окажется заведомо поражением! Но, конечно, потеря охотника для стаи, и Намджуна в частности, будет куда невыгоднее, чем смерть беззащитной омеги! Я не хочу выяснять отношения, Чимин, — поднимает руку в знак протеста Чонгук. — Просто знай, когда Тэхен проснется, мы с ним покинем деревню.
Чимин пораженно раскрывает рот, нелепо хватает им воздух, словно выброшенная на берег рыба.
— И куда? И куда ты собрался идти?! Спрятаться глубже в лесах Намджуна? Ты все равно будешь жить на территории стаи и быть ее частью! На нейтральных землях вы и дня не проживете.
— Значит, пойдем дальше. За горный перевал.
— Да ни один человек еще не сумел его пересечь! Твой-то, с кривыми ногами и подавно! Чонгук, очнись! Даже если ты будешь его нести всю дорогу на руках, он рано или поздно заболеет и умрет от морозов!
Чонгук, едва ли не скрипя зубами, переводит взгляд на своего человечка, и сердце его щемит от жалости. Понимает, что Чимин прав, сам знает, что Тэхен, не обладая теплой волчьей шкурой, не сумеет пережить их темные ледяные ночи. Чонгук как сегодня помнит ту жуткую лихорадку, что понесла за собой ночь в пещере.
— Прошу тебя, успокойся. Приди в себя, позволь себе отдохнуть, — Чимин встает, берет оборотня за руки, мягко направляя обратно к креслу. — Во всей этой суматохе мы забываем, кто наш настоящий враг. Это все случилось не из-за Намджуна, а из-за Дана. Пока жив он, пока управляет своей стаей, никому не будет спокойно. Намджун совершил ошибку: возложил на Тэхена непосильную ответственность. Но я уверен, что сейчас Намджун сожалеет о случившемся, пусть и не признается вслух. В конце концов, он даже не пытался защищаться в вашей схватке. Разве этим он не признает свою оплошность? Намджун словно ждал наказания от тебя, Чонгук.
Альфа ничего не отвечает, глаза косит обратно на свою пару.
— Будь это не Тэхен, а любой другой член стаи, ты был бы точно так же зол на него. Но ситуация Тэхена иная! — впопыхах поясняет Чимин, заметив вновь осклабившиеся клыки оборотня. — Ни Намджун, ни все остальные понятия не имели о его прошлом и том, что ему довелось пережить. Это все меняет.
До Чонгука многое доходит самостоятельно. Остальное рассказывает ему Чимин. Альфа долго сидит, закрывает лицо руками, дышит прерывисто и тяжело. Вся боль, все те ужасные моменты из детства его человечка Чонгук словно переживает сам. Он представить не мог, какие трудности и муки пережил его омега, будучи совсем крошкой. Когда Чимин ровным голосом рассказывал об отце Тэхена, желающем удушить ребенка во сне, у Чонгука дрожали руки. Когда он потом еще долго думал о детстве омеги, воображал себе его одиночество, голод и боль, на глаза едва не наворачивались слезы. И хотя Тэхен уже взрослый человек, давно выросший и позабывший детство, в глазах Чонгука он сейчас маленький, нуждающийся в тепле и заботе ребенок.
— Мне так жаль, — сипло вздыхает альфа. — Если бы я знал… Если бы я попытался узнать… Я бы заботился о нем лучше. Я бы старался больше! Почему судьба не свела нас раньше? Он ведь жил, выживал и голодал совсем рядом, все в том же лесу. Сколько раз я был на охоте возле его деревушки и даже не задумывался, что там все еще живет кто-то, кто так во мне нуждается?
— Прошлого не изменить, Чонгук.
— И что мне теперь делать? Мой волк живьем меня будет пожирать каждый раз, когда я буду смотреть на Тэхена.
— Оставайтесь в деревне. Не твори глупостей, Чонгук, здесь ему будет лучше. И ему, и нам, и тебе — лучше будет всем.
Чимин неловко приобнимает альфу, касается его опущенных плеч по-дружески. И хотя поддержка друга погруженному в терзания Чонгуку не нужна, он все равно благодарен Чимину за то, что тот рядом.
***
Тэхен раскрывает глаза резко, вскакивает с теплой постели стремительно, тут же издавая болезненный стон и хватаясь за голову. Провалами в памяти омега, кажется, до этого не страдал, но объяснить прошедшее не может. Вокруг него стены жилища Чонгука, но Тэхен помнит лишь дом Намджуна, стрелу и собственный распоротый живот. Слегка заторможенно двигаясь, Ким спускает босые ноги на холодный пол, задирает длинную, больше на несколько размеров рубаху до груди, внимательно изучая неглубокий коричневый рубец ниже пупка. Что же это такое? Разве мог Тэхен излечиться так быстро? Даже Чимин и его редкие травы не способны сотворить подобного чуда. Прямо сейчас Тэхен должен медленно умирать, истекая кровью где-то в сугробах леса. Может, это его предсмертное видение? Может, терзаясь от убийственной боли, его разум представляет приятные сердцу места? Это было похоже на правду, ибо за всю короткую жизнь Тэхена дом Чонгука оказался самым дорогим душе местом. В коридоре раздаются тяжелые шаги, скрипит знакомо дубовая дверь, и Тэхен, узнавая по шагам родного человека, торопится, хромает и семенит к сеням как может. — Чонгук? — радостные нотки в голосе тотчас меркнут, стоит увидеть собравшегося уходить альфу. На нем надета даже шапка, которую Чонгук никогда не надевал на долгие прогулки. Губы омеги начинают мелко дрожать, когда до него медленно доходит суть происходящего. — У… Ум-моляю, — всхлипывая, падает на колени человек, — умоляю, не уходи. Хотя бы здесь не уходи. Не надо… Пожалуйста, не оставляй меня одного! Чонгук каменеет, глядит на человека не мигая. — Хотя бы забери меня с собой! Давай… Давай пойдем вместе! Я буду делать все, что ты скажешь! Все-все сделаю, правда! Я смогу! Я обещаю, что справлюсь! И жаловаться не буду! Тэхен, дрожа и запинаясь до ужаса, отчаянно цепляется за лодыжку Чонгука, сжимает что есть мочи, крепко уверенный, что на сей раз не отпустит, что пойдет, пускай против чужой воли. Пусть будет даже больнее, чем обычно, пусть эта пытка не утихает и разгорается все сильнее, но это будет всяко лучше одиночества и смирения. Тэхен без Чонгука уже не сможет. Первые ночи в пустом доме Тэхен не мог сомкнуть глаз. Он реагировал на каждый шелест, каждый скрип и порыв ветра, судорожно, до белых костяшек сжимая в руках топор — единственное, что оставили ему родители перед уходом. И то, просто не смогли унести. Страшно одному было всегда, и с течением времени страх никуда не ушел — Тэхен просто научился с ним жить. Но с Чонгуком он снова размяк, снова стал тем самым мальчишкой, что умолял родителей взять его с собой и быть семьей, быть вместе. Тогда его детское сердце чуть не разорвалось. Сегодня же без Чонгука взрослое сердце замрет навсегда и более не сможет издать ни звука. — Человечек… — сухими губами шелестит Чонгук. — Человечек, ты проснулся, — падает на колени перед омегой, рывком поднимая к своей груди. — Черт, я так боялся… боялся, что ты не откроешь глаза. Мне так не хватало твоего голоса, Тэхен. — Ты не уйдешь? — плачет, внимания на остальное не обращает, ибо сейчас этот вопрос важнее жизни. — Как же я могу уйти, — шумно вздыхает Чонгук, трепетно гладя омегу по затылку. — Как же я могу уйти, когда днями и ночами охранял твой сон? Когда я неустанно наблюдал за твоим очаровательным личиком в надежде застать на нем пробуждение? Как же я могу уйти без своего смысла, своей любви и семьи, Тэхен? Я нигде и ни с кем не буду так счастлив, как с тобой. Семья, они семья. У Тэхена есть семья. И пускай она совсем маленькая, снова состоит из всего двух людей, Тэхену большего и не нужно. Он обнимает Чонгука долгие часы. Прижимается, трясясь то ли от холода, то ли от пролитых слез. Тэхен не дает альфе и вздохнуть, на каждое движение хнычет и пищит, умоляя не уходить. Чонгук смиренно исполняет просьбы своей пары, прижимает к себе только сильнее, всеми фибрами души и тела пытаясь показать, как тот ему нужен. Чонгук слезы человечка утирает, мельком к запаху тонкому, родному принюхивается да ровную узкую спину своими ладонями наглаживает, все осознать не может, что это его омега рядом живая и здоровая лежит. Оба до конца не понимают, реальность это или наваждение. Оба не хотят в этом разбираться. Каждому из них важен лишь партнер перед лицом, ощущение касаний к чужой коже и теплота дыхания на щеке. Ничего не имеет для них значения, кроме близости и физического ощущения родного тела рядом. Ничего, кроме источаемой любви, что бывает обжигающей, как сердцевина костра, и леденящей, как зимняя ночь. Сегодня их любовь была теплой, словно летний вечер.***
