И в морозном лесу я навеки останусь

В идиллии ночная тьма — рассвет, а день — закат, проносятся быстрее ветра. И скоротечность эту любимым нужно понимать. С Чонгуком рядом дни летят, но каждый момент остается в памяти навсегда. Обнажив свою душу, вместо страха отыскал в ней блаженство. Тайны и интриги не защищали, а отравляли его сердце. Чонгук все это принял и развеял. Укрытые покровом бури, оба видели лишь любимое лицо перед собой, позабыли о существовании мира вокруг. И даже когда вьюга стихла, утомилась кружить меж гор и лесов, влюбленных волновали лишь губы друг друга. Тэхен с Чонгуком были будто охвачены диким голодом. И голод этот утоляла вовсе не пища, а ласки. Они очень много целовались, часами не отрывались друг от друга. Губы, пальцы, язык Чонгука ночами напролет гуляли по еще неизведанным изгибам омежьего тела, искали, где нежное касание вызовет бурную реакцию. Тэхен выгибался под альфой, стонал и все время просил больше нежности, больше внимания. Каждое утро Чонгук будил омегу жадными мазками языка и мокрыми поцелуями в тех местах, где Тэхен был слаще всего. Мужчина вылизывал, выцеловывал, иногда даже прикусывал и непременно заканчивал ублажения минетом, от которого Тэхена натурально трясло и бросало в истерику. В одну из ночей Тэхен настоял на совместной ласке. Тесно прижимаясь обнаженными распаренными после купания телами, в горячих руках сжимали два органа, чтобы обоим было приятно. У Тэхена глаза стыдливо горели при первом взгляде на возбужденное естество альфы. Никогда ничего подобного не видел, а потому не мог оторвать глаз. Прикусывая краешек губы, Ким аккуратно водил ладонью по толстому напряженному стволу, сжимал его, гладил багровую головку и с замиранием дыхания ощупывал тяжелые яйца. Чонгук изучение своего тела терпеливо позволял, с интересом ловя забавные выражения лица омеги. Альфа не мог не подметить промелькнувшего в глазах желания и резко сжавшихся коленей, когда Тэхен обхватил член впервые и ладонью прочувствовал его толщину и крепость. Впоследствии у Чонгука остались мокрые разводы от губ и слюны на плечах: Тэхен потеряно скулил около его шеи, вздрагивал на каждом вздохе альфы, сжимающего в кулаке оба члена. Ким напрягался, стискивал зубы, мыча и едва справляясь с удовольствием, а в самом конце хныкал, постоянно спрашивая у Чонгука, скоро ли он изольется. — Не хочу один, — сипел омега, надрывно вздыхая. — Хочу получить удовольствие вместе с тобой. Я подожду. Я не буду… Чонгуку было достаточно всего лишь сжать чувствительные яички в свободной руке, чтобы Тэхен забился птичкой в его объятьях, закричал, обильно изливаясь в кулак и на член мужчины. Чонгук давно усвоил, что его самка совершенно не контролирует свое тело во время оргазма — Тэхена постоянно нужно придерживать за спину или бедра, чтобы тот не упал и не поранил себя. Обессиленного Тэхена пришлось выпустить из рук, и после омега сонно, но неотрывно следил за быстрыми движениями рук и отрывистым дыханием Чона. Ждал и хотел увидеть, как его мужчина получает удовольствие. Чонгук кончал отрывисто, буквально выжимая густое семя из потемневшей головки, собирал сгустки белесой спермы кулаком, а после слегка сжимал запульсировавший узел, вздрагивая от удовольствия. Набухнуть вне матки самки тот никак не мог, но ныть и болеть запросто. Особое внимание Чонгук всегда уделял лодыжкам Тэхена. Пытаясь избавиться от комплексов человечка, Чон каждый день выцеловывал израненную ступню, а в моменты их близости любил нежно сжимать пяточку, невесомо оглаживая кончиком пальца. Тэхен подобной ласки безумно стеснялся, старался всегда скрывать свои шрамы и неровности тела, но в моменты оргазма уследить никогда не мог, что и давало Чонгуку простор для действий. И именно поведение Чонгука в последние дни, его нерешительность в самый ответственный момент заставила Тэхена набраться смелости. — Давай займемся любовью, Чонгук. Глиняная кружка в руке мужчины так и не доходит до губ, остается висеть в воздухе неподалеку от стола. Медленно вдохнув, Чонгук ставит ее обратно на стол, корпусом поворачиваясь к Тэхену. — Мы занимаемся любовью каждый день, человечек, — улыбается мужчина. — У нас была близость, но далеко не та. Я хочу последнего, самого доверительного и… — от подобной откровенности невольно смущается, — приятного единения тел. — Ты ведь понимаешь, о чем говоришь? — уточняет Чонгук. — Конечно. Я давно об этом думаю, — видя выжидающий взгляд Чона, Тэхен коротко вздыхает, тихо сглатывая от переживаний. — Мне нравится быть перед тобой обнаженным… — склоняет голову, лишь бы не смотреть в глаза. — Мне понравилось видеть тебя без одежды. И тот факт, что мы можем приносить удовольствие друг другу вместе… Это кажется мне особенно приятным. Я хочу почувствовать тебя еще ближе. Хочу довериться и сделать это с тобой. Я уже несколько дней воображаю себе картинки нашей близости. Хочу, чтобы этот момент существовал только для нас двоих. Мне хочется заняться с тобой любовью не из-за похоти или возбуждения! — оправдывается человек, хотя Чонгук и звука не издал. — Это странно, но когда я головой понимаю, что совершенно открыт и беззащитен, то чувствую необъяснимую радость, ведь я… Ведь я открыт только для тебя. И перед тобой быть беззащитным не страшно. Я знаю, что больно не будет. Внутри у меня нет сомнений. Ты всегда меня защитишь и спасешь. Чонгук судорожно выдыхает, поднимается и укрывает Тэхена в нежных объятиях, бережно сжимает волосы на затылке и целует омегу в висок. — Это было самое очаровательное и искреннее признание в любви, что мне довелось слышать, человечек. Я нисколько не сомневался в твоих чувствах до этого, но сегодня наконец увидел, что ты доверяешь мне. — Но… — растерянно хлопает глазами Тэхен, — я ведь всегда тебе доверял, Чонгук. — Да, — соглашается мужчина. — И каждый раз отнекивался от еды, потому что ждал, что я что-то потребую взамен. И переживал за меня, нисколько не заботясь о себе. — Я видел много ужасных вещей в своей жизни, Чонгук. Я не видел людей, которые могли жить хорошо и счастливо, — невольно отводит глаза в сторону. — И пользоваться добротой незнакомца и губить его этим… Я запретил себе тянуть тебя в могилу за собой, Чонгук. — Пусть меня кто-то попробует еще утянуть. Я сам вытащу тебя из любого капкана, человечек. Нет, не так. Я не позволю упасть тебе ни в один из них. В голод отдам свою пищу, в холод уступлю кровать. А если над тобой нависнет угроза, то укрою за своей спиной. — Пожалуйста, защищай меня и дальше, — льнет к теплой груди Тэхен, потираясь о нее щекой. — Вы говорите, что альфа должен защищать свою… — Свою самку. Это не просто обычай. Это нерушимое правило, которое мы усваиваем с рождения. Это наш инстинкт. 
