И в морозном лесу я навеки останусь

Полуденный мороз кусает щеки и кончик носа игриво, а воздух, пропитанный зимними ароматами, бодро наполняет легкие. Снег сегодня особенно скрипуч, отзывается на каждый шаг волка, но лежит подмерзшей коркой, не давая зверю рисовать на себе круглые подушечки. Задорный настрой так и зудит под кожей. Оборотень моментами хочет вырваться вперед, перейти на бег, но вовремя себя усмиряет, вспоминая, что сегодня он на прогулке не один. И хотя солнце, как обычно, прячется за толстыми серыми облаками, а птицы отчего-то не хотят петь, счастье так и льется из них двоих: волка и его человека. И хотя настрой чересчур праздничный для серого и темного дня, им на это совершенно наплевать. Когда в сердце светит собственное солнце, греет бабочек и показывает неописуемые романтические закаты, все это ты уже не требуешь от мира вокруг. Тэхен с Чонгуком, наконец, счастливы, и теперь для них что буря, что вьюга, что беспросветная тьма были наполненны ослепительным светом. Далеко от деревни не отходят, ведь это прогулка, а не поход. Останавливаются в укромном, но просторном месте, где на сотни шагов вперед одна тишь да ровное снежное одеяло. Дали лесные здесь чистые, светлые, одни лишь хаотичные ряды рыжих сосновых стволов-морковок воткнуты в землю. Их лес прекрасен своим разнообразием: местами он гол и полон воздуха, словно поле, в иных же частях дремуч настолько, что не каждый волк осмелится бросить вызов острым, колючим или же наоборот ползучим и лиственным дебрям. В этом и заключается красота их родного места: каждый обязательно рано или поздно находит свой уголок, отзывающийся сердцу. Тэхену такой еще предстоит найти, и Чонгук в поисках поможет. А пока что альфа водит его по дорогим местам своей души, тем самым откровенничая и раскрываясь перед своей омегой. На все те огромные расстояния, что видел и слышал волк, не ощущалось ни одного зверья: ни шумного, неповоротливого лося, ни хитрой, прыткой лисицы. Все звери чувствуют главного хищника леса, нутром ощущают исходящую от него опасность и не рискуют мешать. Зверь сегодня на прогулке не один. Он со своей самкой. Ехать верхом на волке все еще неловко. Тэхен гордо восседать и держать спину прямо, будто наездник, не может, а потому, тулясь животом к шкуре зверя, обнимает его руками и ногами, словно несмышленый детеныш, впервые выбравшийся на свет. Белоснежная шерсть, как и в первую встречу, лоснящаяся, мягкая и густая. Тэхен, вспоминая их столкновение в пещере, невесомо гладит, лелеет спину зверя, тайком потираясь о теплую шерсть носом и щекой. Постоянно отвлекается и не может глаз отвести от своего волка. А когда порывы влюбленности не успокаиваются обычными касаниями, шумно вдыхает, обнюхивая загривок. Прогулка с волком будоражит и заставляет сердце волнительно трепетать. Чонгука Тэхен уже знает, в то время как волк для него остается загадкой, а предстоящее время вместе — лишь вторая их «личная встреча». Страха у омеги нет, зато присутствует необъяснимая неловкость — не знает, как относиться к волчьей стороне Чона и как разграничивать их обоих. Именно потому начинает с самого очевидного — касаний. Пока волк, неся свою самку, урчит и изредка порыкивает, Тэхен вдоволь его наглаживает и щупает, изредка пощипывая. Чонгук сам предложил омеге провести время с волком. Настаивать не стал, но упомянул, что с этой его частью Тэхен еще толком не знаком. И, конечно же, Ким безропотно согласился, в душе испытав смятение и стыд за свое поведение: сам ни разу не поинтересовался второй жизнью Чонгука, хотя альфа делал все, чтобы комфорт и будни омеги были приятными и теплыми. Омега, в конце концов, решил стать парой оборотня, а вел себя с ним, как с человеком. Что о нем думает волк? Как вести себя с ним? Как быть парой не только Чонгука, но и его волка? Все эти вопросы не покидают головы омеги, оседая на каждой мысли неприятным налетом. Тэхену доводилось краем уха слышать про некую связь волков, и он здраво полагает, что под связью имеется в виду нечто более глубокое, чем чувства, семья или отношения. Наверное, связь доступна лишь двум волкам. Это