— Значит, теперь мы будем до конца откровенны друг с другом? — изгибает брови Чимин, сложив руки на груди. Тэхен стыдливо кивает. Чонгук тут же настороженно огораживает пару рукой, предчувствуя подвох. — Чонгук, — раздраженно закатывает глаза лекарь, — я его не съем. В интересах Тэхена быть со мной честным, чтобы я, как врачеватель, смог ему помочь. Сегодня осмотрим тебя полностью, ты расскажешь мне, что тебя беспокоит, чем болел, и после мы решим, что с тобой делать. Согласен? — получив утвердительный кивок, Чимин склоняет голову в ответ. — Тогда тебе стоит начать рассказ с того, как ты получил эту травму. Тэхен едва слышно вздыхает, но снова смиренно кивает. Тайное, в конце концов, должно стать явным. Сейчас он уже чувствовал себя более чем прекрасно, истерики и их последствия сошли на нет. Чимин назвал произошедшее тем днем «нервным срывом», после которого Тэхен благополучно восстановился длительным сном и спокойной атмосферой. Омега молчал, но догадывался, что с Намджуном их какое-то время намеренно не будут пересекать, и был этому благодарен. Чонгук же с одной стороны настаивал на том, чтобы провести этот разговор позже, с другой же — в первую минуту пробуждения человека ринулся к Чимину. Тэхен прекрасно видел, насколько альфа беспокоится о состоянии его здоровья. — Если тебе будет спокойнее, Чонгук может выйти. — И оставить твой острый язык наедине с Тэхеном?! — возмущается мужчина. — Я уже не раз видел, что из этого может выйти. — Иногда омегам необходимо личное пространство, — кривится Пак. — И многие вещи, что я собираюсь обсудить с Тэхеном, не предназначены для ушей альфы. Поэтому вон! Неужто сам не видишь, как он зажимается рядом с тобой? — Нет-нет, это неправда! — поспешно протестует Тэхен, пусть и неловко огораживается от Чона. — Мне нормально… просто история не очень хорошая. По правде говоря, Тэхену действительно неприятно рассказывать подобные вещи в присутствии Чонгука. Одни лишь воспоминания и образы в голове сразу же возвращали омегу в чувства кислой жалости, слабости и отвращения. На подкорке все еще жило сомнение, что рано или поздно Чонгук тоже не выдержит и оставит обузу в виде Тэхена позади. А «душещипательный» рассказ может только приблизить его к этому выбору. Все мы рано или поздно устаем жалеть других. Погруженный в сомнения, Тэхен совершенно не замечает потускневшего взгляда Чонгука. — Мне было одиннадцать лет. Это случилось летом, в лесу… — нехотя начинает рассказ Ким. — Раньше люди умели охотиться и этим делом добывали себе пропитание, но было это очень давно. Затем основным источником мяса у людей стали ловушки. Но, еще когда отец был молодым, из деревни давно пропали кузнецы, способные работать с металлом и мастерить капканы, поэтому люди окончательно ушли в земледелие. Старые же капканы… — вздыхает Тэхен, — так и остались надежно спрятанными по всему лесу. О многих ловушках люди попросту позабыли, они заржавели и поросли травой. — Нам тоже известно о части леса с капканами, — подтверждает Чонгук. — В той части леса мы не охотимся, и волчат туда не пускаем. — Мудрое решение, — поджимает губы человек. — В то лето стояла особенно жаркая, я бы даже сказал, засушливая для наших мест погода. Снега сошли слишком быстро, а после палящее солнце не давало и капле упасть на землю. Это должен был быть голодный год. Я… — голос омеги надламывается, — тогда еще не мог пахать землю вместе с родителями, поэтому старался искать пропитание для семьи в лесу. Но ягоды были мелкие и кислые, а до сезона грибов надо было как-то дожить… Вы знали, что яйца диких птиц очень питательные? — с грустной усмешкой спрашивает Тэхен. — В те времена я достаточно проворно лазил по деревьям и разворовывал гнезда. Почти на каждый ужин мы ели яйца куропаток, перепелок, тетеревов и всех, до чьих гнезд я мог добраться. В одну из таких «охот» я обнаружил густую, заросшую часть леса, в которой никогда до того не бывал. Кажется, нога человека там давно уже не ступала, потому как птицы были наглыми и гнезда свои вили едва ли не на кустах. Моей радости не было предела, когда всего за пару часов поисков я смог набить целую сумку еды. У меня тогда горели глаза, я был просто счастлив и думал, что нашел спасение для своей семьи. Этот лесок мог нас не то что месяц — все лето кормить аж до первых грибов. Наверное, вы уже догадываетесь, что произошло, да? — стыдливо поднимает глаза на оборотней Тэхен. — Ослепленный жадностью, я совсем позабыл чувство меры, бежал все вперед да вперед, пока ненароком не провалился в какую-то яму. Тогда я больше испугался, нежели пострадал и подумал, что угодил в старую барсучью нору. Если бы я только смотрел под ноги… — Это был капкан? — с легким холодком в голосе уточняет Чонгук. — Да. Старый, покрытый ржавчиной и грязью острый капкан. Судьба словно дала мне шанс, хотела преподать мне урок, ведь он даже не сработал с первого раза, а я… Я так торопился к очередному гнезду, что даже не стал останавливаться. Когда я с раздражением дернул ногой вверх, точеные зубья медвежьего капкана сомкнулись вокруг моей кожи. Чимин морщится, явно от нарисовавшейся неприятной картины перед глазами. Чонгук замирает, рефлекторно берет Тэхена за похолодевшую от воспоминаний ладонь. — Я плохо помню, что было дальше. Помню кровь, много крови, залил ею всю траву вокруг себя до черноты, и сам весь перемазался. Тогда капкан повредил только кожу вокруг, но… когда я пытался его снять, — тяжело сглатывая, Тэхен сжимает кулаки, собираясь с силами, — он вошел плотнее, до хруста костей. Чонгук, не выдержав, громко выдыхает, притягивает человечка к себе, крепко обнимая. — Кажется, я тогда очень громко кричал, звал на помощь, и на мой голос собрались все птицы. Они сидели на ветках, пищали, явно насмехаясь над моей болью, радовались, что я получил по заслугам. — Ловушка сломала тебе кости, — догадывается Чимин. — Тогда мне казалось, что она прошла насквозь. Было очень больно, без перерыва текла кровь и… я думал, что мне оторвало ступню. Извините… Когда вспоминаю, со мной как будто все наяву опять происходит. — Не говори больше ничего, если тебе тяжело, — хрипит Чонгук, трепетно обнимая широкой ладонью затылок омеги. — Все… Все нормально… — Как ты в итоге выбрался? Как заживала рана? Заражения крови не было? — беспристрастно заваливает человека вопросами Чимин. — Я не смог самостоятельно выбраться и ближе к раннему утру кое-как добрался до дома… Там отец смог разломать капкан. Не с первого раза… — тихо добавляет Тэхен и сильнее прижимается к Чонгуку. Воспоминания о той роковой ночи страшнее всего. Бесконечно полыхающая боль от каждого движения, мучительная тяжесть в виде металлического смертельного орудия на ноге, что, словно разъяренный зверь, вгрызалось в кость все сильнее, и множество мелких травм и ссадин. Тэхену тогда пришлось ползти по земле, раздирать в кровь колени и локти, до синюшности кусать опухшие губы. Нога уродливо отекла, и ее безобразные очертания бросались в глаза даже ночью. Тэхену постоянно казалось, что еще вот-вот, еще движение, и капкан разрубит его ногу на две части. С тех самых пор ни одна ночь не казалось ему настолько длинной и томительной. Та ночь была его кошмаром, она навсегда засела в памяти, и Тэхен может четко пересказать каждую роковую минуту. Дома же они с отцом вдвоем пытались разломать капкан с помощью длинного шеста. В один момент опора сорвалась, и ловушка на всей скорости снова ударила по мокрой рваной ране, вызвав пронзительный крик из горла маленького Тэхена и мокрое хлюпанье из раны. Тогда он чуть не откусил себе язык от боли. Обиднее всего было то, что яйца Тэхен так и не сумел дотащить до дома. В какой-то момент, когда агония стала давить на голову, у омеги начались галлюцинации. Лежа на земле и мутно разглядывая утихомирившийся лесной пейзаж вокруг, в пролетающих мимо птицах Тэхен слышал злостные визгливые крики, просящие вернуть невылупившихся птенцов на место. И Тэхен бы с радостью это сделал, он искренне хотел и верил, что, если вернет все как прежде, лес отпустит его, пожалеет, посчитав, что достаточно наказал. Силы в измученном, изувеченном теле, однако, хватило лишь чтобы положить раскрытую сумку рядом с тем самым местом, где прятался в высокой траве охотничий капкан. — Теперь я понимаю, — подытоживает Чимин, когда Тэхен затихает. — Позволишь мне осмотреть твою ногу? Может быть немного больно, — сразу предупреждает оборотень. Несмотря на грубость и, очевидно, натянутые отношения между ними, Чимин на сей раз действует предельно осторожно и ласково. Присев на корточки перед нервничающим и оттого слегка дрожащим человеком, Чимин ощупывает чуть кривую, перетянутую плотной шрамированной кожей, лодыжку. То, что осталось на месте затянувшихся рваных ран, следов зубьев и царапин капкана, напоминало старую морщинистую кожу, настолько безобразно это выглядело. Тело человека было не совершенно, могло зарасти, восстановиться, но сделать это лишь наспех, не заботясь о внешнем виде. Тело Тэхена пережило уже слишком многое, и новый шрам ложился всегда на старый. — Как лечили? — сухо интересуется Пак, поднимаясь. — Никак. Просто… лежал? — под осуждающим взглядом знахаря Тэхен чувствует себя неотесанным дикарем. — У нас в деревне не было хорошего врачевателя. Да и чем он мог мне помочь… Я ждал, пока нога не заживет, но даже когда перестало кровить, нога все равно очень болела больше