 — Тогда я очень хочу быть твоей самкой. Только твоей. Что мне нужно сделать для этого? — Всего лишь дать дозволение мужчине на венчание, — склоняет голову Чон. — Самок не выбирают, человечек. Это они решают, кто станет их мужчиной. Венчание летом, когда озерная гладь зацветет ковром водяных лилий. Я расскажу тебе после, когда придет время, — альфа внезапно подхватывает Тэхена под ягодицы, поднимая. — Извини, немного тяжело думать о чем-либо другом, когда твоя самка пришла, призналась тебе в любви и попросила взять ее. — И ты ведь возьмешь? — с нескрываемой надеждой заглядывает ему в глаза Тэхен, прижимаясь к широким плечам посильнее. — Возьму. Отлюблю так, что просить потом сил не останется, — хрипло отвечает Чонгук. — Ежели бы нагой ко мне пришел, покрыл бы тебя прямо здесь. Тэхен издает несвойственный человеку урчащий звук, горячо выдыхая прямо в чонгукову шею, в то время как руки альфы крепче сжимают омежий зад. Чонгук переносит их в спальню, мягко укладывает Тэхена на подушку, закрывая собой. Горячие губы мужчины тычутся в шею человека, водят по чувствительным, слегка припухшим от возбуждения запаховым железам. — Может, мне тогда стоит, — невнятно бормочет Тэхен, чуть отталкивая оборотня, — показать себя моему мужчине? — Чтобы мужчина увидел, какая красота ему досталась? — рокочет Чон. — Однозначно стоит, человечек. Позволишь рассмотреть каждый кусочек твоего очаровательного тела? — Это ведь не означает, что я хвастаюсь? — запоздало уточняет омега. — Почему нет? — выгибает бровь Чонгук, подаваясь назад. — Передо мной, своим партнером, ты волен делать все, что угодно. Можешь всецело подчиниться и отдаться мне, можешь управлять процессом сам. Если ты будешь умолять, я пойму и исполню любое твое пожелание. Если ты станешь мне приказывать, я снова подчинюсь, человечек. Можешь меня дразнить своей красотой, можешь хвастаться, ибо ты бесценен и драгоценен по факту своего рождения. Волки по большей части моногамны, — внезапно делится Чонгук, — и мы вот-вот пройдем точку, после которой мне уже будет невозможно от тебя отказаться. Хотя кому я вру… Ты давно уже стал моей судьбой и жизнью. Подобная фраза, эта привязанность и почти что мания должны пугать, но на деле же они вызывают в животе Тэхена один лишь трепет. Они друг для друга самые близкие. Не могут больше поодиночке. И перспектива прожить остаток своей жизни вместе нисколько не страшит — Тэхен мечтал о подобном все те долгие, тянущиеся годы одиночества и усталости. Им было уготовано судьбой встретить друг друга и одарить счастьем. Плавно переползая к краю кровати, Тэхен становится на ноги перед Чонгуком. Альфа располагается полулежа, снизу вверх рассматривает человека. Взгляд мужчины слегка прищуривается, темнеет, и даже от невнимательного Тэхена не ускользает то, как внезапно напряглось тело альфы. — Расскажи мне еще немного… — не спеша теребит верхние пуговки рубашонки омега, — как оборотни образуют пары. — Альфы чаще всего долгое время скрывают свои чувства к самке, — с придыханием наблюдает за пальцами омеги Чонгук. — Чтобы не казаться назойливыми и не обременять самку своими чувствами, мы стараемся ухаживать ненавязчиво. Например, — выдыхает Чон, стоит Тэхену расстегнуть первую пуговку и оголить очертания ключиц, — альфа может кормить и угощать свою будущую самку, оберегать от чужого внимания издалека. Самки даже не подозревают, какие скандалы и распри устраивают альфы между собой из-за них. — И как же понять, что ты кому-то симпатичен? — расстегивает вторую пуговицу Тэхен, полностью обнажая ключицы и впадинку между ними. — За альфу говорят не слова, а поступки. Он будет тебя провожать, на совместных обедах садиться рядом и звать на все праздники. Альфа и дня не упустит, чтобы увидеться с тобой и побеседовать хотя бы пару минут. Даже изнуренный работой, он обязательно найдет мгновение, чтобы посмотреть на тебя. — Выходит, можно понять чувства еще и по глазам? Влюбленный должен смотреть совсем иначе… — получив кивок, Тэхен все никак не унимается, кажется, совсем забывает, для чего они тут собрались. — А как же омеге выразить свою заинтересованность? — О, самочки донельзя восхитительные в своих попытках ухаживать, — улыбается Чонгук. — Они пытаются казаться незаметными, но чаще всего их сердца переполнены чувствами к альфе до краев. Мало кто из них находит в себе смелость признаться в любви в открытую, а ежели это все же происходит, альфа обязан хранить признание в строжайшем секрете, чтобы не опорочить и не смутить самку. Омегам легче всего признаваться в особый день. Для альф есть любовная охота, где они открыто делятся своими чувствами, прося самочку принять их дар. Омегам же дарован праздник Откупа. В День Откупа альфы до захода солнца могут похитить любую самку стаи и потребовать в качестве «платы» за освобождение поцелуй, прогулку или даже обнюхивание. За день до этого волчицы могут искать защиты у симпатичных им мужчин или, наоборот, невзначай намекать некоторым, чтобы их похитили. Рассказ Чонгука обрывается, стоит Тэхену потянуть рубашку за нижние края в попытке снять через голову. Омега невольно встает на цыпочки, и взгляд Чона цепляется за тонкие вытянувшиеся лодыжки, любовно осматривает их, подавляя в себе желание наброситься с щекочущими поцелуями. Кофта мягко оседает на полу, по оголенной коже бегут мурашки стеснения. Тэхен притупляет взгляд, кожей ощущая, как его изучают, рассматривают и смакуют, рефлекторно чуть выгибает спинку, показываясь оборотню, как того же сам хотел. — Человечек… — ноздри Чонгука растягиваются в глубоком вдохе, а мышцы на руках непроизвольно дергаются, стоит альфе сжать кулаки. — У тебя чудесные грудки. — Г-грудки?! — восклицает омега, которого подобным комплиментом явно застали врасплох. — Т-ты мне такого никогда не говорил, — в сомнениях отвечает он, рассматривая собственную едва выпирающую грудь. Что в ней может быть примечательного? Каких-то выделяющихся мышц у Тэхена не было, в отличие от Чонгука. Омега вслух никогда не признается, какое удовольствие получает, проводя пальцами по крепким грудным мышцам мужчины. Ким пытается скрывать свою тягу к определенным частям тела Чонгука, касается всегда осторожно, ненавязчиво, когда полностью уверен, что альфа ничего не заподозрит. Внутри, однако, уже некоторое время живет дикое желание сжать и пощупать грудь альфы в особо выпуклых местах. — А что мне мешает сказать об этом сейчас? — расслабленно улыбается Чон. — Разве не самое время одаривать тебя комплиментами, когда ты наконец решился показать себя своему мужчине? У тебя восхитительная талия и прелестный животик. Мне нравится, что теперь он слегка припухлый снизу от постоянной сытости. А когда я держу твою талию в руках, вижу прямо перед глазами ее хрупкость и утонченность, во мне дикий зверь просыпается. Осыпанный комплиментами и густо покрасневший, Тэхен глуповато угукает и медленно, пугливо тянется к поясу штанов, висящих на бедрах. Слова Чонгука словно отпечатки прикосновений — оставляют следы и заставляют тело реагировать. Тэхен очевидно падок на сладкие речи, раз всего несколько фраз заставляют все в паху напрячься. Скорое собственное возбуждение слегка смущает, кажется лишь признаком неопытности и излишней юношеской жадности. Медленно, давая себе время, чтобы отогнать неловкость, Тэхен приспускает край штанов, постепенно оголяя гладкую, теплую кожу паха. Между ног все зудит, ибо омега кожей ощущает, как альфа прожигает его взглядом там. Терпение, отсутствие спешки и излишняя расслабленность Чонгука — все это напускное. Внутри альфы прутья его клетки плавятся, вот-вот перед омегой реками к ногам стекут, заставив встретиться лицом к лицу со зверем. Стоит Тэхену оголить бедра и позволить штанам свободно упасть, как до его ушей доносится явный судорожный вздох. Последний элемент одежды больше не скрывает его тела, и человек выпрямляется, встает совершенно обнаженным перед полностью одетым оборотнем. Чонгук смотрит ему в глаза, не исследует взглядом тело, пока Тэхен не складывает руки в замок за спиной, словно давая дозволение. Голову омега склоняет к плечу, прикрывает глаза в ожидании. Омежий член давно напряжен, тянется к коже живота от одного лишь взгляда Чонгука. Чем больше Тэхен думает о своей наготе, о том, что ее видит Чонгук, его пара, его мужчина, тем сильнее все в паху натягивается, наливается цветом и мокреет. Ким искренне надеется, что волны приятной дрожи, пробегающие по его сжимающемуся нутру, не видны снаружи. Касаться себя, однако, совершенно не хочется. Зуд и пульсация по всей длине органа не дают ему дышать ровно, но трогать, сжимать и пытаться подарить себе ласку даже мысли не возникает. Зато постоянно думается о том, как это сделал бы Чонгук. Хочется, в конце концов, попросить, чтобы его залюбили. — Боже… — восхищенно шепчет Чонгук, — кажется, я до конца так и не понимал, насколько судьба была ко мне благосклонна. Подумать не мог, что встречу когда-нибудь столь прекрасное создание. Не способен был поверить, что посчитаю кого-то настолько восхитительным и любимым. — Неужели я настолько… настолько тебе подхожу? — смятение не дает даже думать о подобном. — Ты единственный, кто мне подходит, человечек, — меняется в голосе Чон. — В твоем сердце всегда была пустота, а меня же вырвали из чужого, оставив с вывернутыми наружу чувствами. Так пусть, соединившись, мы станем одним, станем правильным целым. У нас с тобой, человечек, шрамы в одинаковых местах. Тэхен сжимает губы, изо всех сил гоня прочь непрошеные слезы. Пожалуй, это то, чего действительно не хватало все это время: единения тел и душ. Медленно, как умеет, Тэхен шагает к Чонгуку, чтобы забраться к нему на колени и доверчиво прижаться. Скорее всего, прямо сейчас он ничуть не грациозен и вряд ли разжигает в чужом теле огонь. Наверняка, хромая и не перенося весь вес на больную ногу, он идет неуклюже. Тэхен неповоротлив в своем страхе подвернуть ногу, дернуться и снова ощущать ту острую, прошибающую боль. Но он такой и таким будет всегда. Нет смысла притворяться, играть чью-то роль и пытаться быть лучше перед любимым человеком. Он ведь любимому нужен именно такой: настоящий и поломанный. Это часть его тела, часть его жизни, и если любить, если дорожить, то этим тоже. И Чонгуку… Похоже, что Чонгуку нужен не только Тэхен, но и его раны. Руки мужчины тянутся к нему навстречу, приподнимают и страхуют, помогая усесться на бедра. Правая, грубоватая и теплая, водит по покрывшейся мурашками коже ляжек, сжимает, оттягивает, явно смакуя все прелести тела. Левая же касается задней поверхности шеи, тянет к себе, заставляя пригнуться, чтобы достать до губ Чонгука. Тэхен не знает, на чем концентрироваться: на безумно теплом, последовательном поцелуе, что, вкусив губы, теперь проникает глубже, или на свободной руке, что с едва скрываемой жадностью гуляет по телу, трогает бедро, ягодицу, гладит поясницу и несильно прижимает грудь. — Такое красивое тело… — в поцелуй бормочет Чонгук, с чмоком разъединяя их губы. — Люблю твои нежные