про союз их сущностей, сплетение внутренних «я». Тэхен своего внутреннего «я» никак не ощущает, хотя ночами пытается его найти, пытается достучаться, чтобы найти ответ на главный вопрос: как обрести связь с Чонгуком? На сей раз им движет не страх одиночества, а искренняя любовь к мужчине. Узнав и изучив это чувство, Тэхен куда глубже понимает свои эмоции. Волк останавливается, и из его пасти доносится глубинный рык, отдающийся по телу вибрацией. Тэхен озирается, делает вывод, что они пришли, и осторожно спускается со спины волка на землю, пальцами чересчур сильно цепляясь за шкуру зверя. Волк Чонгука показался огромным еще в их первую встречу, и сейчас Тэхен в этом только убедился. Наверное, по размерам оборотень вполне себе был сравним с медведем, если не превосходил его по некоторым параметрам. Оказавшись на снегу, Тэхен невольно охает, проваливаясь сразу же по колено в сугробы, падает от неожиданности на пятую точку, погружаясь в снег. — Все хорошо. Со мной правда все хорошо, — успокаивает тотчас засуетившегося вокруг него волка. Чонгук нарезает круги вокруг омеги, глядит янтарными, полными разума и понимания глазами, а нос свой черный и наверняка мокрый тычет в укутанную несколькими слоями одежды раненую ногу. — Мне не болит, честно-честно, — улыбается Тэхен, засматриваясь на волка. — Ты… ты ведь понимаешь меня? Или я сейчас выгляжу глупо, разговаривая с волком? — по-настоящему растерян и даже капельку смущен. У Тэхена в голове десятки вопросов, несмотря на то, что Чонгук уже рассказывал ему о звериных сущностях и соседстве с ними. Чонгук должен его слышать сейчас, должен находиться внутри, но объяснения действиям хищника это не дает. Как Тэхену узнать, к кому он обращается. Как разграничить, кто сейчас перед ним? Есть шанс, что сделать этого невозможно без связи. Зверь перестает крутиться, замирает перед человеком в непозволительно пугающей со стороны близости. Тэхен видит перед собой вытянутую морду, может рассмотреть даже тонкие и короткие усы зверя. Челюсти волка плотно сжаты, но Ким и так прекрасно знает, насколько острые зубы в них спрятаны. Такие же прекрасно разрывали его плоть. Словно прочитав его мысли, волк склоняет голову в подчинительном жесте, отходит, видя недоверие и страх. — Нет! Нет, пожалуйста, не уходи! — даже не задумываясь о том, кто склонил перед ним, слабым человеком, голову, Тэхен рвется к волку в попытке остановить. — Я тебя не боюсь! Правда не боюсь! Каким бы пугающим ни был, Чонгук или его волк все еще остается Чонгуком, который никогда не причинит ему боль! Его сила была дарована, чтобы защищать Тэхена, и он пообещал! Тэхен верит и должен продолжать верить клятвам мужчины. Омега в порыве падает на морду волка, обнимает его, пушистого и теплого, обхватив за шею. — Прости меня. Я не хотел тебя обижать. Ты мой волк, ты мой Чонгук, и я не боюсь тебя! Я не могу бояться своего альфу, — говорит уже тише, как обычно смущаясь от вырвавшейся из своих уст откровенности. Оба так и замирают в нелепой, обоим неудобной позе. Глаза к глазам, янтарь к поздней осени и так, что оба чувствуют чужое дыхание на губах. И хотя Тэхену не дана связь, он не чувствует ни волка, ни его чувств, в какой-то момент по горлу, прямо к груди и сердцу, проносится молниеносный порыв. Он теплый, щекотливый и будто наполненный эмоцией. Наполненный счастьем. «Если бы ты хотел потрогать моего волка сейчас, то он бы тебе с радостью дался». Чонгук сказал абсолютную правду тогда. Волк подчиняется своей самке. Склоняет голову в терпении и удовольствии под касаниями, казалось бы, слабейшего в этом морозном лесу. Ни один зверь, ни одно чудище доселе не заставило его преклонить голову и обнажить горло. Одна лишь самка смогла, но сделала это не силой, а безграничной любовью. Тэхен изучает фигуру волка, гладит, сняв подаренные варежки, чтобы пропускать шерсть сквозь пальцы. Омега не боится и проявляет любопытство, дотрагиваясь до чуть мокроватого носа, сжимая уши и прикасаясь к уязвимому горлу. Отчасти рискует, испытывает доверие Чонгука на прочность. Оно несокрушимо. Зверь его желания понимает без слов, стоит