месяца, ступать на нее совсем не мог. — Лекарь нужен был, чтобы наложить твердую повязку. Капкан сломал тебе ногу, и, похоже, когда вы пытались его снять, то сломали кость еще в одном месте. Сейчас она срослась криво, поэтому ты не можешь нормально ходить. Может быть… — Чимин мрачнеет. — Что может, Чимин? Говори, — хмурится Чонгук. — Есть некоторый шанс, что капкан не просто сломал кость, а раздробил ее… Такое не срастается само собой. Однако, я полагаю, что этот исход наименее вероятен. — И как нам теперь вылечить ногу человечка? — Не нужно ничего лечить, я ведь и сам прекрасно понимаю, что это на всю жизнь. Только время и лекарства потратите. Я уже привык и приспособился, — лепечет омега, мотая руками. Недовольный Чимин шикает и упирает кулаки в бока. — Кто здесь врач: я или ты?! Вот и не указывай мне что делать, кого лечить, кого калечить! Мне нужно время, чтобы принять решение, узнать, как устроено твое тело. У меня довольно большой список вопросов, — предупреждает юноша. — О питании, сне, регенерации, силе, и на все вопросы ты должен отвечать честно! Я-то все это время думал, что твоя хромота — последствие нападения волков. Думал, что твое тело не может до конца залечить такие раны. Чимин заваливает Тэхена сотней вопросов, интересуется каждой мелочью человеческой жизни и детства омеги в частности. Лекарь интересуется, как люди вынашивают детей, сколько это длится, чем впоследствии питаются младенцы, как быстро они растут. Он узнает у Тэхена, может ли он отрастить себе новый зуб или палец, возможно ли ускорить или усилить регенерацию с помощью сна и особого питания. Тэхен так же узнает много нового об оборотнях: например, волки, оказывается, могут отращивать даже потерянные конечности, но скорость восстановления будет зависеть от количества съеденного мяса. Оголодавший волк по силе едва ли превосходит человеческого альфу, в то время как сытый и не ограниченный в пище и крови почти что неуязвим. Затем Чимин решает осмотреть Тэхена еще раз. — У тебя нет клыков, — замечает лекарь, широко раскрывая рот Кима. — Думаю, человека нельзя относить к категории хищников. Вы можете спокойно прожить на растительной пище. — Ногти мягкие, — ощупывает его пальцы, — здесь нет даже зачатков когтей. — Как голова, в порядке? Как оказалось, от опрометчивой жертвенности в тот день Тэхена спас именно Чимин. Знахарь первым среагировал, догадался, что Ким собирается сделать, и кинул в него попавшуюся под руки глиняную чашку со стола Намджуна, метко попав в голову. Тэхен отделался лишь ноющей шишкой на затылке и нервным срывом. — Когда у людей период спаривания? — невзначай интересуется Чимин. — Ты набрал вес, — хвалит омега, похлопывая по уже не таким выпирающим ребрам. — Ч-что?! В каком смысле период… — Ну, в какое время года люди размножаются? — цыкает Пак. — Оборотни, например, с мая по июль. Естественно, исключения бывают, но течки и гоны проходят в основном летом. — Я… не знаю? У людей… омег, то есть, тоже бывают течки, но у каждого в разное время? — Нет, я в упор не понимаю, как род человеческий еще не загнулся! — восклицает Чимин. — С какой целью их вообще природа создавала, а?! Ни клыков, ни когтей, ни скорости, чтобы от зверей утикать! Так даже периода спаривания, чтоб новых особей плодить, у них тоже нет! Тэхен негромко посмеивается. И правда, на что их, таких несовершенных, создавали? Он ведь и сам задается этим вопросом. — Ладно, когда у тебя последняя течка была? — Не помню, — пожимает плечами омега. — Что значит не помню?! Мне не нужен точный день, говори хотя бы примерно! Весной, летом, год назад, никогда? — Может быть, лет пять назад? Незадолго до ухода родителей. Но я не уверен, что это была она… Ничего не говоря, Чимин косится на Чонгука, наблюдает за напрягшимся альфой. — Расскажи мне, что ты тогда ощущал? — Немного болел живот. Я не сильно придавал этому значения, жил и работал как обычно. Вот только… — Тэхен выдерживает неловкую паузу и густо краснеет, стараясь не смотреть на Чонгука. — Туда… приходилось подкладывать тряпки, потому что было мокро. — Чонгук, ты ведь его еще не покрыл? Альфа отрицательно мотает головой. От озвученного вслух вопроса Тэхен багровеет лишь сильнее, незаметно сжимая колени. Подобное выражение омега слышит впервые, но нутром прекрасно понимает смысл сказанной фразы. Выходит, когда-то они с Чонгуком действительно сделают это? Чимин звучал настолько обыденно, словно исход их отношений был очевиден и в скором времени ожидаем. Все предшествующие годы Тэхен никогда не задумывался о взаимоотношениях между альфами и омегами, о физическом контакте и, как грубо успел выразиться Чимин, спаривании. Однако рядом с Чонгуком обжигающие нутро мысли стали посещать его все чаще. В интимных вопросах Тэхен был совершенно не сведущ и прекрасно осознавал, что опыт Чонгука куда богаче. Собственная неграмотность вызывала стыд и потерянность, и омеге ничего не оставалось, кроме как всецело полагаться на Чонгука. Устраивало ли подобное альфу? Не был ли он в глубине души разочарован? Отчего-то возникало ощущение, что оборотни придавали физической близости куда большее значение, чем люди. И Тэхену искренне хотелось произвести на альфу положительное впечатление, вызвать что-то хотя бы отдаленно похожее на те эмоции, что испытывает сам Ким. Именно в глазах Чонгука хотелось быть желанным. Хотелось вызывать в мужчине жар. Но пока что Тэхену не хватает смелости спрашивать о подобном вслух, как и пытаться действовать. Страшнее всего оказаться нелепым, смехотворным в сравнении с теми омегами, что были у альфы раньше. — Я хочу осмотреть тебя внизу. Полагаю, хотя бы сейчас Чонгук, наконец, выйдет? — Разве это имеет смысл? Чонгук ведь все равно будет слышать, о чем мы говорим. Он может… просто отвернуться, — сконфуженно бормочет Тэхен. Ким ойкает, когда его подбородок ласково приподнимают, а на щеку ложится шершавая ладонь мужчины. — Человечек, я все вижу. Ты сейчас лопнешь от смущения. Я не буду заставлять свою самку обнажаться передо мной. Раньше времени, — добавляет Чонгук совсем тихо, перед тем как оставить их с Чимином наедине. Оказывается, присутствие Пака так же смущает. В особенности Тэхена сковывал его пристальный взгляд, направленный на обнаженный омежий орган. — Это нормальный для человека размер? У вас у всех такие маленькие? Тэхен сипло выдыхает и запрокидывает голову вверх, стискивая от напряжения зубы, когда Чимин совершенно бесстыдно берет его естество в руки, чуть оттягивая и приподнимая. — Откуда мне знать такое! — пищит Тэхен, пыхтя от натуги. — Разве это касается моего здоровья?! — Размер члена что у омег, что у альф действительно никак не характеризует их здоровье. Но это имеет огромное значение в сексуальной жизни пары. В особенности это касается альф и их умений удовлетворить самку: считается, что длинный и, в идеале, толстый в обхвате орган жизненно необходим для счастья обоих партнеров. Что касается тебя и Чонгука… — Чимин на секунду погружается в раздумья, — полагаю, что Чонгук может оказаться чрезмерно крупным для твоего нутра. — И что это означает? — опасливо уточняет омега, подтягивая спущенные ниже колен штаны. — Кто знает. Все должно быть в меру, — зловеще отвечает Чимин. — А что касается твоего члена, то… Он выглядит забавно, — подтрунивает лекарь. — Ляг на живот. Тэхен, поеживаясь, опускается на кровать, весь подбирается и сжимает бедра, но Чимин ловко их раздвигает, устраивая между ними свое колено. Прохладная рука оборотня касается ягодиц человека, вызывая по коже рядок мурашек. — Не зажимайся. Я не собираюсь тебя мучать и делать больно тоже не хочу. Как бы Тэхен ни старался расслабиться, его нутро принимает тонкий омежий палец неохотно. Чимину удается протолкнуть его лишь до костяшки, как Тэхен тут же начинает ерзать и загнанно сипеть. — В тебе совершенно нет смазки, — замечает Пак. — Давно такое? Что? Неужели ты ни разу не удовлетворял себя? — удивляется Чимин, получив в ответ нечленораздельное мычание. — Хотя кого я спрашиваю. Все-все, не мучаю, отпускаю. Несмотря на обещание, Чимин еще некоторое время ощупывает нутро омеги, и только после вынимает палец, вытирая о край платка. Тэхен спешно натягивает штаны обратно, усаживается в дальнем углу кровати, скрестив ноги перед собой в качестве защиты. Отверстие немного режет после манипуляций Чимина, но Тэхен предпочитает оставлять без внимания это назойливое чувство. — С Тэхеном все хорошо? У нас могут быть волчата? — получив дозволение, Чонгук вламывается в комнату весь взмыленный, растрепанный, словно здесь Чимин боролся за жизнь Тэхена. — То есть… кхм, Тэхен ведь здоров, правда? — Попридержи своего волка, отец неудавшийся! — присвистывает Чимин от неожиданности. — Рано вам волчат заводить. Да и я, если мое мнение вам, конечно, интересно, думаю, что такое невозможно. Либо