плечики, — обводит их пальцами, будто подтверждая, — люблю твою изящную шею и мягкие губки. Обожаю гладить и нюхать твои шелковые волосы. Не могу, — переходит на предвкушающий шепот, — без ощущения тяжести твоих бедер на себе. Скоро навсегда позабудем о твоих голодных косточках, — сжимает пока что едва ощутимые складочки на бедрах. — А еще, — донельзя довольно урчит альфа, — я очарован твоим членом. То, насколько твое возбуждение всегда честное и открытое для меня, заставляет меня сходить с ума. Кусая губы, Тэхен наклоняет голову и смазано разглядывает зажатый между двумя телами орган. Упираясь в чонгуков живот, потираясь о жесткую и плотную ткань штанов, он получает слегка грубоватую для оголенной чувствительной головки ласку. И этот контраст ощущений вызывает в омеге самую настоящую трясучку. — И не только меня, — тем временем продолжает Чонгук, наблюдая за изменениями на лице Тэхена. — Если хочешь, можешь убедиться в этом сам, человечек. Тэхен несколько запоздало кивает, не сразу понимая, что ему сказали. Чонгук предлагает Киму раздеть его? На сей раз конечности заплетаются еще сильнее, поднимают рубаху Чонгука дергано, явно нуждаясь в помощи. Альфа незаметно помогает Тэхену, приподнимается, сдвигает плечи, и совсем скоро омегу уже ничего не отделяет от источающей феромон кожи и крепких мышц. Вжимаясь носом в грудь, Тэхен шумно вдыхает природный аромат мужчины, горбится, руками пытаясь прощупать пресс. Чонгук издает беззвучный смешок, наблюдая за столь торопливой, по сравнению с предыдущими действиями, реакцией, притягивает сжавшегося на себе Тэхена ближе, прекрасно понимая чужую жажду. — Я никогда раньше не встречал таких крепких мужчин, — застенчиво поясняет омега. — У тебя… у тебя же мышцы везде! — восхищенно мнет напрягшуюся спину и взбугрившиеся полосы мускулатуры. — Руки очень красивые, — добавляет уже тише, когда альфа все же не сдерживает улыбки. — Чем же моему человечку так нравится это? — Ну как же… — слегка теряется Тэхен, — мне нравится то, что ты очень сильный. Нравится, что намного сильнее меня… Спускаясь пальчиками по твердым кубикам пресса, Тэхен добирается до шнурка штанов, разглядывает выпирающее массивное возбуждение и аккуратно проводит по нему ладошкой. — Смелее, — подбадривает Чонгук, оглаживая затылок, — здесь твоих прикосновений ждут больше всего. Обнажив альфу полностью, Тэхен трется бедрами об оголенную кожу, сжимает основание ствола Чонгука, любуясь и тайно восхищаясь массивностью и тяжестью чужого органа. Подползая поближе, омега закусывает губу, упираясь своим стволом в более толстый и длинный. Даже их органы имеют колоссальную разницу в размерах: чонгуков вдвое длиннее и заметно шире. Эта их особенность, различие заставляет низ живота гореть огнем. Головка члена омеги краснеет, а на ее поверхности появляются полупрозрачные капли смазки, стоит Тэхену всего пару раз потереться о длину Чонгука. Скользкая смазка тонкими ниточками размазывается по стволу альфы. — У меня много терпения, человечек, — выдыхает Чон, — но, боюсь, и оно уже на исходе, — прихватив юношу за кончики волос на затылке, Чонгук сталкивает их лбами. — Ты позволишь мне зайти сегодня дальше обычного? — Позволю. Получив согласие, Чонгук нехотя отрывается от любимого тела, скрывается на мгновение где-то на кухне, чтобы вернуться с небольшой узкой бутылочкой. — Это масло, — замечает непонимание в глазах. — С ним нам будет легче. Твоя смазка в последние дни стала выделяться активнее во время стимуляции, но мне будет спокойнее, если ее будет в избытке. — Чимин упоминал, что у нас могут возникнуть проблемы? Будет больновато в первый раз, да? — Со мной никаких проблем быть не может, человечек. Даже если возникнут небольшие трудности, мы всегда сможем замедлиться или остановиться. Наша с тобой близость никогда не будет наполнена болью, разве я уже не обещал? — Просто я только сейчас подумал, что… может, из-за того, что я человек, а ты оборотень… наши тела не подходят друг другу? — Тэхен звучит совершенно не испуганно, но, возможно, растерянно. — То, что я вижу, далеко не «небольшая трудность», — сконфуженно бормочет, поглядывая на каменный член мужчины. — Тэхен, я клянусь тебе, что увижу на твоем лице малейшие эмоции, предшествующие боли. Ты не успеешь ее почувствовать, как я уже остановлюсь. — А если мы так и не сможем? Как же тебе наслаждаться? Чонгук не сдерживает себя и громко хохочет. — Человечек, прямо сейчас я собираюсь заняться этим с тобой не потому, что схожу с ума без ласки или оргазмов. Сегодня моя цель куда важнее: я собираюсь подарить своей самке ее первый раз с мужчиной. Мы делаем это ради твоего удовольствия, чтобы такой ценный момент вызывал у тебя исключительно теплые воспоминания. У меня достаточно давно не было секса до того, как я повстречал тебя, Тэхен. У меня был опыт, не один, но его было не настолько много, что меня можно описать как помешанного на совокуплении с омегами. Этим занимаются в первую очередь ради самки, — тепло выдыхая на лицо, делится Чонгук. — Это задача альфы, удовлетворять свою пару так и столько, сколько ей это нужно. Секс есть очередной способ выражения заботы и любви к самке. Это откровение оказывается необычайно эмоциональным и ценным. У Тэхена даже голова кругом идет от голоса Чонгука в ушах и смысла слов, что ему говорят. Чонгук присаживается на край постели лицом к Тэхену, легко уводит внимание омеги поцелуем, с гулким звуком откупоривает пухлую деревянную пробку на бутыльке и погружает туда палец. Не давая Тэхену слишком много думать и переживать, мужчина углубляет поцелуй, проникает в рот языком, в то время как палец упирается в отверстие позади. Он гладит сжатую дырочку, чуть массирует, надавливая, будто тоже успокаивая, и наконец проникает пальцем внутрь, сразу не стремясь в глубину. — Это еще один вид ласки, человечек, — поясняет он, заметив немое удивление. — А также обязательный этап в самую первую близость. Мы даем твоему нутру привыкнуть к ощущениям и подготовиться, прежде чем туда проникнет кое-что покрупнее. Не заметив дискомфорта на лице Кима, Чонгук полностью погружает в него палец, наблюдая за реакцией. Стенки Тэхена безумно мягкие и узкие, пульсируют в неизвестном Чонгуку ритме. Альфа нежно надавливает на одну из них, сгибает палец, раздвигая ткани, и тут же слышит шумный выдох. — Это… это слишком развратно, — хнычет омега. — Ты трогаешь меня прямо там своими руками… Словно в отместку, Чонгук достает палец и тут же проникает им обратно, мягко толкаясь в горячую стенку. Трет, растягивает, надавливает по разным сторонам, изучая доселе девственное омежье нутро, пока Тэхен на его руках шумно дышит и трясется. К сжавшемуся вокруг пальца отверстию Чонгук незаметно подносит второй, вставляет, вызывая тихий вой. — Это непривычно, человечек, я понимаю. Неприятно? — целует в помокревший висок. — Мне стоит быть помедленнее? — Просто не смотри на меня, когда делаешь это… Я так не могу, — хнычет Тэхен, пряча глаза. Девственен не только телом, но и разумом. Понимающе кивая, Чонгук предлагает Тэхену принять более удобное положение, помогает омеге перевернуться и лечь Чону поперек бедер. С такого ракурса альфа с упоением наблюдает, как обхватывают края дырочки его пальцы. Два уже полностью погружены в омегу. Чонгук растягивает Тэхена безумно долго. Сперва он двигает пальцами внутри, выходя и погружаясь затем глубже, давая отверстию привыкнуть к будущему давлению. Затем альфа раскрывает пальцы, натягивая узкие стенки в глубине, не дает скулящему человечку сжаться, наблюдая за тщетными пульсирующими попытками. У самого входа Чонгук растягивает и разминает особенно усердно, раскрывает проход как можно сильнее, надавливая третьим пальцем. Не сдерживая своих тайных желаний, альфа проходится по расширенному отверстию языком, слизывая каплю смазки, смешанную с безвкусным маслом. — Вход нужно растянуть как следует, — поясняет Чонгук, прекрасно зная, что разговоры о подобном лишь сильнее смущают омегу. — С непривычки ты очень сильно сжимаешь мышцы. Но вокруг члена ты не сможешь сжаться физически, — воркует прямо в раскрасневшееся ушко. — Что же касается глубины… Там есть одно место, которое напрочь прогонит все твое смущение и мысли. Намеренно избегая простаты до этого, сейчас Чонгук, погрузив пальцы до упора, кладет их прямо на нее. Бугорок словно меньше обычного, едва выпирает, но тем не менее прощупывается, и стоит на него несильно надавить, как Тэхена с удивленным звонким стоном выгибает. — Все хорошо, человечек, все хорошо, — успокаивает, продолжая терзать и тереть быстро набухающую точку. — Благодаря этому месту самки получают больше всего удовольствия. Чувствуешь, как я его касаюсь? Чем сильнее трогать и давить на это место, тем чувствительнее оно становится и заставляет тебя выделять смазку. При движении член всегда задевает простату, а благодаря своей ширине не просто касается, а придавливает ее, вот так. Тэхен визжит в голос, стоит Чонгуку придавить набухшую простату пальцами, дрожит, расставив бедра по сторонам, с непривычки не знает, куда себя деть от подобной стимуляции. Омега непроизвольно толкается бедрами то вперед, то назад, пока Чонгук надавливает, круговыми движениями гладит простату, ощущая, как все внутри стремительно намокает. Все эмоции Тэхена настоящие, первые и потому чересчур яркие. Чонгук с пылающим взглядом наблюдает, как невольно изгибается тело омеги, как он дрожит, кусает губы и скулит, вздрагивая и всхлипывая на каждом движении пальцев Чона. Дырочка с каждым толчком пальцев становится все податливее и мягче, в погоне за лаской раскрывается и принимает Чонгука. Бедра мужчины, на которых лежит Тэхен, с каждой секундой напитываются влагой: от одних лишь пальцев омега течет и спереди, и сзади. Знал, что так будет. Понимал и воображал себе не раз, но искренние эмоции, надломленные брови и прикрытые глаза вкупе с несходящим с щек румянцем — до жути стесняется звуков собственного тела — в реальности все это оказалось куда прекраснее. Чонгук лишь зубы сжимает сильнее, теряется от осознания, что лежащая на нем самка так реагирует на жалкие пальцы внутри себя. Вдыхая сквозь зубы, Чонгук вводит третий палец, оттягивает его в противоположную от двух других сторону, не прекращая ласки. Дырочка, растянутая и насаженная на пальцы, истекает смазкой на постель. — Черт, человечек… — стонет Чонгук, — и подумать не мог, что ты настолько хрупкий и нежный. Что же мне с тобой делать, если ты от пальцев лишаешься рассудка? Тэхен всхлипывает, даже не пытается что-то ответить, ибо захлебывается в собственных стонах, ногтями впивается в упругую кожу бедра альфы — единственную свою опору. — Ты же когда пришел и попросил тебя взять, я сразу представил именно такого тебя, — Чонгук приподнимает его за подбородок, ловит смазанный, расплывчатый взгляд. — Разрушенного удовольствием подо мной. Как же мне тебя брать, если тебя доводит всего-навсего подготовка к сексу? И сколько бы ни растягивал, остаешься чересчур узким, — с толикой недовольства цыкает Чон. — Может, стоит