Тэхену положить подушечки пальцев на плотно сжатую пасть. Клыки, способные умертвить его за жалкие минуты, пугают до сих пор, но Тэхен их упорно изучает, ощупывает, натыкаясь на болезненную остроту, желает почувствовать и убедиться во всем сам. Хочет сам себе доказать, что по-настоящему не боится. — Наверное, это даже хорошо, что я столько лет жил в неведении, — с каплей грусти говорит Ким, шаловливо касаясь шершавого языка оборотня. — Я с детства боялся волков, а когда остался один, то всегда плотно закрывал все окна и двери и спал лицом к стенке. Волки по ночам выли так громко, и мне всегда было страшно, что они меня найдут и съедят. Можно сказать, то, чего я боялся больше всего на свете, и произошло со мной. Я все еще боюсь оборотней. Я боюсь Дана и его волков даже когда смотрю на их человеческое обличье. Сразу вспоминаю, что они хищники, а я их добыча, — Тэхен замолкает, услышав тоскливый скулеж. — Больше всего я боюсь ваших зубов. Это довольно больно, когда тебя пожирают живьем. Но, знаешь что, Чонгук. Тебя я не боюсь. Потому что я знаю: ты никогда не покажешь мне когти и зубы, если я не попрошу об этом сам. Ты не сделал этого даже в нашу первую встречу. Тэхен переползает к широкому боку зверя, вытягивается, ложась на тело альфы, совсем как в тот вечер, когда они спали вдвоем в ледяной пещере. Волк поступает так же, сворачиваясь в подобие клубка и закрывая телом омегу от внешнего мира. — Ты спас меня, — делает акцент, обращаясь именно к волку, — позаботился обо мне и продолжил заботиться уже в деревне. Я счастлив быть с тобой. И я счастлив видеть обе твои стороны. Я все еще многого не знаю, не понимаю и веду себя иногда глупо. Теперь не могу перестать думать о том, что ранил тебя своей отрешенностью по отношению к тебе как к… волку. Но я обещаю исправиться. Я обещаю стать лучше, понять не только тебя, но и твое сердце. Я выучу и пойму ваши традиции, узнаю больше о вашей второй жизни. Я не смогу стать оборотнем, как бы ни мечтал. А я, кстати, — усмехается Тэхен, довольно ерзая от тепла вокруг, — мечтаю. Хотел бы ощущать мир твоим сердцем. Хотел бы видеть его твоими глазами. Хотел бы быть таким же сильным, как ты или, хотя бы, как Чимин. Мне нравится твоя забота и защита. Но иногда очень хочется защищать и оберегать тебя в ответ. Оказывается, быть откровенным с волком куда проще, нежели с человеком. Мысль о том, что Чонгук все понимает и после задаст ему сотню вопросов, витает где-то на обочине разума. Сейчас его слушатель — молчаливый зверь, душа Чонгука. Тэхен получает в ответ лишь полный мудрости и глубокого понимания янтарный глаз зверя. — Я слышал о связи, которая создается между вашими звериными сущностями. Я часто про это думал по ночам и, наверное это глупо, пытался почувствовать… себя. Вспоминал твои рассказы, как ты чувствуешь волка внутри себя, его желания и поэтому я пробовал… найти в себе человека? Мне жаль, что я ничего не чувствую, — с настоящей тоской в голосе извиняется Тэхен. — И сейчас я не могу почувствовать тебя внутри, Чонгук. Но я хочу стараться. Я буду стараться и, в конечном итоге, сделаю все возможное, чтобы представить и… заставить тебя поверить, будто между нами действительно есть связь. Словно подкрепляя слова действиями, Тэхен доверительно прижимается лбом ко лбу зверя, трется о короткую жестковатую здесь шерстку, ощущая от горячего тела хищника ненавязчивый запах феромонов Чона. — Ты всегда меня успокаивал, оберегал, обещал, что все будет хорошо и продолжал это делать, даже когда я боялся и убегал из-за своей никчемности. Наверное, любой другой не выдержал бы и давно бросил меня где-то в сугробах. Но у тебя даже мысли такой не возникало. Я был слишком труслив, не доверял тебе из-за собственного бессилия. Каждый раз, когда думал о том, чтобы наконец рассказать тебе правду, дрожал от страха, потому что… — вспоминать свои же плохие поступки тяжело, — потому что слишком понравилось любить и быть любимым. Теперь тебя успокоить и утешить хочу я. И хотя мои слова после стольких тайн будут бесценком, я перед тобой — открытая книга. Я навек останусь предан тебе и твоей