зачатия не произойдет из-за того, что вы принадлежите к разным видам, либо родится человек, унаследовавший гены Тэхена. Но! — тут же останавливает себя Пак. — Сейчас есть проблемы поважнее. Пока что Тэхен не может понести в принципе. — Я неполноценный омега? — осторожно уточняет Тэхен, опуская плечи пониже, будто прячась. — Прошу заметить, это сказал он, а не я. Тэхен утверждает, что течка у него была, пусть по симптомам слабая. Скорее всего, в этот момент он прошел стадию развития омеги и стал половозрелой самкой, вот только та течка была пустой. Это нормальное явление у омежек-волчат, потом у них приходят настоящие течки, сопровождающиеся возбуждением, повышенным выделением смазки, смешанной с феромонами. Суть течки в том, что матка набухает, готовая к зачатию, и для того, чтобы привлечь альфу, а также для того, чтобы семя альфы сумело зародить внутри самки жизнь, во время течки выделение смазки повышенное. Чаще всего ее настолько много, что никакие дополнительные тряпки в белье тебя не спасут, — переводит Чимин глаза на зажатого от откровенных разговоров Тэхена. — Эта же смазка, а именно ее обильное количество, чаще всего и раздражает особенно чувствительные ткани матки. А контакт с альфой, а именно стимуляция членом, помогает в оттоке выделений и снижению болей. Почему вы так смотрите на меня? Чимин с непониманием разглядывает нахохлившуюся парочку влюбленных. Тэхен и Чонгук расселись по разным углам, руки на груди сложили да так и сидят, словно делая вид, что друг друга нет, даже взглядами не перебрасываются. — Чимин, ты мог бы не обсуждать такие деликатные темы в таком тоне? — Я описываю исключительно физиологические аспекты! Тэхену нужно знать, в конце концов, что ему делать, когда его прихватит настоящая течка! А то видал я таких — прибежит потом с мокрыми штанами не к альфе своему, а ко мне. И будет кричать, мол, караул, умираю, истекаю непонятно чем! — Значит, у меня будет настоящая течка? — «просыпается» Тэхен. — Естественно, будет, раз ты половозрелый. Скорее всего, половая функция у тебя замерла и не работала все эти годы из-за тяжелой жизни, голода и болезней. Сейчас, когда ты питаешься нормально и живешь рядом с молодым альфой, что способен тебя оплодотворить в любую секунду, твоя сущность проснется как миленькая. Оплодотворить?! Тэхен давится глотком воздуха и шумно кашляет, восстанавливая дыхание. Почему их разговор зашел в это русло? Об этом у них даже мыслей пока нет! — И что нам делать, чтобы помочь сущности Тэхена проснуться? — серьезным голосом спрашивает Чонгук. — Продолжать жить в том же темпе, вместе проводить время, заниматься, ну, — на щеках Пака проступает едва заметная розовинка вкупе с ехидной улыбкой, — ты как альфа должен сам понимать, верно? Ласкайте друг друга, изучайте тела и предпочтения. Думаю, что регулярный секс и вязки могут ускорить процесс, но пока об этом немного рано говорить. Без должного количества естественной смазки и возбуждения Тэхен на твоем члене попросту порвется, а об узле и речь тут не идет. Так что оба держим себя в руках, ясно? Тэхен слабо кивает, облизывая пересохшие губы. Он ведь… и раньше держал себя в руках, разве нет?***
Следующий день они проводят почти в полной тишине. В доме отчетливо слышны нотки неловкости и стеснения. В комнатах стоит полумрак, свойственный второй половине дня, а в окно не видно ни зги. Чонгук рассказал Тэхену, что на следующий же день после встречи со стаей Дана началась сильнейшая снежная буря. Буря эта не сходит уже который день, и оборотни пользуются подаренным лесом временем, чтобы отдохнуть и расслабиться. — В такую метель даже Хосок дорогу до дома не учует, — посмеиваясь, сказал Чонгук. Вчера вечером они с Чонгуком навестили Юнги. Чонгук нес омегу на руках сквозь снежную стену, укрывая широкими ладонями нежное личико от острых ударов крошечных льдинок. Юнги встретил их с улыбкой на лице и в полном здравии, будучи окруженным детьми. Чимин пока еще запрещал мужу вставать с кровати, хотя его рана поживала неплохо: покрывалась плотным темным рубцом. Волчата же не давали отцу проходу и не отлипали от него ни на минуту. В особенности к отцу привязался крошка Сиен, что обычно любил проводить время с папой. Чонгу, как старший ребенок в семье и будущий альфа, со спокойствием, по-взрослому заверил Тэхена в том, что у них все прекрасно и переживать не стоит. — Таким темпом нам может не хватить свечей до конца зимы, — сетует Ким, наблюдая за быстро копящимся количеством огарков в сенях. — Быть может, темнота пойдет нам на пользу? — мимолетно улыбается Чонгук, протирая пустой подсвечник. — Ты наконец перестанешь меня стесняться. — Я не стесняюсь! Просто теперь каждый раз, когда я смотрю на тебя, в голове всплывает разговор с Чимином… — Тебя пугают перспективы? — серьезно спрашивает Чонгук. — Человечек, если ты не желаешь близости, тебя никто заставлять не будет… — Это не так! Просто… просто, — вздыхает Тэхен. — Я думаю только об этом, постоянно думаю. Разве это нормально? И вдобавок мои мысли каждый раз заходят в тупик, потому что я многого не знаю. Я и так… и так смущаюсь, когда пытаюсь представить, а если я буду еще и обнаженным перед тобой! Это будет выглядеть куда ужаснее, — горюет омега. — Я взрослый человек, но в этих вещах, а еще и рядом с тобой, таким… таким привлекательным альфой, — голос человека тут же надламывается, а лицо набирает жар, — я чувствую себя несмышленым юнцом! Не могу я говорить о себе, как о ком-то, кого альфа захочет «оплодотворить в любую секунду», — передразнивает Чимина. Чонгук, прекратив монотонно начищать подсвечник, ставит в него новую свечу, зажигает, освещая их небольшой уголок в сенях, и подходит к Киму, присев перед ним на корточки. — Зато я могу так говорить о тебе. Ты ведь моя самка. И я действительно далеко не единожды представлял, как было бы прекрасно, понеси ты от меня в будущем волчат. Если быть точным, я представлял момент, когда ты сам придешь ко мне, скажешь, что хочешь создать со мной семью и завести волчат. Я тебе уже говорил, что мой волк выбрал тебя в первый же день, я сам даже не знал тогда, что ты самка. А когда Чимин рассказал мне… Я ощутил, что держу в руках бесценное, хрупкое сокровище. Как же я могу не желать интимной близости с тобой, когда ты только что сказал мне, что постоянно думаешь о ней? Тэхен вздрагивает, понимая, что альфа поймал его с поличным. — И, поверь мне, я представляю иногда такие вещи с тобой… — выдыхает альфа, внезапно оказавшись прямо перед его губами. — Боюсь, ты бы с ума сошел, узнай, что я делаю с тобой в мечтах. Твоя невинность — это не порок, а дар мне, величайшая награда, которую я пока еще должен заслужить. Быть твоим первым мужчиной для меня огромная ответственность, и мне приходится быть предельно осторожным в действиях, чтобы каждая наша близость стала для тебя особенной. И, конечно же, мне, как альфе, это приносит неимоверное удовольствие. Это эгоистично, но я желаю быть первым и единственным альфой, которому ты дозволил видеть себя нагим, дозволил касаться, дозволил любить тебя. Я объясню, покажу и научу тебя всему, что тебе следует знать о занятиях любовью. Тебе будет спокойнее, если ты задашь терзающие тебя вопросы? Рядом с таким Чонгуком Тэхену не будет спокойно в принципе, но омега все же делает нерешительный кивок. Наверняка он должен перестать бояться, узнай хотя бы на словах, что его ожидает. Омега в эти дни себя не узнает, страхи свои понять не может: они же явно не с Чонгуком связаны. Никакие иные жизненные ситуации не вводили его в такое оцепенение, даже первые походы в лес в одиночку, когда Тэхен до жути боялся наткнуться на волков или медведей. Удовлетворенный согласием Кима, Чонгук ловко поднимает человека на руки, нежно потирается щекой о лоб своей пары. — Для таких разговоров нам стоит переместиться в более удобное место. — Я вообще-то могу идти сам. Я не калека… — с толикой недовольства бормочет Тэхен, заметивший с недавних пор изменения в поведении Чонгука. — Но еще у тебя теперь есть мужчина, который хочет вносить свою пару в спальню на руках. Похоже, Тэхену еще предстоит привыкнуть к Чонгуку, так явно показывающему свои намерения. Альфа решил ухаживать за ним в открытую. Чонгук аккуратно опускает ношу на подушки, сам присаживается рядом, подперев довольное лицо кулаком. Тэхен невольно засматривается на Чона. Вопросы у юноши, естественно, имеются, и, раз сегодня ему дозволено их задавать, Тэхен это и делает: — Что значит «покрыть кого-то»? — Провести с самкой ночь. Когда альфа и омега начинают регулярно заниматься сексом, в запах самки постепенно вплетаются феромоны альфы, ибо волей-неволей каждый альфа во время процесса метит свою пару. Поэтому все в деревне понимают, кто и с кем состоит в серьезных и долгих отношениях. Само же выражение произошло от