заставить твою маленькую дырочку кончить, чтобы она наконец раскрылась? Не дожидаясь внятного ответа, коего он и не получит, Чонгук начинает усиленнее пропихивать пальцы внутрь, толкаться, надавливать, буквально истязать разбухшую от интенсивных ласк простату. Каждое резкое, слегка грубоватое, чтобы подчинить медленно размякающие мышцы, движение сопровождалось мокрым хлюпом природной смазки и полукриком Тэхена. Чонгук уже наизусть знал его реакцию на приближающийся оргазм, а потому крепко держал бьющуюся птичку в руках, не давая ей выскользнуть и уйти от пока что непривычного удовольствия. И оба не замечают, что с начала ласк прошло всего несколько минут. Ровно столько нужно еще не искушенному, не привыкшему к удовольствию телу. И пусть беспрекословно подчиняется, следует каждому слову и совету, медленно, но верно привыкает, Тэхен еще очень долго будет неопытным и остро реагирующим на ласку. Одной близости не достаточно, чтобы восполнить упущенные годы одиночества и отторжения собственного тела. А они и не спешат, думает Чонгук, с довольной улыбкой наблюдая за волнами оргазма человечка. В паху омеги горячо и липко, а член все продолжает течь после оргазма. Стоит Чонгуку ещё раз надавить на простату, как из омежьего органа вновь выливается крошечная порция семени, сопровождаемая натянутым мычанием. Подобная необычная реакция тела омеги не может не заводить, но Чонгуку не хочется чересчур мучать самку в первый раз. Он еще успеет с ней наиграться, пока будет сажать на свой член. «И сидеть на альфе тоже придется учить, — проносится мысль в возбужденной голове, — не умеет ведь даже член принимать и насаживаться на него». Взмокший, изнуренный Тэхен пытается подняться, но бедра, пережившие несколько судорог, отказываются подчиняться, и омега, издав полный стыда писк, падает обратно на ноги Чонгука, разбрызгивая растекшееся семя и смазку по сторонам. — Не спеши, человечек, — урчит альфа, с легкостью усаживая Кима на себя лицом к лицу, — передохни, мой хороший. — Я, кажется, выглядел жалко… — Ты выглядел очаровательно. Безумно красивый в своем удовольствии. Ты просто потрясающе кончаешь, человечек. Так думать неправильно, но я даже рад, что ни один мужчина так и не сумел до тебя добраться. И думать не хочу, что кто-то мог увидеть тебя таким изнеженным и полным наслаждения. — Вообще… — бормочет омега, пытаясь спрятаться от пристального взгляда альфы, — мне было так хорошо, что я даже не чувствовал своего тела. Это немного пугает, поэтому я тоже не хочу быть таким… таким беззащитным перед другими. Только рядом с тобой не страшно, потому что чувствую твои руки. — Тогда буду всегда держать тебя, человечек, — с любовью целует в щеки Чонгук, обнимая при этом за талию, — если ты все еще хочешь продолжить и можешь продолжить, то… Все же ты такой красный и горячий, — с сомнением рассматривает его Чон. — Можем остановиться на сегодня. — Ты же обещал, что отлюбишь так, что у меня потом и просить силы не останется, — щебечет Тэхен, исподтишка поглядывая на альфу. — А у меня еще есть силы. Выходит, совсем не отлюбил? Чонгук смиренно прикрывает глаза. Его самка играет с огнем. Провоцирует специально, даже не подозревая, что однажды Чонгук усадит его на член, и никакие всхлипы и мольбы не заставят потом с него снять. Пожелания самки нужно выполнять, а потому Чонгук кивает, более не отговаривая, целует Тэхена, вновь отвлекая от излишних переживаний. Мужчина распределяет масло по стволу, смазывает обильно, так, что капли стекают на пах. — Дыши глубоко, человечек, и ничего не бойся. Постарайся не сжиматься, — просит Чонгук и дожидается осознанного кивка от омеги. Получив согласие, мужчина медленно, даже слишком, опускает тело Тэхена вниз, себе на бедра. Одной рукой, как и обещал, поддерживает ягодицы, другой же направляет ствол. Чонгук осторожно насаживает Тэхена на головку, позволяет ей медленно проникнуть в нутро омеги. Узкие девственные стенки принимают ее, плотно-плотно обхватив: как бы ни старался, Тэхен очевидно сжался. И пускай у них уйдут на это часы, они пройдут этот важный путь в своем темпе, никуда не торопясь. Чонгук проникает крошечным давлением, плавно, неотрывно отслеживая любые, даже самые мимолетные изменения на лице Тэхена. Ким же дышит громко, через рот, со всей силой сжимает пальцы на плечах мужчины, после чего там явно останутся красноватые, налитые кровью следы. Однако любые царапины, укусы, синяки — все это простительно его самке, ведь сейчас она испытывает куда больший стресс, чем Чонгук и его совсем незаметно раненые плечи. — Правильно дышишь, умничка, человечек, — хвалит Чонгук, приспуская юношу еще глубже на ствол, — как ты себя чувствуешь, мой крошечный? — Он очень толстый, — плаксиво хнычет Тэхен, жмурясь, — мне страшно двинуться, там словно все разорвется на части! — Тебе больно? — на всякий случай уточняет Чонгук, замедляясь. — Нет-нет, не больно, но… Мне кажется, он слишком большой. Как… как можно заниматься любовью, если он даже не помещается внутри?!
 — Он поместится, человечек, не переживай. Надо просто дать твоей дырочке свыкнуться с новым размером. Ты ведь чувствуешь, сколько уже вошло? Чонгук совершенно прав, ибо Тэхен успел вобрать в себя уже треть длины, однако дальше будет лишь труднее. У основания ствола член альфы расширялся еще немного, а стенки Тэхена в глубине, до которых не могут достать ни язык, ни пальцы, были все еще сжатыми. Под лишением невинности самки подразумевалось принудительное растягивание стенок в глубине, что мог сделать исключительно альфа. Чонгук проникает с перерывами, дает распереживавшейся омеге отдышаться, утирает капельки пота на висках, массирует живот, помогая расслабиться. Когда Тэхен успокаивается, альфа постепенно продолжает движение внутрь, в конце концов насаживая омегу до середины. — Давай… Давай лучше резко, — изможденно выдыхает Тэхен. — Нет, — строго отрезает Чонгук. — Никаких резко не будет. — Неужели так тяжело каждый раз? — звучит чересчур отчаянно омега. — Только в первый. Потом намного легче и быстрее будет, я тебе обещаю, человечек. Оставшееся время Чонгук старается успокоить, отвлечь омегу от распирающего давления внутри. Альфа пытается с ним говорить, целует куда попало, собирая губами капельки холодного пота, и крепко держит, на случай, если человек все же решит довести дело до конца сам. Они оба выматываются, у обоих дрожат конечности от перенапряжения. Чонгук в глубине души нервничает больше обычного, головы не опускает, глядя только на юношу. Чем глубже Чон оказывается в Тэхене, тем сильнее чувствует пульсацию его тканей и стенок в такт дыханию. Сам же мужчина в молчании кусает губы, не позволяя себе выпустить болезненного стона и тем самым напугать омегу: узость девственного тела приносит, на самом деле, вполне ощутимую боль, сдавливает член так, словно хочет его оторвать. Им тяжело обоим. — Все, человечек, — сообщает Чонгук, когда ягодицы Кима наконец опускаются ему на бедра, а член полностью оказывается внутри. — Передохни, мой хороший. Тэхен вяло кивает, и его голова безвольно опадает на плечо альфы. — Теперь я понимаю, о чем говорил Чимин… Я думал, что не войдет вообще… — Но вошел ведь. Видишь, я полностью внутри, значит, ты справился, человечек. Однако твоя дырочка такая упрямая: все пытается сжаться. — Прости, — фырчит Ким. — Ты умница, человечек. Все, мой хороший, отдыхай. — Я так четко его чувствую. Д-даже вены. Он так глубоко внутри, — все никак не утихнет омега. — А еще он очень твердый. Чонгук никак не реагирует, облокачивается на стену, вздыхая. Они пережили самый волнительный момент. Тэхен перед ним все еще не напуганный, не трясется в рыданиях и не кричит от боли, значит, самое опасное, то, чего Чонгук до жути боялся, не произошло. Мужчина гладит щеку омеги кончиками пальцев, невольно бросая короткую улыбку. Сумел позаботиться о своей самке. Первый несильный толчок, напоминающий скорее покачивание, Чонгук совершает далеко не сразу. Однако Тэхен уже от него вздрагивает и тихо выдыхает, прижимаясь к мужчине ближе. Чон кладет руки на узкую талию, любовно сжимает бока, проникая медленно, растянуто и до боли мягко. Все еще не трахает, скорее растягивает и разминает членом дырочку, чтобы та привыкла и не принесла хозяину неприятных ощущений. Тэхен тихонько мычит и скулит в шею мужчины, скребется ноготками по груди, всем телом ощущая движения органа глубоко внутри. Член заполняет его до предела, так, что, кажется, дышать сложно, но Чонгук на подобные замечания отвечает лишь понимающей улыбкой. Руки альфы давят на бедра Тэхена сильнее, опуская и двигая ими по кругу. В конце концов, когда нутро омеги тянется и поддается, Чонгук не спеша выходит, чтобы так же плавно, до легкого хлопка войти обратно и вызвать омежий вскрик. Остро реагирующий на все движения Тэхен хватается за шею Чона, повисая корпусом на нем. — Там… только что было так хорошо внутри, — скулит юноша. — Двигайся, пожалуйста, Чонгук, потому что так намного приятнее. — Как пожелаешь, человечек. Чонгук берет свою самку нежно, очень мягко, не срываясь и не вкладывая в толчки силы. И хотя сам альфа мало что чувствует, почти не двигая членом, лишь приподнимая и обратно опуская самку на себя, Тэхен от удовольствия плавится и не знает куда себя деть. На каждом мокром звучном шлепке кожи о кожу омегу выгибает, ломает, бросает в дрожь, а сам он хнычет, постанывает и поскуливает без остановки. Постепенно свыкающееся нутро юноши мокнет лишь сильнее, пытается смазать член, чтобы принимать его легче и быстрее. Когда Чонгук выходит почти наполовину и подается навстречу бедрами, Тэхен вскрикивает, опадает назад, и альфа в последний момент успевает подхватить его под спину. — Сиди на мне ровно, человечек. — Не могу! Как можно ровно… сидеть, — едва выдавливает из себя Тэхен, — на таком большом члене. Он же… он же очень длинный, Чонгук. Я даже своих ног не чувствую, только его и то, как он меня растягивает. Чонгук ухмыляется. Ну и что же ему прикажете делать с такой самкой? Чонгук знает, что насаживаться и двигаться на стволе сам Тэхен не сумеет. Но он даже усидеть на нем смирно не может. Неискушенность самки раззадоривает альфу лишь сильнее, требует отлюбить и отыметь ее так, чтобы она даже дар речи потеряла, раз конечностями уже не владеет. Подтянувшись вперед, Чонгук продолжает удерживать Кима левой рукой, а правую кладет на грудь, несильно сжимая, пальцами стискивая бусину темного соска. — Хотя бы поцелуй своего мужчину за старания, — хмыкает Чон, подбираясь к искусанным губам, — постараешься для меня? Чонгук начинает толкаться чуть резче, погружаясь в отверстие до упора и шлепая кожей паха по натянутым краям дырочки. Тэхен мычит, отчаянно машет головой в качестве кивка и буквально падает лицом на губы мужчины, вяло и потерянно чмокает, размазывая свою слюну по чужим губам. Даже целоваться разучился из-за члена внутри. Вынужденно меняя положение, Чонгук облокачивает невесомое тело человечка на себя, обе руки кладет на ягодицы, вновь снимая и усаживая его