стае. Я буду бороться за тебя, буду с тобой где угодно и когда угодно. Если ты уйдешь, я с тобой соглашусь. Если будешь драться за Намджуна, я останусь. Мне доверить жизнь тебе совсем не страшно. Я ведь, как оказалось, — усмехается Тэхен, — даже смерти больше не боюсь. Только без тебя остаться до сих пор боюсь. И хотя омега звучит уверенно, слова свои, в которые были вложены чувства, проговаривал про себя не раз и не два, в разуме прямо сейчас ругал себя и бил по лбу, ощущая, как проливает на свет абсолютную ересь. Тэхену казалось, что все его фразы пусты и глупы, повторяются из раза в раз и только выставляют его пустозвоном. Но чувства, те зудящие, безумно тяжелые, копящиеся изо дня в день и теперь болезненно натягивающие оболочку сердца изнутри, все еще не были донесены до Чонгука. Тэхен стеснялся собственных мыслей, но все еще испытывал острую необходимость делиться ими с альфой. Но разве не именно для этого каждый человек ищет себе пару? И если для Тэхена все это казалось бессмыслицей, то Чонгук, которому каждая мысль омеги предназначалась, все это время слушал и наблюдал. Каждый новый порыв чувств человечка, пускай не всегда изложенный правильно и четко, служил доказательством становления его личности. Тэхен сперва даже простую человеческую помощь принять отказывался, будь то кусок хлеба или же ночлег. Впоследствии омега не знал, как себя вести и принимать ухаживания, даже не понимая, что они означают: жил долгие годы, предполагая, что не достоин любви, потому чувств Чонгука сразу не признал. Когда Тэхен пожелал быть партнером Чонгука, в нем зародились первые признаки любви к себе. Именно тогда омега наконец посчитал себя достойным любви Чонгука. В тот момент он позволил только-только зарождающимся чувствам вылиться наружу. А сегодня Тэхен обрел смелость. Его желания стали четкими и цельными, и он не побоялся признать себя не просто самкой Чонгука. Тэхен назвал себя парой оборотня, перестал страшиться несоответствия и собственных отличий. Он достиг полного доверия. Чонгук не обижен на то, что только сейчас окончательно поселился в омежьем сердце. Он горд за свою самку. Он счастлив видеть, как его человечек медленно, но верно раскрывается и начинает любить себя. Этот путь был долог и тернист, но, к радости Чонгука, он завершился раньше ожидаемого. Теперь альфа готовится наблюдать за истинной натурой своей пары. Чонгук рад видеть, как Тэхен все чаще высказывает свои мысли, не идя на поводу у страхов, как показывает эмоции, все чаще играющие положительными красками. Этого прелестного человечка хочется купать в любви и ласке. Хочется, чтобы он ею наслаждался, ждал ее, даже требовал. Хочется, чтобы знал себе цену. Поддержать словами омегу прямо сейчас не может, зато способен приласкать обыденным среди волков жестом: притереться и украдкой лизнуть щеку. Подобная картина была слишком частой и привычной для оборотней: гуляя по лесу, всегда можно было наткнуться на вылизывающих друг друга волков в самом разгаре романтики. Альфы часто ни в какую не хотели отпускать самок, не вылизав им загривок, шею и горло. Тэхен от такого жеста внимания со смехом ежится и мягко отталкивает морду зверя. Атмосфера вокруг пары постепенно расслабляется, а разговоры уходят в другое русло. — Я думал, ты снова приведешь меня в аллею мертвых, — вспоминает Тэхен. — Но у вас в лесу наверняка есть еще множество волшебных мест, помимо того, да? «В нашем лесу, человечек. Этот лес теперь не только мой». — Я бы хотел… если это возможно, конечно, и не нарушает ваших традиций, — говорит скомкано, то и дело поглядывая на волка, — посадить там дерево для дедушки. Мне кажется… кажется, он заслужил хотя бы правильного погребения со всеми почестями, — тяжело вздыхает омега. — Думаю, ему бы идеально подошла липа, — рассуждает Тэхен. — Дедушка до последнего был защитником нашей семьи и главой до… Чонгук? Что такое? Шерсть на загривке альфы дыбится, выпущенные когти скребут по снегу, словно лапы вот-вот готовы сорваться вперед, а голова зверя повернута в противоположную от Тэхена сторону, в глубину леса. Ким не успевает испугаться, только