позы, в которой обычно это делают. У волков в природе самка находится под альфой, и оборотень, проникая, покрывает ее спину своим телом. Вот так. Голос Чонгука приобретает легкую хрипотцу, когда он помогает Тэхену перевернуться на живот, собственнически приподнимает узкие омежьи бедра и заставляет Кима опереться на колени. В тенях, отбрасываемых свечами из разных углов комнаты, Чонгук массивно нависает над покорно изгибающимся омегой, пахом плотно прижимается к ягодицам. Руки мужчины осторожно сжимают расправленные омежьи ладони, а продолговатый, крупный даже в расслабленном состоянии член укладывается прямо между ягодицами. Тэхен, остро ощущая чужой орган совсем рядом с собой, замирает, задержав дыхание. — Вот так альфа покрывает свою самку, человечек, — низкий томный голос сопровождается мягким толчком, и член Чона сквозь несколько слоев одежды утыкается в анус Тэхена. — Это ведь не очень удобно… Поясница болеть начнет. — Возможно, — соглашается Чонгук. — Поэтому во время занятий любовью альфа всегда помогает своей паре, чтобы она не так быстро утомлялась. Сначала одна, затем другая рука мужчины опускаются Тэхену на талию и под бедра. Чонгук чуть отодвигается назад, теперь полноценно удерживая нижнюю часть тела человека на руках. — Расслабься, человечек. Видишь, теперь совсем не тяжело, правда? Так самке нужно просто лежать и получать удовольствие. Получив полный контроль над телом Кима, Чонгук выпрямляется, снова плавно толкается вперед, соединяя их тела в самом чувствительном и желанном месте. Тэхен проглатывает тихий всхлип, прекрасно ощущая девственной дырочкой, как твердеет и увеличивается член Чонгука. Находясь вот так в руках Чона, зная, что их разница в силе огромна и, будь у Чонгука желание, он бы не дал Тэхену и дернуться. Киму нравится ощущать твердую хватку, нравится видеть, с какой легкостью его притягивают к себе, ему нравится лежать под Чонгуком и не видеть ничего за собой. Отдавать себя Чонгуку, подчиняться ему, быть его самкой и лежать, получать удовольствие, как наказывает Чон — все это вызывает внизу живота дрожь и трепет. — Значит, ты думал о таком? — срывающийся голос едва удается скрыть. — Нет. Немного о другом. Хочешь, чтобы я показал? Но тебе придется довериться мне, человечек. Тэхен кивает, не колеблясь ни секунды. Чонгук помогает ему подняться, снимает с Кима верх, будто случайно касаясь пальцами обнаженной груди. Тэхен низко опускает голову, наблюдает, как пальцы мужчины неторопливо распутывают завязки на ночных штанах Тэхена. Чонгук не торопится, его действия спокойны, и дыхание не ускорилось. Он словно по-настоящему наслаждается каждым моментом, не хочет упускать даже те, что являются лишь проводниками к следующим, более ценным и ярким. Оставшись совершенно обнаженным, кожей ощущая теплое дыхание альфы за спиной, Тэхен благодарен Чонгуку, что тот не стал пытаться смотреть ему сейчас в глаза. Быть нагим равнозначно быть беззащитным. — Тебе будет удобнее, если ты ляжешь на живот. Согни ноги в коленях и подтяни ближе к себе, чтобы мы случайно не потревожили твою ножку. И да, Тэхен… — на этом моменте Чонгук все же хрипит. — Твое тело… Оно бесподобно, человечек. Тэхену ничего не остается, кроме как глуповато кивнуть и лечь. Подтянув колени к груди, он осознает, насколько же развратную и открытую позу попросил его принять Чонгук. Попа Тэхена теперь находится на самом краю кровати, и кожа вокруг его потайных местечек натянута, раскрывая девственное нутро как никогда. — Мы собираемся заняться этим прямо сейчас, да? — Тэхен нервно комкает одеяло в ладонях. — Человечек, мне даже отсюда видно, как ты сжимаешься от этой перспективы, — усмехается Чонгук с другого конца комнаты. — Нет, сегодня мы с тобой займемся кое-чем более приятным. Тэхен не видит Чонгука, но слышит приближающиеся шаги. Кажется, альфа подходит к самой кровати и останавливается, не издает больше ни звука. — Ты… Ты смотришь прямо туда? — догадывается Ким. — Смотрю. Не могу никак наглядеться. Очаровательный цвет, человечек. Здесь ты выглядишь таким сладким. Тэхен не успевает возмутиться, как Чонгук наклоняется, руками раздвигает половинки в стороны еще больше и мокро мажет между ними языком. Упругий, горячий язык касается мгновенно сжавшегося отверстия, поднимается выше, а после, проходясь по дырочке, замирает около чувствительного шовчика мошонки. Тэхена выгибает дугой, ломает во внезапном громком крике. Тело подается вперед, но Чонгук вовремя хватает бедра, удерживая омегу на месте. — Все хорошо, человечек. Все нормально. — Там… там твой язык?! Нет, языком там точно нель… Тэхен недоговаривает, хныкая от удовольствия, когда Чонгук губами трется о намокшую дырочку, по кругу обводит ее кончиком языка, в завершении громко целуя. — Только так и нужно, человечек, — довольно хмыкает Чон. — Своих самок нужно вылизывать. Так прелестно реагируешь на ласки. Тэхен неконтролируемо сжимается и тут же расслабляется, стоит языку альфы пройтись рядом с чувствительными местами. Каждое прикосновение отдает теплой волной глубоко в невинном нутре, проходится пульсацией по твердому члену. Тэхена трясет от откровенной ласки, и только руки Чонгука помогают ему оставаться на месте. — Вот об этом я думал. Постоянно хотел тебя вылизать, — урчит Чон. — Обязательно усажу тебя на свое лицо, человечек. Сделаю это в твою течку, чтобы не пропала ни одна капля твоих сладких соков. Черт, такой узкий, даже для языка. Тэхен задушено скулит, пока Чонгук проталкивает язык прямо в нутро, несведущее удовольствия. Кончик языка альфы давит то на одну стенку, то на другую, а губы стискиваются вокруг пульсирующей дырочки. Чонгук прекрасно замечает, как сжимается на его губах омега, как сходит с ума, не знавши до этого касаний и ласк. Тэхена трясет всего лишь от языка, что едва достает до нежных стенок, от губ, что целуют края прелестной дырочки. Чонгук знал, что сведет этим свою самку с ума. Что же будет с Тэхеном, когда они займутся настоящим сексом? Не отрывая лица от прекрасной омежьей попы, свободной рукой Чон нежно массирует напрягшиеся яички, оттягивает назад чудный возбужденный член, чтобы провести большим пальцем по головке. Тэхен всхлипывает на каждом толчке языка внутрь, бормочет что-то на своем, познавшем удовольствие, и беспрерывно натягивает краешки одеяла очаровательными напряженными пальчиками. Попой омега теперь тычется назад, делает это так стеснительно, стыдливо, но кто же такой Чонгук, чтобы винить нуждающуюся в ласке самку? Приподняв в руках мягкий омежий зад, Чонгук буквально опускает его себе на лицо, жадно вжимаясь ртом. Губами давит на дырочку, чуть раскрывая, языком напирает, постепенно подготавливая невинную крошечную самку к будущему соитию. Чонгук буквально пожирает губами девственное отверстие, совершенно бесцеремонно присасывается к нему, сжимает, втягивая чуть внутрь, и Тэхен громко визжит, упираясь ложбинкой ягодиц в нос мужчины. По подбородку альфы стекает слюна, настолько мокро и развязно мужчина вылизывает Тэхена, по губам размазана смесь его слюны и слабо пахнущей, ненасыщенной омежьей смазки. Тэхен потек. Тэхен потек, пока его вылизывали. Чонгук довольно хмыкает, глубже толкается языком, хаотично двигает им внутри, собирая с горячих омежьих стенок редкие капли смазки. Хочется войти в Тэхена глубже, заласкать его всего глубоко внутри, дотянуться до простаты и чувствительной матки. Чонгук догадывается, как будет скулить его самка, растягиваемая пальцами. Возможно, она даже заплачет, когда Чонгук будет медленно насаживать ее на свой член. И то будут слезы исключительного удовольствия. — Чонгук, так приятно, Чонгук. Очень-очень хорошо, Чонгук. Это так… ах, — стонет Тэхен, упираясь лбом в кровать, когда альфа, мыча, целует сжимающуюся дырочку. Заметив напрягшиеся бедра, покрасневшую головку члена и натянувшийся на яичках шовчик, Чонгук заменяет поцелуи на резкие движения языка, имитирует им толчки члена, то погружаясь как можно глубже в мокрое нутро, то выходя наружу и обводя пульсирующую от приближающегося оргазма дырочку. Тэхен скулит в такт толчкам Чонгука, а его маленький член дрожит в руке Чона, мокро капая на пальцы. — О… о… ой! — пищит омега в одеяло, бедра его напрягаются, колени приподнимаются на постели, а из возбужденного члена выплескивается полупрозрачное семя. Тело человека стремительно обмякает, выжатое оргазмом, глаза закрываются, а колотящееся сердце медленно успокаивается. Чонгук опирается локтями о постель, нависает над обессиленным омегой со спины. — Ой? — Чона пробирает смешок. — Моя любимая самка не ожидала, что кончит так быстро? Обычно вылизывают в качестве прелюдии, человечек, — утыкается в шею Тэхену альфа. — После этого омегу еще долго-долго любят совершенно разными способами: пальцами, членом, узлом. Как же мне любить тебя ночи напролет, если один только язык лишает тебя сил? — Все в порядке… — бормочет Тэхен. — Мы можем еще… Обвивая шею Кима рукой, Чонгук любовно прижимается к опухшим распахнутым губам человечка.***