обратно на член. Руки Кима безвольно свисают на спине альфы, пока Тэхен наконец не находит в себе силы обвить ими чонгукову шею. Губами, словно извиняясь или наоборот благодаря, он водит по кромке уха Чона, опуская бесшумные поцелуи. Движение за движением Чонгук берет омегу все быстрее, наращивает темп до мелких-мелких хаотичных движений, походящих на крупную дрожь. Альфа тяжело дышит в хрупкое плечо, клыки языком давит, прогоняя обратно в десны и не давая себе укусить самку. Жаркий, тесный, мокрый и безумно чувствительный, Тэхен все равно на его члене сжимается и все сильнее мокнет, уже просто скользя по стволу. Чонгук все еще не рискует брать самку грубее, выходить и толкаться на всю длину — понимает, что края прохода натянуты до красноты, до предела, и одно жесткое, неосторожное движение может их порвать. Их удовольствие, как бы ни желали иначе, граничит с болезненностью, при первом проникновении и такой разнице в размерах по-другому никак. Чон с Чимином такие вещи не обсуждал, но альфе и самому понятно по остальным размерам тела, что нутро Тэхена не было создано для принятия оборотня. Чонгук не хочет причинять самке боль, не хочет видеть на ее лице смятение, не хочет наблюдать ее попытки слезть с члена и не хочет понимать, что в случае чего силы Тэхена не хватит, чтобы ему противостоять. Поэтому лучше он будет со своей самкой нежным мужчиной, а не страстным изголодавшимся по омежьему телу зверем. Свое внутреннее я во время близости он не выпустит никогда, скорее уж клыки себе вырвет, если феромон начнет отравлять изнутри. Короткий всхлип заставляет моментально замереть. Чонгук потрясенно выдыхает, потерявшими вдруг силу руками ищет шею и затылок Тэхена, чтобы развернуть его лицо на себя, вглядеться и увидеть то, чего так боялся. — Почему ты плачешь, человечек? — звучит чересчур испуганно для альфы. — Я причинил тебе боль? Тэхен, снова всхлипывая, качает головой, вспухшие от плача и укусов губы раскрывает, заикаясь: — Н-нет, я не плачу. Т-то есть, мне не больно. Просто… просто очень хорошо. Мне так хорошо-о-о… Чонгук в ужасе молчит, пока Тэхен окончательно отдается истерике, громко рыдает, шмыгает носом, но все равно силится произнести что-то важное. — Я и… я и представить не мог, что мне будет с тобой так хорошо. Т-ты делаешь мне так приятно. Никто никогда не заботился так обо мне, — плачет Ким. — С-спасибо, спасибо большое, Чонгук, что делаешь мне так хорошо. С-спасибо, что занимаешься сейчас со мной любовью, ведь мне сейчас очень приятно-о-о. Будь глаза Тэхена сейчас чисты, ему бы довелось в первый и, пожалуй, последний раз разглядеть на лице Чонгука красноту и смущение. Ни разу в жизни альфа не лицезрел настолько сильную истерику от удовольствия. И, признаться честно, еще никого мужчина не доводил до слез всего лишь сексом. Промаргиваясь, Чонгук быстро возвращает себе контроль, прогоняя с щек долой румянец, приглаживает растрепавшиеся в разные стороны локоны на голове омеги. — Не нужно за такое благодарить, человечек, — утешает, гладя по дрожащим голым плечикам, — и тем более не нужно плакать. Мы же оба стараемся и дарим друг другу радости. Даже от своей особенно чувственной самочки не ожидал слез во время секса. А должен был. — И что же мне делать с такой очаровательной плаксой, а, человечек? — тепло воркует Чонгук с омегой. — Я понимаю причину твоих слез, но все равно не хочу их видеть. Неужели мне нужно тебя теперь и от них отвлекать? Тэхен в ответ всхлипывает опять, губки дует, прося поцелуй, а сам сильнее обнимает Чона за шею, сипло вздыхая. — Давай-ка с тобой перевернемся, человечек, — с громким чмоком отрываясь от пухлых сладких губ, предлагает Чонгук. Страхуя Тэхена под бедрами и лопатками, Чонгук меняет их местами, укладывая омегу под себя животом на постель. Ким же издает невразумительный звук, когда член со скользким хлюпом наполовину выскальзывает из дырочки. Чонгук переносит вес на локти, оглядывает раскрывшийся под ним вид, едва не присвистнув. — Кажется, ты уже свыкся с моими размерами, и мы можем попробовать это. Вместо дальнейших объяснений Чонгук выходит, оставляет внутри лишь головку, наблюдая, как края отверстия смыкаются на ней, и тут же толкается на всю длину обратно, заполняя нутро до предела слитным хлопком. — Я уже и двигаться нормально могу, — замечает Чонгук, не давая Тэхену продыху, вытаскивает мокрый член, чтобы пропихнуть его обратно, — хоть моя самка все еще слишком узенькая и маленькая. Боже, неужели ты всегда будешь таким узким? — шипит Чон, в то время как его яйца звонко ударяются об омежьи ягодицы. — Ты все время волновался о моем удовольствии, так знай же, человечек, что сейчас мне неимоверно хорошо, — тяжело выдыхает Чон. — Ты безумно сильно сжимаешь меня, всю длину в себе стискиваешь, что я, кажется, вот-вот кончу. Никогда не чувствовал ничего подобного, — едва слышно стонет альфа. — Но конечно же я не позволю себе излиться раньше моей самки. Нельзя оставлять тебя недолюбленным, да, человечек? Тэхен слова в предложения сложить не может, лишь всхлипывает в унисон со шлепками и хлюпаньем смазки, вздрагивает на особо глубоких толчках, сгибает ноги в коленях и бьет ступнями по постели. Чонгук, поглядывая на растянутую вокруг основания члена дырочку, прибавляет толчкам силу, двигаясь чуть жестче, и Тэхена в ту же секунду размазывает по постели в истошном крике. Дрожащие, полные слабости бедра до этого держались хоть как-то, но первый же сильный толчок прибивает их к постели. Первое время Тэхен еще предпринимает попытки подняться и насадиться обратно на орган самостоятельно, но затем безвольным телом опадает на подушки, устало промычав. Резким движением Чонгук одной рукой поднимает таз омеги, возвращая на член, но стоит только единожды толкнуться, как колени Кима разъезжаются и он нелепо падает животом на простыни. Чонгук улыбается оскалом, глядя на абсолютно измученного, мокрого от пота и смазки юношу, рассматривает его узкую ровную спину, порозовевшие от хлопков ягодицы и раскрытую, покрасневшую при первом соитии дырочку. Опустев, она с непривычки даже не может толком сжаться, оставаясь развратно растянутой до размеров Чонгука. Неужели его самочка устала принимать член? Выходит, ее ножки и бедра настолько слабы? Как же Чонгуку все же повезло, раз он сумел получить самую хрупкую и очаровательную самку. Ее же залюбить проще простого, Чонгук ведь толком и не начал ее покрывать, даже не заикнулся об узле, а она уже на грани. Теперь одна рука держит Тэхена за таз, а другая опирается о кровать. Чонгук, нисколько не жалея, не вслушиваясь в всхлипы и завывания, берет омегу с оттяжкой. — Весь разбух внутри. Оргазм самки легко почувствовать заранее: нутро становится мягче, а простата увеличивается в размерах. Я ощущаю ее своим членом при каждом толчке, значит, моя самочка вот-вот изольется снова? Тэхен мычит и падает лицом в подушку, рефлекторно сжимаясь опять. — Так сильно плачешь всего-навсего от члена в попе. Мог ли представить, каково это, отдаваться альфе и заниматься с ним любовью? Хотел, чтобы я так тебя покрывал, да, человечек? Нет, так лежать нельзя, — недовольно фыркает Чонгук и приподнимает голову Тэхена за подбородок. — Я должен видеть твое лицо и слышать твой голос. Тэхен, возможно, просьбу понимает и кладет теперь голову набок, упираясь лбом в запястье Чонгука. Ощутив рядом крепкую опору, двумя руками хватается за руку мужчины, всхлипывает и шмыгает носом, кажется, мямля нечто похожее на «хорошо». С налитых краснотой губ на пальцы и костяшки Чона капает слюна, перемешанная с солеными слезами. — Дразнил своего мужчину, был смелым, а сейчас и слова вымолвить не можешь, пока я тебя ласкаю и люблю. Должно быть, даже голоса моего не слышишь и обо мне внутри все думаешь, да, человечек? Ничего-ничего, так и должно быть, мой хороший. Мужчина должен уставать от ласк, а самка наслаждаться ими. Мне тело крепкое и дано было, чтобы за нас двоих трудиться, а твое же, маленькое и мягенькое, чтобы удовольствие получать. Долгое отсутствие близости с самками, тем не менее, влияет и на Чонгука. Вбивая Тэхена в кровать до вскриков, рыданий и мокрых всплесков, сам альфа едва держался, упорно оттягивая приближающееся удовольствие. Дикое, едва контролируемое долгие дни желание, что приходилось подавлять рядом со своей будущей самкой, росло все больше с приходящей вседозволенностью. Чонгук хотел эту омегу и хотел до безумия, ровно так же, как и любил ее. А узость, совершенная невинность и неопытность, смешанная с искренней реакцией Тэхена, добивают его физически окончательно. Кусая губы в кровь, Чонгук переходит на быстрые интенсивные толчки, буквально вытрахивая из дрожащего под собой омеги оргазм. Движения члена хаотичные, не такие глубокие и выдержанные, как следовало бы, но неискушенному, доведенному до предела Тэхену хватает и этого, чтобы запрокинуть голову в немом крике, затрястись в коротких оргазменных судорогах и тут же полностью обмякнуть. Удерживать ослабевшего омегу уже тяжелее, потому Чонгук высвобождает руку из слабого захвата Тэхена, всю мокрую и зацелованную в проявлении человечком ласки, перехватывает Тэхена за талию и глубоко насаживает его на себя. Тело Кима невесомое, Чонгук бы легко смог трахать его на весу, и сейчас не испытывает трудностей, удерживая бедра в воздухе и нанизывая их на член. Тэхен протестующе скулит в испачканные смазкой и омежьим семенем простыни, ведет себя маняще в попытках воспротивиться: вытягивает дрожащую ладонь и тут же роняет обратно, не способный двинуть даже ею. Чонгук, толкаясь глубоко и прямо в простату, беззвучно извиняется перед гиперстимулированным омегой, а когда давно томящееся возбуждение горячим семенем вырывается наружу, резко накрывает спину Тэхена своей грудью, жмется как можно ближе, целуя и нашептывая слова благодарности. — Все хорошо, мой человечек, все хорошо, — жалеет плачущего Кима Чонгук. — Ты восхитительный, такой сладкий, такой прелестный. Устал? Прости меня, прости, — обдает покрасневшие ушки теплым дыханием, — надо было быть еще нежнее, еще аккуратнее с моим человечком. В волнах оргазма Чонгук рефлекторно пропихивает член глубже, замечает, как в такт его толчкам дергается и изливается почти прозрачными каплями полуобмякший омежий член. Совсем замучил сегодня свою самку. Приятное расслабление после оргазма верно переходит в нарастающий дискомфорт вокруг головки, и Чонгук, стараясь не вредить омеге, выводит член, с силой сдавливая головку до скрежета зубов и шипения. Пережатый узел так и не наливается полностью, напоминая после о себе отголосками боли. Рано еще вязать Тэхена. При первом проникновении не каждую волчицу рискуют повязать, не желая растягивать еще и матку в такой травмирующий и пугающий для нее момент. В ситуации Тэхена не может быть и речи о принятии узла. Опустошенный омега тяжело переворачивается набок, а Чонгук, заметив его сонливое состояние, укладывается рядом, подгребает за талию и грудь к себе, носом тычется в шею. Аромат Тэхена после оргазма тонкий, едва сладковатый.