прищуривается, пытаясь разглядеть нечто замершее за иссохшими ветками кустов, как Чонгук с рыком срывается в глубину леса, валит подскочившего навстречу волка наземь. Не проходит и мгновения, как они сцепляются в яростной схватке, щелкают зубами, пытаясь перегрызть друг другу глотки, и рассекают когтями холодный, словно хрустящий воздух, силясь выколоть сопернику глаза. Тэхен с замирающим, болезненным от страха сердцем отползает назад от хищников, губы кусает, в панике снег вокруг щупает, инстинктивно пытаясь найти оружие, оставленное дома. Руки и ноги дрожат, страх и неожиданно накатившая паника въедаются в его спину, и Тэхен не может даже смотреть на волков, хочет сжаться в комок и зажмуриться. Не может наблюдать за поединком, ибо боится увидеть, как Чонгука ранят. Откуда эти волки? Неужели они из стаи Дана? Как сумели пробраться на их территорию? Если они уже здесь, в глубине леса, то что происходит в деревне? Все эти вопросы, один громче другого, шумят и перебивают друг друга в голове, не давая возможности сконцентрироваться и взять себя в руки. Рычание и визги за спиной лишь мешают, ибо каждый раз, когда звериный вой раздается чуть ближе, Тэхен инстинктивно вздрагивает, не в силах сопротивляться въевшемуся на подкорку страху. Что делать? Бежать? Чонгук бы этого хотел. Но хочет ли этого Тэхен? Хочет ли он убежать, забиться в щель и повесить на Чонгука ответственность за обе их жизни? Волки Дана пришли сюда по его душу, душу человека. Руки омеги цепляются за ледяную подгнившую палку, торопливо выкапывают из сугроба, но та, трухлявая, как назло примерзла к земле. Юноша разом застывает, напрягается, обращаясь в слух, словно застигнутая врасплох хищником лань. Шаги. Медленные, по-охотничьи осторожные шаги. И доносятся они с противоположной от бойни стороны. Тэхен косит глаза в сторону, взгляда загнанного не сводит с крупного черного волка, мелкой поступью сокращающего между ними шаги. Оборотень не набрасывается, не гонит, ибо знает: добыча от него все равно не сбежит. Однако все в его теле говорит о том, что накинуться готов в любую секунду, если человек хотя бы пикнет. Не успеет даже рот раскрыть, чтобы позвать Чонгука. Альфа еще даже не обернется, как Тэхену глотку разорвут. Поэтому все, что остается — это трястись от крадущейся смерти и покорно ее принимать. Так думает хищник, глядя на беззащитную жертву. Охотнику все равно, ибо он уже решил, что добыча обречена. Словно заскучав от такой посредственной охоты, в последний момент оборотень с рыком обрушивается на человека сбоку, рассчитывая придавить весом и умертвить одним ударом лапы. Прыжок кажется бесконечным для разума человека и молниеносным для его тела. Проговаривая молитвы в сотый раз, Тэхен чудом успевает выставить перед собой выкопанную палку, вскрикивает непроизвольно от силы, с которой оборотень набрасывается зубами на обледенелый посох. Острые, мокрые от слюны и едких феромонов клыки щелкают возле лица омеги, и Тэхен изо всех сил тянет трясущиеся руки вперед, сопротивляется и отводит волчью пасть от своего лица лишь потому, что застает этим альфу врасплох. Обезумевшего зверя, слепо несущегося на человека, можно скинуть с себя, имея перед собой упор. Именно это Тэхен и пытается сделать, кусает губы, дыхание задерживает от натуги, не издавая ни звука, силясь рывком скинуть тушу вместе с застрявшей в зубах палкой на землю. Это даст ему… даст ему… да плевать что даст! Это уберет от обнаженной шеи смертоносные зубы! Что может человек против зверя? Что может человек против существа, стоящего выше любого зверя? Он для него словно крошечная, едва заметная в траве букашечка. Об этом рассуждает Тэхен, одним толчком опрокинутый на снег. Палка, служащая единственным барьером и средством защиты, теперь давит ему на гортань под весом когтистой лапы, а руки, натужно пытающиеся ее приподнять, едва ли не хрустят, когда волк грубо придавливает лапу к горлу, заставляя суставы омеги болезненно искривиться под колоссальным давлением. Задыхается. Загнан в собственную ловушку. Тэхен хрипит, втягивая воздух по крупицам, даже не морщится, когда слюна