Тэхен просыпается от бегущего по плечам холодка. Сонно поеживаясь, омега приподнимается на постели и тут же ныряет обратно с головой, стоит прохладному воздуху коснуться обнаженной кожи груди. Быстро придя в себя, Тэхен обнаруживает, что лежит в постели совершенно нагим, а рука Чонгука, крепко сжимающая омегу даже во сне, по-хозяйски лежит на его бедре и ягодицах. Воспоминания о вчерашнем вечере при свечах возвращаются стремительно. Тэхен ничего не видел, кроме очертаний двигающихся теней на стене, но ощущений сзади хватило с лихвой, чтобы выстроить в голове картинку. Какой ужас! Чонгук едва не сожрал его вчера! Суетясь, Тэхен пытается выпутаться из одеял и цепких рук Чонгука, чтобы поскорее найти одежду, хотя бы низ, брошенный мужчиной в неизвестном направлении. — Для того, кто вчера обессилел от первого оргазма, ты слишком бодр, — бормочет проснувшийся Чонгук и резко тянет омегу обратно на постель, обвивая плоский живот. — Но теперь я, кажется, знаю, как усмирять свою самку, да, человечек? Мне стоит вернуть твой очаровательный шустрый зад обратно на лицо? — Нет! — поспешно отвечает Тэхен и успокаивается в тот же миг. — Вчера… было достаточно. — Жаль. Мне хотелось бы видеть твое разморенное лаской личико постоянно. Чонгук смотрит на Тэхена слегка осоловелым от сна взглядом, а после одной рукой хватает за подбородок, тянет человека на себя, чтобы мокро и глубоко поцеловать. Тэхен охает от удивления в рот альфе, льнет ближе сам, раскрываясь и поддаваясь навстречу жадному языку. Чонгук рот омежий вылизывает, не упускает возможности пройтись кончиком по ровным зубам, в очередной раз умиляясь отсутствию острых клыков. Он уже убедился в том, что омега весь мягкий и внутри, и снаружи. Отпрянув, Чонгук довольно рассматривает поплывший вид Тэхена. Глаза омеги в поволоке легкого возбуждения, рот все еще приоткрыт в ожидании продолжения, а пальчики снова сжимают-разжимают кофту на груди альфы. Не удержавшись, Чонгук опять громко целует Тэхена, вжимаясь языком в язык. — Ты сейчас так сильно пахнешь мной, хотя я почти не метил тебя. — А ты будешь? — затаившись, поглядывает на него омега снизу вверх. — Как тогда… с шеей? — Разве я могу оставить любимого человечка без запаха его альфы? Но сейчас нам нужно позавтракать, раз ты отказал мне в трапезе твоей очаровательной попой. За эти дни Чонгук изменился. Нет-нет, он не перестал быть обходительным, все так же был ласков и аккуратен, не забывая каждую секунду показывать свою любовь Тэхену. Но вместе с этим проявлялась и его новая сторона, доселе неизвестная Тэхену. Омега сам позволил ей показаться, когда принял чувства Чонгука. То была сторона звериная, собственническая сторона волка рядом с его парой. И если в первые дни чувства и желания Тэхена были невинны и по-детски сказочны, то и Чонгук, прекрасно понимая неопытность и незнание самки, не переходил черту, чтобы не отпугнуть. Теперь же он показывает Тэхену совершенно новую сторону отношений, в которой омеге пока что остается быть только ведомым знающим альфой. Новая сторона Чонгука отнюдь не плохая, ведь заниматься чем-то подобным ему если и хотелось, то только с Чоном. Однако поспевать Тэхен за изголодавшимся мужчиной все еще не мог. — Может, мне лучше сесть на стул рядом с тобой? — неуверенно спрашивает Ким, сжимая вместе коленки. — Думаю, нет, человечек, — ластится головой по голым бедрам альфа. — Мне редко удается глядеть на тебя вот так снизу. Ты ведь такой крошечный. В хриплом, урчащем голосе Чонгука слышится некое таинство. Альфа однозначно что-то задумал, и его огни в глазах, вспыхивающие янтарем, а так же показывающиеся в улыбках клыки выдают его с головой. Тэхен, пусть и не боится звериных взглядов и клыков мужчины, ощущает себя жертвой перед умелым охотником. Тэхен чуть ведет бедрами, усаживаясь на обеденном столе поудобнее, и натягивает пониже кофту альфы, что едва закрывает его естество, по совпадению расположенное на уровне глаз Чона. Булочка с маслом, тем не менее, поедается с аппетитом. — Я так люблю наблюдать за тем, как ты ешь, — неожиданно признается Чонгук. — Почему? Что в этом такого? — раскрытый секрет приводит в смятение. — Каждый раз я думаю о том, что, благодаря этому кусочку, ты станешь здоровее и крепче. Может быть, однажды твой животик станет мягким и будет даже немного выпирать, — любовно мурлычет Чон. — Мне нравится думать о том, что ты будешь здоров и в отличном самочувствии. Для меня это главное. Всем альфам нужно, чтобы их самка была сытой и здоровой. — До конца здоровым я не буду никогда… — Будешь. Мы вылечим твою ножку, — с этими словами Чонгук невесомо целует покрытую шрамами лодыжку. — Но потом я все равно буду носить тебя на руках. Тэхен застывает, так и не доев краюшку хлеба, внимательно-внимательно смотрит на Чонгука и вздыхает, чувствуя, как мокнут уголки глаз. — Спасибо тебе, Чонгук. Спасибо большое, что появился в моей жизни и… несмотря на все, не бросил. Я… я такой счастливый сейчас только благодаря тебе. Я очень… очень сильно люблю тебя, Чонгук. Прости, если за эти дни успел вместо радости принести… — Не успел, человечек, не успел, — не дает договорить альфа. — Ты моя главная ценность, мой новый смысл существования. Ты мой человечек, Тэхен. Ближе и роднее уже никого не будет. Даже не пытаясь справиться с трепещущим птичкой сердцем, Тэхен, осторожно кладя хлеб на стол, наклоняется к Чонгуку за неизвестно каким по счету поцелуем. Альфе приходится приподняться в ответ, придержать человечка за талию и поясницу. — Почему твои клыки стали такими? — решается задать вопрос Тэхен после того, как Чонгук позволил его языку коснуться зубов оборотня. — Прости, человечек, — виновато клонит голову Чон. — Теперь уже даже мой волк сходит рядом с тобой с ума. Мне немного сложно контролировать свои инстинкты, когда я рядом с тобой. Но я клянусь, что не причиню тебе вреда. — Твой волк хочет меня съесть что ли? — с легкой опаской шутит Тэхен. — Вовсе нет. Максимум облизать с головы до пят, ибо этого хочу я. У нас с ним одинаковые желания, ведь волк — внутреннее продолжение меня. Но у альф есть инстинкты, которые просыпаются рядом с их омегами. Например, желание вылизать там, — вспоминает Чон, — это то, что всегда принесет самке удовольствие. Еще волк требует метить свою пару. Феромон будет ощущаться сильнее и дольше, если останется в крови, а попасть туда он может только через клыки… — То есть… когда вы занимаетесь этим, вы кусаете омег? — с нотками испуга спрашивает Тэхен. — А это обязательно? — Нет. Нет-нет-нет, человечек! — торопливо заверяет его мужчина. — Я ни за что и никогда не причиню тебе боль, слышишь меня? Даже если ты сам согласишься, я не допущу этого! Твое тело отличается от тел оборотней, и я это понимаю! Мы ни за что не будем заниматься чем-то настолько опасным, слышишь меня? — касается подбородка Кима, ища зрительного контакта. — Но для тебя это означает ненастоящее удовольствие, разве нет? — Я ведь могу метить твою кожу каждый день, — уверяет Чонгук. — Никакой разницы не будет, просто мне придется делать это чаще. Например, сейчас? Думаешь, я не заметил, что ты так отчаянно пытаешься скрыть под рубахой? Тэхен мгновенно кладет руки на пах, прикрываясь, но Чонгук успевает приподнять край рубашонки быстрее. Голодному взору альфы предстает давно напряженный и помокревший аккуратный член. — Я боялся, что могу чересчур давить на тебя и торопить события, особенно после слов Чимина. Но, выходит, в моем очаровательном человечке есть капля развращенности, раз он так быстро возбуждается от обычных поцелуев? Тэхен запрокидывает голову вверх, лишь бы не видеть лицо Чонгука в непозволительной близости от собственного паха, морщится, чувствительной головкой ощущая дыхание мужчины. — Тебе смешно, да? — бурчит Ким. — С чего ты взял? — Чимин сказал, что он выглядит забавно. — Все части твоего тела прелестны, — возражает Чонгук. — И я не совру, если скажу, что твои маленькие особенности приходятся мне по вкусу. Я далеко не силен во врачевании, но слышал, что большие размеры необходимы, чтобы доставлять удовольствие, а маленькие — чтобы получать. И прямо сейчас я собираюсь заняться тем, что не противоречит одновременно двум правилам. Тэхен не успевает слова вымолвить, даже предположить, о какой ласке пойдет речь, как пальцы Чонгука упираются в паховые складочки омеги, а губы примыкают к порозовевшей от возбуждения головке. Глаза омеги раскрываются, рот в немом удивлении растягивается, когда альфа погружает омежий член в теплый рот. Безумно чувствительная головка утыкается прямо в нёбо Чона, и Тэхен, беззвучно ахнув, вздрагивает от прошедшейся по ногам