***

Темнота. Сперва она давила на него пуще боли, пыталась лишить рассудка и обезоружить. Впоследствии темнота, вместе с тишиной, стала его лучшим другом. Одиночество, холод, голод и несменяющаяся картинка холодных земляных стен были его кошмаром, а сам омега ждал, когда же эта чертова тьма и то, что в ней скрывается, добьют его окончательно. Спустя вечность, смену дня и ночи в которой почти невозможно отделить, он понял, что детских кошмаров не существует, а тьма и тишина — его последние друзья. Они безопасны. Волков в темноте он не встретит. Голод и холод стали его вторым страхом, когда разум прояснился. Однако и они не убивали, лишь мучали, грызли и издевались, как паразиты медленно сосали из серого тела энергию и силы по крупицам. Они убить не могут. Он может умереть, лишь если тело ослабнет и сдастся. В яме всегда было сыро, и далеко не каждый раз до него мог добраться снегопад: яма располагалась под густым покрывалом низких еловых лап, чтобы пленникам и смертникам не помогали особо жалостливые. Однако таких, по мнению омеги, в их племени уже толком и не осталось. Сочувствие и жалость выбивали страхом и болью. В яме всегда было темно. Их деревня сама по себе напоминала пещеру: такая же мрачная, постоянно влажная и скользкая. Складывалось впечатление, что сама природа гнила и медленно погибала рядом с жестоким вожаком. И потому в этом распрощавшемся со светом местом определять время можно было лишь по звукам. Днем до него доносились краткие тихие разговоры проходящих мимо волков, необъяснимый шум охотников во время тренировки и редкий, но такой желанный писк волчат. Только-только сошедшая вьюга, что, кажется, не унималась целую вечность, усилила боль в горле, подарила бледные мраморные пальцы, но утолила жажду. Сначала омега пытался топить попавший в яму снег, но после нескольких неудачных попыток просто стал есть его горстями, смирившись с онемевшими зубами и языком. Смерть от жажды висела над ним куда большей угрозой, чем стремительно развивающаяся ангина. В эту же неделю, занятую вьюгой, ему впервые удалось проспать больше жалких пары часов подряд. По ощущениям сон длился целый день, но разве можно верить им, когда чувство времени уже давно утеряно? Во сне омеге все так же было холодно, конечности болели и тряслись, а в голове стоял мерный гул ветра, почти не достигающего дна ямы. Этот гул был безопасен, а еще он убаюкивал. Омега знал, что по его душу точно не придут во время вьюги. Впервые за все время, что он здесь сидит, ему снился сон. Во сне омега снова держал волчонка, такого крохотного, будто кукольного, а спиной ощущал жесткий мех родного оборотня. При пробуждении его встретила та же промозглая земля, припорошенная снежком-пухом, и одиночество. Тишина снова показалась врагом, а сердце в очередной раз вместо стука издало скрипучий болезненный стон. На сей раз не выдержал, поддался слезам, даже громкой истерике, ибо знал: за криком вьюги его горя никто не услышит. Иногда, в те периоды, когда его разум медленно плавился от бездействия и осточертевшего вида перед глазами, омега задавался вопросом, для чего он вообще борется. Чем дольше он здесь находится, тем сильнее это похоже на пытку, куда более ужасную, чем казнь. Скорее всего, его разум погибнет первее, чем тело. В таком случае омега лишь надеется, что последние дни его жизни пройдут не так мучительно, как все предыдущие. Очевидно, что здесь и сейчас у него нет иного выбора, кроме как страдать. Наверняка у него не было даже шанса на быструю и относительно безболезненную смерть, а он ведь вдобавок стал сильно гордым, не прогнулся и своей непоколебимостью только подлил масла в огонь вожака. На деле же оказался далеко не таким стойким. Несокрушимый… Прямо сейчас покрывается трещинами, ломается на части, словно старый-престарый валун, годами поедаемый проточным ключом. Глубокой ночью, как выясняется намного позже, когда омега наоборот бодрствует, в его угасающей жизни появляется новый огонек. Голоса волков-охотников, что были приставлены дожидаться, когда он подохнет, раздаются все ближе и ближе, пока их обладатели не останавливаются прямо у болотных елей. — Тебе сегодня повезло, гордячка, — по радостному хриплому смеху понятно, что альфа необычайно рад. — Сегодня ты заведешь себе нового друга! Будете вдвоем здесь куковать. — Я бы на его месте поспешил да разделался с этой крысой, — замечает второй. — Голод не тетка, и если этот очнется, то тебе, гордячка, не поздоровится. — И то верно! Во времена мятежей господин Дан любил скидывать в яму по три, а иногда и четыре человека за раз и наблюдать, как они, обезумевшие от голода, жрали друг друга. Лучшие друзья и даже братья набрасывались друг на друга, ибо жизнь дороже любой связи. Ну так что, хочешь мясца? — Естественно, хочет! Он здесь сидит уже целый месяц, а может и того больше. Жаль, я твоего лица, гордячка, рассмотреть не могу: здесь слишком темно. А хотелось бы увидеть, как ты умоляешь нас о куске мяса. Интересно, в таком положении ты бы съел своего муженька? Наверху раздается копошение, омега явно слышит, как по земле волокут тело и поднимает глаза, когда на лицо капает нечто горячее и отдающее кислым запахом. Ему дают буквально несколько секунд, чтобы отползти в угол, как вдруг в яму грузным мешком падает человек, едва не раздавив собой его ноги. — Только не беспокойся о морали, гордячка. Господин Дан наоборот будет счастлив, если узнает, что эта крыса встретила такую смерть. А ты зато проживешь на месяц дольше. Считай это подарком от вожака! Оба альфы злорадно хохочут, все никак не могут успокоиться. Омеге приходится слушать их рычащий гогот, лишь поджимая тонкие губы. — Слушай, а может он уже вообще сдох, а? — замолчав, опасливо спрашивает один второго. — Посмотри, может окочурился давно. — Да тут же ни черта не видно! Слишком темно, да и иголки в глаза лезут! Это надо в яму лезть, а один я отсюда не выберусь. Проверим через неделю сразу двоих. Альфа этот все равно больше пары дней не продержится. Господин Чонхен сказал, что он сгорит от лихорадки и боли до рассвета. — Ладно, все равно сейчас не до этого, — соглашается первый. — Нужно собираться, а не с трупами возиться. Главное только, чтобы мертвечиной не понесло… Господин Дан, если учует, уже нас в яму закинет, — тон голоса мужчины сменяется на совсем не радостный. — В такой мороз они гнить не станут, сначала закостенеют. Фу, пошли отсюда, я планировал еще поужинать перед выходом. — Никак не нажрешься, да? Последняя фраза слышится отдаленно и заглушается скрипом снега под ногами. Их оставили в одиночестве. Омега переводит взгляд на «упавшего с неба» альфу, непроизвольно кривится, ибо зрелище поистине ужасное. Лицо оборотня едва можно рассмотреть, но света хватает, чтобы понять — оно разбито до кровавого месива, так, что на нем с трудом можно найти глаза и рот. Обмакнув разорванный рукав рубахи в снег, омега осторожно протирает лицо от крови, почти не касаясь кожи. Из губ мужчины кровь буквально хлещет, и как-либо это исправить он не решается, лишь тянет за подбородок, раскрывая рот, чтобы ненароком не захлебнулся. Не хватает четырех клыков. Увидь он подобное зверство парой лет раньше, его бы точно вырвало. Сейчас же вид разбитых в пух и прах феромоновых каналов был привычен, а желудок давно позабыл ощущение наполненности. Пустая голова в один миг наполняется роем оглушающих мыслей, и ослабевшее сознание переносит это тяжело — омега прижимает ладонь ко лбу, силясь заглушить пульсирующую мигрень. Отвык думать. Отвык иметь альтернативный путь и бороться. Постепенно в схватке сотни идей побеждает инстинктивная. Это даже не идея, а давняя жажда. Голод. Омега не знает, возникла бы эта мысль сама по себе или это исключительно заслуга тех уродов, однако теперь избавиться от нее будет непросто. Еще несколько месяцев назад подобный поступок показался бы ему зверством, тем, что он никогда в своей жизни не совершит, а сейчас это горячее тело слишком сильно пахнет кровью, и он находит этот запах вкусным. Во рту уже непроизвольно скапливается слюна, и омеге хочется как минимум слизнуть кровь, а как максимум впиться альфе в шею разрывающим плоть укусом. Желудок как назло дает о себе знать болезненным урчанием, зато в теле внезапно появляются силы. Омега прекрасно понимает, что если не начнет пожирать этого человека прямо сейчас, то уже совсем скоро окончательно лишится сил. Его тело уже на пределе. Он даже почти не дышит и походит на разодранную хищником умирающую дичь. Какая разница, есть сейчас или дожидаться, пока он окончательно не испустит дух? Этот полуживой труп все равно ничего не почувствует. Зато он пока что теплый. Но зачем все это? Сытость продлится недолго, а после нее продолжится круговорот мучений, только теперь омега сам его продлит. В чем смысл надеяться на чудо? Разве его кто-то спасет? Его помилуют? Он сам отказался от жизни, ведь то, что осталось на поверхности, будет приносить ему еще больше страданий в перспективе. В их деревне чудес не происходит. Но как он может пойти против инстинктов?! В нем ведь, на самом деле, кричит не голод в чистом виде, а желание жить. Подавить то, что в тебя заложила природа, невозможно. Тяга к жизни — это то, ради чего его создали! Ради самого факта жизни они растут, создают семьи, заводят волчат. Инстинкту нет дела до чувств, он