судороги. Чонгук опускает руки на таз, притягивает омегу ближе, носом утыкаясь в гладкую, бархатную кожу паха, языком упирается прямо в отверстие уретры, вызывая у не знавшего подобной ласки Тэхена искры в глазах. — О, боже мой, — плаксиво хнычет омега, стоит Чонгуку втянуть щеки и сжаться вокруг маленького члена. — Я умру, прямо сейчас умру, это слишком хорошо! Чонгуку не стоит никаких усилий вбирать весь омежий член в рот, он даже не дотягивается до горла, полностью оставаясь в полости. Языком мужчине легко обводить по кругу тонкий ствол, ласкать головку и ощущать, как каждое его действие отзывается дрожью по телу Тэхена. Подобная нежность была редкой даже среди порядочных альф: исконно считалось, что омеги получают ласку сзади, а альфы спереди. Однако Чонгук не видел ничего постыдного в том, чтобы удовлетворять своего мальчика со всех сторон. — Подожди… что, если я вдруг… прямо тебе в рот? — краем сознания пытается мыслить Тэхен, в то время как Чонгук выпускает орган изо рта, чтобы тут же с хлюпаньем и причмокиванием вобрать внутрь. Сходя с ума от ощущений, Тэхен изгибается во все стороны, мотает головой, сжимает кулаки и то разводит, то сводит ноги, не зная, куда их деть. Омега откидывается назад, спиной падает на стол, закрывая лицо руками. — На плечи, — указывает Чонгук, — положи ноги мне на плечи, человечек, — и сам укладывает, отвлекаясь лишь на миг. Тэхен хнычет, стыдливо скулит, пока альфа мокро сосет его вот-вот готовый излиться член, прогибается в пояснице, когда Чонгук намеренно лижет головку, что бесконечно капает смазкой и предэякулятом ему на язык. Тепло и влажно, во рту Чонгука так хорошо, что плохо одновременно, ибо ласки слишком много. Омега не знает, куда себя деть, по сторонам раскидывает руки, пытаясь в какофонии удовольствия и пошлых звуков, издаваемых Чонгуком, найти себе опору. Его зажмуренные глазки совершенно не видят неотрывного взгляда Чона на себе. Чонгуку нравится наблюдать за разрушенным человечком над собой. Его крошечный, такой чувствительный член остро реагирует на каждую ласку — плачет терпкими каплями смазки от прикосновений к уздечке и надавливанию на головку. Чонгук без усердий сглатывает, сдавливая ртом узкую длину, желает заглотить глубже, чтобы показать Тэхену сдавливающие ощущения теплого горла, но член омеги слишком короток, чтобы до него достать. Тэхен взвизгивает, приподнимается, ощутив давящую теплоту вокруг органа, пытается сначала уйти от чрезмерной стимуляции, но после, резво притянутый альфой обратно, сам же пальцы вплетает в волосы Чонгука, притягивая лицо мужчины к своему паху. Волны удовольствия и растущего напряжения в животе заставляют его мелко толкаться в рот Чонгуку, на что Чон издает довольный согласный стон, хвалящий свою пару. Тэхен так голоден до удовольствий, так жаден, что в нем нет совершенно никакой выдержки. Он скулит, хнычет, тянет Чонгука за волосы во все стороны в погоне за приближающимся оргазмом, и альфа это только поощряет, обсасывает пропитавшийся смазкой член, словно сладкую конфету, давит Тэхену на поясницу, не давая соскочить в последний момент, когда будет казаться, что удовольствие достигает невыносимого пика. Тэхен кончает мелко, рвано, на каждом движении члена дергая бедрами, а Чонгук упирается носом ему в лобок, дышит шумно, до последнего не выпуская омегу из влажного рта, проглатывая все сладкие капли, что он ему дарит. Чонгук пальцами сдавливает и чуть оттягивает только-только намечающуюся мякоть на омежьих бедрах, мнет и тискает свою омегу за бедра, чуть оттопырившийся от угла наклона живот, сжавшуюся попу. Тэхен, совсем недавно излившись, теряется в ощущениях, ложится на спину Чонгука, не давая ему отстраниться, и альфа несколько раз проводит по еще сочащейся головке языком, сжимает щеки вокруг медленно обмякающей длины, прекрасно осознавая, что гиперстимулирует омегу. Плаксивое мычание Кима тому доказательство. Вместе с пропахшим ненавязчивым феромоном семенем из Тэхена снова выходят все силы. Отстранившись, Чонгук снимает омегу со стола, укладывая у себя на коленях, и Тэхен льнет к нему сам, головой устраивается прямо около запаховой железы, губами слабо ведет, оставляя дорожку поцелуев. Оказывается, его самка становится такой нежной и нуждающейся во внимании после финала. — Кажется, догадка о размерах подтвердилась, да? Не успев договорить, Чонгук в легком замешательстве сталкивается с раскрасневшимися, искусанными губами Тэхена. Неужели его самка решила заткнуть альфу таким неожиданным способом? Улыбнувшись в поцелуй, Чонгук послушно растягивает губы, повинуясь требовательному прикосновению.***
Последствия утихшей через неделю бури волки, кажется, будут разгребать всю зиму. Стоя в совершенно пустом и зловеще тихом лесу, Хосок наблюдал вокруг одни лишь сугробы до колена да легкий гул хвойных крон где-то далеко-далеко в небе. Уставшие от постоянно мельтешащего между ними ветра, даже деревья сегодня стояли спокойно, качались из стороны в сторону едва заметно, чтобы размять свои постоянно затекающие стволы. Снег был кристально чистым: ни следов, ни опавших веток, ни шишек, ни коры, которой так легко было приманивать зайцев. Все слабые и умирающие частички леса упали в первые дни и давно уже были погребены под снегом, что полностью сойдет, если повезет, к концу апреля. Хосок, слепясь от белизны вокруг, лишь интуитивно угадывал изменения в пейзаже и слишком крупные пустоты, изредка выскакивающие между ровного ряда голых стволов — большинство опавших деревьев тоже улеглись под снег, затаились до самого лета. Они еще успеют поломать ноги далеко не одной невнимательной косуле, а может и кому-то из их стаи. Но косули, кабаны, зайцы да жирные пташки хоть были и невнимательными, однако, спасение им, трусливыми, а потому в первый день бури не спешили вылезать из своих норок. Принюхиваясь, Хосок мог учуять разве что расслабившихся мелких грызунов, спокойно бродящих под снежными покрывалами. У такой мелкоты сейчас была и постоянная крыша над головой, и преимущество над голодными, пускай и грациозными, но тяжелыми лисами и куницами. В нынешнюю зиму Хосок этим хищникам может разве что посочувствовать — доля их голодная и тяжелая. Гробовая тишина в лесу альфу раздражала: утомившись в четырех стенах, стоило закрученным вихрям лишь опуститься пониже, как Хосок метнулся прочь из дому только чтобы порезвиться, погоняться за кем-то, поохотиться. Одиночная охота в последние годы стала для него скорее развлечением и тренировкой, нежели источником пропитания. Пусть силой альфа не обладал, зато мог похвастаться ловкостью и реакцией, что помогала ему ловить даже крошечных полевых мышей. Такую добычу Чон, обычно смеясь, нес своему усатому дяде кузнецу, а тот в последние годы уже по-настоящему кричал на него, говоря, что не знает, куда эти крошечные шкурки девать. — Ты уже всех деревенских волчат варежками на ближайшие года три обеспечил! Хватит мне носить эти мясные мешочки! Отдавай Чимину, пусть он ищет им применение! А Хосок продолжал носить, словно хитрый, совсем недавно одомашненный кот. Никак не мог он перестать смеяться от торчащих в разные стороны и ходящих ходуном длинных усов дяди. Сегодняшнюю же охоту Хосок намеревается провести на зайцев. Крольчатину любил поесть и сам альфа, и выманить этих жирных, изголодавшихся трусов должно было быть куда проще, чем осторожных лисиц да озлобленных кабанов. Зайцы на снегу были совсем незаметными, прыткими, а еще ужасно больно бодались своими задними лапами — Хосоку однажды так по мокрому волчьему носу прилетело, что он запахи еще неделю плохо различал. Но в этом сопротивлении и излишней мороке и была прелесть — альфа безумно любил выдумывать себе препятствия и проблемы и так же потом мучаться, пытаясь их преодолеть. То был его принцип и личный подход, благодаря которому он многого добился как охотник. Что волчьи, что человеческие следы на идеально отполированном покрывале будут слишком заметны. Ни один заяц, даже самый глупый и отчаявшийся, не выйдет на трапезу, ибо сразу же обнаружит по пути Хосока, где тот затаился. Раздумывая, как ему лучше поступить, альфа нежданно-негаданно вспоминает их заклятых врагов, которых не желал бы видеть пускай до конца жизни. Хоть стая Дана и была им не союзниками, кто мешает перенимать их опыт и учиться? Передвигаться по деревьям Хосок раньше не пробовал, но, раз затаиться тогда на елках смогли даже те тюфяки, чем Чон хуже? Потянувшись, присев на корточки и растерев колени, Хосок хищно скалится в предвкушении охоты и, вытянув из затекших кончиков пальцев когти, в два счета забирается на толстую иссохшуюся сосновую ветку. Вышагивая по-животному, альфа с грацией кошки перепрыгивает на соседнее дерево, отмечая удобство такого рода передвижения по лесу. Буквально через четверть часа Хосок находит свою первую