обязывает до последнего двигаться вперед, пока не лишишься ног, рук, абсолютно всего. И даже перебитый и искалеченный, ты всегда будешь думать о том, чтобы прожить еще немного, еще денек, еще часок. Ты будешь думать о солнце, о счастье — обо всем, чего, возможно, толком и не видел никогда! Такова участь всех существ, и бороться с ней равносильно борьбе со сменой сезонов или наступлением ночи! А кто это сейчас говорит? Животное или то, что пока осталось целым в его рассудке? Что будет, когда он очнется? Как он сможет жить дальше с таким грехом на душе? Обглоданные кости останутся перед глазами до конца жизни, и ни за что не удастся забыть, что когда-то они были частью чего-то живого, вполне осмысленного и человеческого. Были до него. И это означает, что нужно оставлять это теплое, вкусное мясо на съедение личинкам и жукам?! Разве это не звучит абсурдно?! О каких грехах может идти речь в этой чертовой яме, где ему остается поедать грязь и снег, который давно перестал приносить даже мнимое чувство сытости?! Ему выпал шанс отведать теплое, настоящее мясо, а он, пытаясь оправдаться несуществующими границами в голове, намеренно отказывается от возможности? Такой подарок достается далеко не каждому смертнику! Подарок. Это слово заставляет руку сжаться на горле, отрезвляя. Подарок от вожака. Омега попал в эту яму, потому что прилюдно дал клятву сделать все возможное, чтобы не подчиниться. Неужели сейчас, после стольких дней борьбы он в итоге подчинится и исполнит желание Дана? Пойти на поводу у инстинктов означает проиграть, ведь Дан явно ждет от него именно этого: те олухи альфы сами это сказали. Слезы непроизвольно брызгают из глаз от обиды, усталости, отчаяния своего положения и собственного указания бороться до конца. Омега прижимает к себе горячего как печка альфу, невольно греется об него, постепенно возвращает чувствительность пальцам. У него есть третий вариант, и он устраивает инстинкты. Они оба должны выжить и покинуть это треклятое место. Вдвоем они точно спасутся. В яме каждый всегда был сам за себя, но одному из нее не выбраться. Однако он не всесилен. Сейчас он слаб, слаб до ничтожности, почти что бессилия. Плохо настолько, что тяжело думать. Все эти дни он находился на границе сознательности и бессознательности, но понял это лишь сейчас, когда в его реальности появилось что-то более живое и теплое, чем он. В таком состоянии он не сможет даже стоять на ногах. Ему нужна пища. Это все еще кощунство. Это предательство, предательство своих же принципов и обещаний любимому, чей голос уже медленно, но верно забывается. Этим поступком он рушит клятву сердца, которую собирался нести в одиночестве до конца дней. И если за подобное его покарают предки, то кару эту омега примет всеобъемлюще. Уста двух ни живых, ни мертвых сливаются в кровавом поцелуе. Это поцелуй со смертью. Он горячее всех любовных, всех желанных поцелуев, ведь закрепляется жизненной энергией, жидкостью тела, дающей им силу. Омега вкушает разбитые губы незнакомца, тянется к ним с большей жаждой, чем к губам мужа когда-то, пьет текущую из альфы кровь, наполняясь его жизнью. Узкие струйки крови стекают теперь и по его подбородку, капают в ямку на ключице, а он все никак не отпрянет от альфы, держит лицо в двух ладонях так, как никогда не держал любимого. Возможно, поцелуй разрушает сразу две семьи, но горечь этой догадки нисколько не мешает продолжать. Это поцелуй с жизнью. И хотя сейчас он не понимает, к кому обращается: к смерти, чтобы не забирала раньше положенного, или к жизни, чтобы не отпускала раньше желаемого, — сердце от этого стучит все быстрее. Избитый незнакомец, холод земляной ямы, животный голод и поцелуй, о котором будет помнить только он. Самый желанный и необходимый ему поцелуй.

***

В тот момент, когда альфе предрекали смерть, он впервые открыл глаза. Ту короткую, но именно для него бесконечно тянущуюся, ночь омега провел в объятьях сгорающего альфы. Грелся сам и одновременно пытался плавно охладить его, шепотом читая молитвы безымянным богам и природе. По правде говоря, не знал, кому молиться и в кого верить: в природу, что, может, хотя бы сейчас не оставит их без своего покровительства, или в мужчину, чье тело обязано бороться дальше. Так или иначе, альфа открывает глаза под утро, издает полустон-полухрип, рукой цепляясь за грязно-серую рубаху омеги на груди. — Тихо, тихо, — шипит на него омега, прикладывая палец к губам. — Не пытайся говорить, себе хуже сделаешь и внимание их привлечешь. Ты жив, пока что. Мы в деревне Дана. Не знаю, что ты натворил, но тебя скинули сюда умирать. Мы в яме, из которой нет пути на волю. Альфа окидывает мутным взглядом пространство вокруг себя, его глаза наполняются осознанностью. Омега все еще держит его голову и шею у себя на руках, машинально качает, словно малютку. — Чонхен говорил, что ты не протянешь даже до утра, но ты смог. Ты жив, а они все думают, что ты умер, — брови мужчины смещаются к переносице, словно тот что-то вспоминает. — У тебя выбиты клыки, — с тяжестью рассказывает омега, — я уже видел такое, поэтому лучше молчи, если хочешь, чтоб новые выросли. Омега берет широкую, но слабую ладонь альфы в руку, несильно сжимает ее. — Я задам тебе пару вопросов, делай так, если ответом будет «да». Ты ведь не из этой деревни, так? — альфа послушно сжимает руку в ответ. — Значит, ты из соседней стаи? — снова согласие. — Если бы у нас получилось сбежать, твоя стая смогла бы нас укрыть? После непродолжительного размышления мужчина вновь сжимает руку. Получить эту информацию было самым первым и простым шагом на пути к освобождению. Интуитивно он уже знал ответ на вопрос. Омега в сомнении поглядел на едва брезжущий далеко-далеко в высоте свет. — Что происходит сейчас в деревне? Тебе показалось там что-то необычным? Черт, — злится сам на себя омега, когда альфа в немом молчании на него глядит. — Сейчас-сейчас, мне нужно немного подумать. Ты видел Дана и Чонхена, да? — правильно. — У тебя было к ним какое-то дело? Ты сам пришел в стаю? — неверно. — Это они пришли за тобой? Значит, в деревне точно происходит что-то странное, — говорит скорее сам себе, но тем не менее получает сомневающееся движение альфы. Омега аккуратно перекладывает оборотня на землю, кое-как поднимается на ослабевшие ноги, чтобы подойти вплотную к земляной стене и оценивающе ее осмотреть. Снаружи ничего не слышно и не видно, как и ожидалось. Однако, если сейчас действительно утро, то тишина вокруг была подозрительной и неправильной. — Тебя скинули вон с той стороны, — указывает пальцем в левый бок, — и голоса охотников всегда доносятся оттуда. Как ты думаешь, сейчас день? Я тоже так считаю. Но с самого раннего утра охотники всегда совершают обход вокруг деревни, либо же тренируются в противоположном конце деревни. Я слышал, как охранники, которые принесли тебя сюда, говорили о каких-то сборах. Возможно, сейчас деревня пуста, и нам никто не помешает сбежать. Если ты подсадишь меня, то я смогу… Омега замечает далеко не сразу, что альфа его совершенно не слушает и только отрицательно качает головой, прикрыв глаза. — Охранники проболтались, что им ничего не видно в яме, поэтому если выглянуть за ее край, снаружи это так же останется незаметным. Мы сможем уйти из деревни через елки, это самый безопасный вариант, ведь в той стороне лес Дана только густеет и… Ты что, не доверяешь мне?! — возмущенно шипит омега, вновь увидев несогласие. Мужчина кивает, тычет себе в грудь и показывает пальцем единицу. Из недоверия вырастает первая трещина, из-за которой рано или поздно рушится каждый план. Но сегодня такая мелочь не посмеет его убить. Все в этой яме, как и в стае, видели друг в друге лишь врагов и соперников. Они жили десятилетиями с правилом, вызубренным наизусть: если помешаешь врагу стаи, сам станешь другом. Благосклонность Дана гарантирует жизнь. Значит, он будет первым, кто пойдет против законов жизни. — Послушай, — спокойно выдыхает, не давая сердцу в отчаянье обратиться к гневу, — я понимаю, что мы видим друг друга впервые. Но мы оба в этой яме. Здесь оказываются те, кто пошел против Дана. И обычно после попадания сюда их дни сочтены. Ты не знаешь нашей деревни. Я сижу в этом месте уже невесть сколько, Дан убил и отнял моих родных. Вместо того чтобы враждовать, давай попробуем выжить. У нас это получится только в том случае, если мы будем действовать сообща. Если деревня и вправду пуста сейчас, то я смогу вывести нас обоих из нее, а ты затем покажешь мне дорогу до твоей стаи. В этой яме волки от голода и ненависти едят друг друга, но ты, несмотря на твою слабость и беспомощность, все еще жив, — решает добить суровой правдой. — В этой стае твоей смерти желают все, кроме меня, их предателя и такого же смертника. Теперь мужчина долго не думает и, пускай все еще пребывает в сомнениях, но кивает, давая добро. Стоит омеге подойти, как оборотень сплевывает на ладонь остатки крови, все еще мелко сочащейся из десен, и пишет кровью на собственном предплечье. «Легко. Глупо» — И то верно, — омегу впервые пробивает на улыбку, — но разве не в этом суть? Они, эти ублюдки, которыми помыкает Дан, думают, что мы поубиваем друг друга, лишь бы не дать спастись кому-то одному. Они бы действовали так. Но мы ведь умнее, правда? «Правда», — в мыслях отвечает альфа, протягивая руку.