вероятную добычу. Устроившись на самой ближней к земле ветви, оборотень с охотничьим азартом наблюдает за жадно грызущим ствол зайцем. Мелкий зверек вмиг замирает, ведет с подозрением носом, дергая усами, оглядывается по сторонам, готовый вот-вот дать деру. Чувствует, что кто-то позарился на его оббитую мягким мехом тушку, инстинктивно понимает, что за ним наблюдают, вот только голову задрать не додумывается, привыкший, что нападают обычно с земли. Глаза Хосока наливаются янтарем в предвкушении, рвущийся на волю волк и чувство превосходства над глупым зверем слегка кружат голову. У Чона вылезают наружу клыки, с них капает густая, пропитанная феромоном слюна. Охотничья кровь хищника слишком сильна, чтобы ей противостоять. Готовящийся к прыжку, уже ощущающий вкус горячей крови во рту, Хосок не обращает внимания на тихий треск чуть выше себя, отмахивается, принимая за жирную испугавшуюся птицу. В тот момент, когда его ноги отталкиваются от сухой древесины, на спину и шею внезапно опускается нечто тяжелое, камнем валит его вниз, а не вперед. Снег смягчает грузное падение и отрезвляет холодным прикосновением к горячей коже. Хосок пытается извернуться, рычит, изгибаясь и ловко поднимая нижнюю часть туловища, но тяжелый прыжок прямо на ноги заставляет его зарычать от боли и хруста костей. Некто третий спереди вдавливает лицо в снег, перекрывая кислород, а четвертый заламывает руки в локтях до несдержанного скулежа. Последнее, что удается запомнить Хосоку в быстро настигающей его темноте — это тяжелый удар по затылку. Следующим воспоминанием после провала становится холод, дикий холод, от которого он судорожно вскрикивает и распахивает глаза. Ледяные капли воды вперемешку с мокрым снегом стекают с его кончиков волос и подбородка на голую грудь и плечи. — С добрым утром, наша дорогая пташка, — напеваючи звучит над его ухом. Хосок дергает головой, мутным взглядом ищет говорящего, но ничего, кроме расплывчатых силуэтов, так и не видит. — Летал все да скакал по лесу, наши тебя еле-еле поймать смогли, прыткого такого, — растягивая гласные, продолжает голос. — Но даже тебя сумели выследить, самую шуструю и скрытную ищейку стаи. Что же теперь будет делать Намджун без своего дорогого помощника. Услышав это имя, Хосок замирает, медленно осознавая, где находится. Смутно знакомый голос всплывает в памяти, и хотя альфа все еще не может различить силуэта перед собой, он уже понимает, кто его сюда притащил. — Жмуришь глазки как волчонок новорожденный, — улыбается Чонхен. — Боюсь, ты уже вряд ли сможешь когда-либо посмотреть на меня. Тебя сильно ударили по голове, лишив зрения. Потребуется время, чтобы залечить раны, а его у тебя не будет. Чонхен снова окатывает его ведром ледяной воды, и Хосока выгибает от сковавшей тело судороги. Мышцы руки и ног, привязанные к, кажется, столбу, скручивает от разницы температур, а поток ветра заставляет альфу жалко задрожать. Тело, тем не менее, горело огнем. — Уже заметил? — хмыкает Чонхен, откидывая ведро на землю. — У оборотней есть прекрасная способность, механизм, созданный для выживания. Повышенная температура тела быстро избавляет нас от всякой заразы и ускоряет процесс выздоровления. А в особенно холодные и дикие времена она не позволяет волку замерзнуть насмерть в снежную метельную ночь. Вот только… — по голосу Хосок слышит, как Чонхен злорадно улыбается, — если без конца охлаждать тело, то оно будет продолжать поднимать температуру, пока его хозяин не сгорит заживо. Ты ведь уже ощущаешь этот разрушающий жар, да, Хосок? Он не даст твоей регенерации залечить раны, ослепит тебя, а после лишит всякой возможности двигаться, ибо при таком горячем теле твои мышцы просто сварятся! Новая порция воды попадает на лицо и торс, Хосок отзывается лишь тихим шипением сквозь зубы, и самому альфе кажется, что это звук испарения ледяной воды с его горящей кожи. — Молчишь? Неужели даже не начнешь опять мне плакаться и умолять, просить взять тебя в стаю, клясться в верности моему брату? До конца дурил нас, шут, — мерзко выплевывает мужчина. — А ты знаешь, я правда до последнего верил. Будь Дан не таким принципиальным, тебя бы приняли в стаю, и черт тебя знает, какой грязи ты бы тут намутил. Однако Дан не любит таких выскочек, как ты. Все же он считает, что кровь важнее собственных амбиций. И каждый волк должен до последнего оставаться верен своему вожаку, даже если тот приказывает расстаться с жизнью, убить отца и родного сына… Лучше бы ты оказался предателем, Хосок. Тогда Намджун и Чонгук расправились с тобой куда быстрее, чем это сделает сейчас Дан. Разъяренный Хосок бросается из последних сил грудью вперед, безвольно повисая на своих путах. Конечности не слушаются, а голова раскалывается и плывет, как в лихорадку. Неужели он действительно умирает? Зажмурившись, спокойно ведя про себя счет, Хосок дышит, силясь хоть как-то замедлить только растущее сердцебиение. Шансов выбраться отсюда живым у него действительно нет: даже если сумеет выпутаться, чудом уйти от Чонхена, то погоню и столкновение с другими охотниками он точно не переживет. В таком состоянии Хосок уже не жилец, его сможет разорвать любой омега. Как, каким образом они до него добрались? Или причины нет, а всему виной необъятная жажда крови Дана и желание убивать? Может, изначально все так и должно было для него закончиться? — Правду показало время, — кажется, один из вопросов Чон пробормотал вслух. — Я сам пребывал в сомнениях и не мог точно ответить Дану, серьезен ли ты в своих намерениях. Но я знал, кто обязательно докопается до правды. Мой сынок, особенно когда дело касается его новоиспеченной самки, — кривится на этом слове Чонхен, — достаточно принципиален и вспыльчив. Он сам должен был показать нам истину своими действиями. Рассказав ему ваши планы на этого человека, я ожидал, что Чонгук должен самостоятельно разорвать тебе горло. Раз этого не произошло, и ты стоишь сейчас передо мной живой и невредимый, — альфа усмехается, — ну почти, я имею в виду, то, выходит, ваш план был полной чушью. Но вы с Намджуном далеко зашли, хвалю. Не рассказывали Чонгуку ничего до последней минуты. Даже сейчас я не могу точно знать, собирался ли Ким убить этого человека. Впрочем, для тебя это уже не так и важно. Чонхен замолкает, когда к нему подходит посторонний. Хосок, морщась и щурясь, пытается узнать второго хотя бы по запаху, но и это у альфы не выходит. — Я свою часть сделки выполнил, — произносит Чонхен, — нашел и притащил его сюда. Теперь я могу идти? — Нет, — в глубоком хриплом голосе легко узнается Дан. — Ты останешься и будешь смотреть. Первый оглушительный удар прямо в лицо Хосок чувствует в полной мере. Внутри головы раздается раскатистый хруст хрящей смятого носа, а горло и губы заливает кровью. Второй удар приходит в челюсть, и больше Хосок уже не может говорить ни слова, только болезненно мычать. Удары и давление когтей настолько сильны, что от каждого его голову отбрасывает назад, затылком прибивая к балке, однако новая боль все отдаленнее и слабее — Чон медленно теряет сознание. Из последних сил альфа пытается держать дыхание, только бы не захлебнуться в собственной крови, цепляется за остатки жизни как может, уже не понимая, для чего это. Дан мог бы сломать ему позвоночник и одним движением свернуть шею, но упорно бьет по лицу, превращая кости черепа в кровавое месиво. Хосоку кажется, что с него живьем сдирают кожу. Он даже уже не кричит, не мычит, не издает ни звука, болтаясь и мотая головой при новых ударах, словно тряпичная кукла. Не видя ничего от мутных кровавых потоков на лице, Хосок лишь ощущает, как его голову резко задирают вверх за сломанную челюсть, насильно оттягивают ее вниз, словно отрывая. Хосок визжит и скулит побитой собакой только единожды, когда Дан, двумя пальцами хватаясь за выступающий верхний клык, безжалостно тянет на себя, вырывая зуб вместе с каналом феромонов. Адская, смертельно пульсирующая внутри челюсти боль потоками поднимается аж до глаз, каленым железом опускается в шею к запаховым жилам, где берут свое начало истоки феромоновых каналов. Голова безвольно опадает, а из образовавшихся отверстий в десне тонкими струями льется кислый феромон оборотня. От разрывающей боли Хосок теряет сознание. Дан вытирает с рук кислотные капли, что даже вне тела альфы прожигают вражескую кожу, кидает вниз четыре клыка, отскакивающих от каменного пола в угол комнаты. — Подберешь, — бросает он стоящему в стороне Чонхену. — А его в яму. — Он ведь уже, скорее всего, не жилец, — осторожно тянет мужчина. — Вот-вот испустит дух либо от болевого шока, либо от лихорадки. — Я сказал: его в яму, — чеканя каждое слово, Дан смотрит на брата киноварными глазами, в которых все еще плещется жажда боли. Чонхен согласно кивает, начиная отвязывать обмякшего Хосока от столба.