***

— Намджун, я сам не понимаю, как это произошло. Мы не могли допустить ошибки. Мясо заготавливалось и хранилось ровно так же, как и все предыдущие годы. Ты сам был с нами на каждой охоте и видел, что мы приносили исключительно чистое мясо. Глаза охотника едва ли не на лоб залезли от испуга. Он все продолжает беспорядочно оправдываться, бормочет, иногда даже заикается, повторяя, что не понимает, в чем тут дело. Намджун в мрачном молчании рассматривает раскрытые погреба, полные изъеденного круглыми извивающимися червями, местами сгнившего мяса. От того, что еще несколько недель назад было их запасами пищи на зиму и весну, остались лишь объедки, испускающие тошнотворный запах. Стоящие полукругом охотники морщились, закрывали носы, не в силах терпеть быстро распространяющуюся вонь. — Все эти личинки и жуки, — кривится Чимин, подойдя ближе, — не могли сюда пробраться. На дворе снег еще с осени лежит. — Значит, кто-то пробудил их намеренно. — Ты думаешь, что в наших рядах завелся предатель? Кто-то из ответственных за мясо в этом месяце? — нервно уточняет один из охотников. — Я думаю, что мясо было испорчено не случайно, — коротко отвечает Намджун. — Вы сами только что убеждали меня, что здесь нет вашей вины. — Это не может быть кто-то из наших, — замечает Юнги. — За пропитание сейчас отвечают Кихун и Гису. Они были преданы еще отцу Намджуна. — Как и Чонхен в свое время, — резонно фыркает другой мужчина. — В таком случае предателем может быть каждый из нас! Намджун вздыхает, прикрывает глаза, словно от давней усталости, ногой пинает крышку погреба, захлопывая ее и тем самым прерывая начавшиеся было ссоры. — Кормящую руку кусать бы никто не стал. Почти у всех вас есть дети, самки, родные. Никто в здравом уме не стал бы обрекать близких и себя на голод. Ни одна из семей не делала личных запасов на зиму, потому я не вижу среди них предателей. — Вдобавок я не знаю ни одного человека в стае, интересующегося насекомыми, — соглашается Чимин. — Без должных знаний об уходе за ними вырастить этих… этих особей, — все еще кривится от одной мысли про них, — просто невозможно. — Выходит, это был чужак из стаи Дана. Но разве Хосок в таком случае не должен был обнаружить его самым первым? — А где сейчас Хосок? — спрашивает Намджун главное. — Кто-нибудь видел его в последние дни? Охотники тихо переговариваются друг с другом. Никто не может дать точного ответа, но из толпы то и дело доносятся неуверенные шепотки: — Не видел… — А мне казалось, я видел вчера его… — Разве он не собирался в лес… — Сегодня будет третий день, как он не заходит ко мне в кузницу, — повышает голос дядя Чона. — Он собирался поохотиться на всякую дребедень. — Но я точно помню, что чувствовал его запах в лесу! — вспоминает один из самых молодых охотников. — И я, я тоже! — На самом деле, мы с Чимином тоже, когда гуляли вчера, ощущали недавнее присутствие Хосока, — признается Мин. Намджун задумчиво теребит края повязки на шее, скребет ее неосознанно, ибо почти зажившая рана с раннего утра чешется до жути. Запах Чона действительно до сих пор стоял в деревне, словно он был тут совсем недавно. Охотится целыми днями, а по ночам возвращается? — Вот же дурень, — раздраженно цыкает кузнец, — нашел время для игр. — Нет, — перебивает Намджун. — Он бы не стал. У меня нехорошее предчувствие. — В любом случае лес чист, наши ребята заметили бы, попытайся кто пересечь границу дважды. Хосок точно должен быть где-то в лесу, но бегать за ним сейчас нет времени. Уже через два дня нам будет нечего есть — вот это проблема. У нас нет выхода, Намджун. Нужно идти на охоту. — Для начала нужно перебрать мясо в погребах. Возможно, часть припасов осталась нетронутой, — предлагает Юнги. — Этого все равно не хватит больше, чем на месяц. Мы не можем ограничивать охотников в пище, в то время как мы на грани войны. — Среди омег может начаться паника, — нехотя соглашается с грубоватым альфой Чимин. — Они никогда не знали голода. По стае пойдут недовольства. Воистину тяжелое решение. Намджун стоит в стороне от охотников, молчит, опустив голову. Не имеет права показывать собственной растерянности. Вожак не может не знать правильного ответа. Вожак не имеет права не найти решения. Незаметно для других от толпы отделяется Юнги, идет к нему и дружески хлопает по плечу. Они оба придерживаются одного мнения. — Перейдем на некоторое время на личную охоту. Распределим порядок между семьями, оценив запасы каждого дома. — И как мы будем совмещать эти дела с защитой леса и твоими указаниями? — фыркает Киму недовольный мужчина, выражая всеобщее недовольство. — Или ты предлагаешь самкам охотиться? — А что будет с семьями, в которых нет здоровых альф? — Охотники будут делить добычу и на них. Те, кто способнее и сильнее других, — поясняет Намджун. — Нет, постойте, — возмущается мужчина. — Если это личная охота, то добыча, какая бы она ни была, предназначена только моей самке. Если я загоняю двух кабанов, значит, они оба для моей пары. — Хангель, у тебя даже волчат нет, — с нотками раздражения в голосе говорит Юнги. — Твой муж физически не съест двух вепрей. — Значит, я оставлю мясо на потом, чтобы не идти на охоту второй раз. — Но это неправильно! Мы так к весне распугаем всю дичь и не дождемся нового выводка! — спорит с ним сосед. Намджун ловит презрительный взгляд Чимина, направленный на спорщиков. Что же, тот был совершенно прав касательно недовольств. Долгие годы не видавшие трудностей оборотни теперь отказывались с ними мириться. Ким, конечно, мог бы отдать приказ как вожак, и волки бы подчинились. Но управление с помощью одной лишь силы — это последнее, что он выберет. Это путь в никуда, и Дан тому пример. — Это не приведет ни к чему хорошему, — тихо говорит ему на ухо Юнги. — Они уже с кулаками друг на друга готовы полезть. — Почему мы не можем просто поохотиться все вместе, как раньше? Разве тот мерзавец, что испортил наши запасы, не рассчитывает на то, что мы ослабнем от голода и все переругаемся?! — вмешивается в разговор закостенелых охотников самый юный, тот, которого Намджун принял в их ряды этим летом. — Если поохотимся всей стаей, а Намджун, как и прежде, поделит добычу, этих запасов нам хватит до конца зимы. — А малец дело говорит! И зверье не будем всю зиму шугать, и сами сытые останемся! Сейчас все мужики в деревне, когда такое еще провернуть сможем, а? Сам же говоришь, что с Даном сцепимся со дня на день. — Я не хочу оставлять деревню пустой на целый день, — вкрадчиво объясняет вожак. — Ты что, в ребят наших у границ не веришь? Там же все волки старой закалки, они и мыши не пропустят! А коль что серьезное произойдет, так по ветру клич бросят, мы ж в своем лесу, вмиг вернемся. — К темноте управимся! — поддакивает малец, а у самого глаза вон как горят. — Давай же, Намджун, видишь, как волки встрепенулись! Это и дух боевой поднимет. Хорошая охота всегда шла на пользу! Он не хочет соглашаться, попросту не может, ибо всем нутром этой идее противится. Однако, смиренно прикрыв глаза, Намджун все же нехотя кивает, давая добро. Наверное, он все еще на нервах после случая с человеком. Все никак не распутает клубок мыслей в голове. В конце концов, настроение волков действительно в приоритете. Будучи погруженными в межличностные распри, они скорее сожрут друг друга, нежели пойдут на общего врага. В глазах Юнги нет разочарования. Как всегда понимает и чувствует, что у вожака на уме. Кивнув, Мин неспешно подходит к Чимину, отчего-то вдруг расщедривается на прилюдные нежности, притягивая омегу к себе. — Останешься с детьми? — Не-а, — качает головой Пак, — быстрее управимся, если приобщим самок к охоте. Уж если идти, то стаей. Пусть в деревне остаются беременные да те, кому за младенцами следить надо. — А разве тебе не надо? — посмеивается Юнги. — Неужели ты не заметил, что наши с тобой волчата совсем взрослые стали? — Когда успели? Чимин не сдерживает тихого, искреннего смеха, тянется к лицу мужа пальцами, а Юнги послушно дает себя гладить и в тысячный раз изучать. Редко показывают чувства чужим, снаружи всегда холодны, зато внутри обжигающе горячи. Эта любовь предназначена только им двоим. Опомнившись, Чимин, подарив Юнги напоследок ласковый взгляд, торопливо направляется к ненароком наблюдавшим за ними Намджуну. — В деревне сейчас не все волки. Чонгука с Тэхеном нет. Мне позвать их? — Не стоит. Мы справимся и без Чонгука, — поджимает губы Намджун, неосознанно касаясь повязки.