хищника густыми каплями падает на раскрасневшиеся щеки. Оборотень медлит, явно наслаждается чужими страданиями, давит все сильнее и наблюдает за растущими в глазах человека мучениями. Тэхен вновь издает протяжный хрип, с ужасом глядит на конечность на шее, чья мощь словно заставляет горло прогибаться и медленно сжиматься. Во рту скапливается слюна, стекает по краям губ, ибо нет сил сглотнуть, а мысли крутятся вокруг тупой, усиливающейся на кадыке боли. Кажется, что из него выдавливает весь воздух и кровь, отчего лицо краснеет, пухнет от натуги. Он умрет? Умрет в одно мгновение, стоит услышать хруст? Или будет еще долго мучаться, задыхаясь от адской боли, крови во рту и разорванных хрящей? Любая из жутких картин, вырисовавшаяся в этот миг в голове, заставляет его трепыхаться всем телом, вот только дерганья его все более рваные и слабые, а взгляд постепенно сужается и темнеет. Горят. Легкие горят и рвутся наружу, готовые вот-вот лопнуть без воздуха внутри. Тэхен судорожно выгибается всем телом, бьет ногами по снегу, скребет пальцами по ледяной коре, не чувствуя боли ни в ногах, ни руках. Живот дергается, втягивается и вытягивается, имитируя вдохи, а рот безвольно раскрывается. Тэхен умирает. Первый вдох ощущается ножом в глотке. Омега сипло вдыхает, давится чересчур огромной порцией воздуха и на ослабевших конечностях переворачивается на живот. Зрение исчезло к тому моменту, как вторая, более мощная фигура сбросила с обессиленного тела человека зверя и поволокла его по земле. Мигая, Тэхен слепо глядит на черную кровавую тушу волка чуть поодаль, а в голове стоит пустота. Сознание кружится от продолжительной нехватки кислорода, и Тэхен устало опускает щеку на мокреющий под горячей плотью снег, выдыхает уже более спокойно, разом расслабляясь и теряя всякую способность двигаться. Краем уха Тэхен слышит отдаленное рычание, затем пронзительный скулеж, и беспокойство внутри него тут же вспоминает о Чонгуке. Тело, однако, изнуренное продолжительной борьбой, больше не может двигаться. Тэхену нужно гораздо больше времени на восстановление. Даже мысли текут куда медленнее, звучат куда тише, и, как бы Тэхен ни старался, он не находит в себе сил подумать о Чонгуке. Он словно просыпается спустя время, когда слышит над ухом шум, а по лицу бегут легкие мурашки от щекотливых прикосновений меха. Обеспокоенный скулеж заставляет глаза распахнуться. Перед глазами вполне живой и здоровый Чонгук, мечется вокруг него, аккуратно толкает и пинает носом, пытаясь привести в чувство. На шкуре оборотня ни одного кровавого пятна, разве что морда вся красная от крови разорванных врагов. Второго волка не слышно и не видно, потому Тэхен делает соответствующий вывод. Чонгук лижет ему щеки, все скулит протяжно, тычась мордой в лицо и заглядывая в мутные омежьи глаза. Внимание Чонгука внезапно переключается на пальцы человека, и язык опускается к ним, зализывает ранки, боли от которых Тэхен все еще не ощущает. Не заметил ни содранной в кровь кожи, ни до мяса обломанных ногтей. Тэхен раскрывает рот в попытке издать звук, но даже дыхание пока что приносит боль, а горло пульсирует и отдает тупой болью от каждого движения. У Кима нет сил даже чтобы сглотнуть скопившуюся во рту слюну с металлическим привкусом. В деревню. Им нужно срочно возвращаться в деревню. Тэхен пробует объяснить это Чонгуку жестами, но альфа прекрасно понимает и сам, помогает юноше взобраться себе на спину и едва ли не выпрыгивает вперед, вовремя вспоминая о своей ослабевшей и хрупкой ноше. Несмотря на зыбкое сознание и слабость в теле, мысль в голове, на сей раз единственная, крепка как никогда. Даже в моменты, когда Тэхен словно проваливается в беспокойный хрупкий сон, мысль набатом бьет по вискам: в деревню, срочно в деревню. Они бегут туда не ради собственной безопасности. В поселении есть те, кому защита нужна гораздо более, чем Тэхену и тем более Чонгуку. Там множество еще совершенно крошечных и беззащитных жителей. Ровные снежные просторы теперь угнетают, сереют на глазах, а волчьи лапы как назло скользят по снегу, и обоим кажется, будто они упускают драгоценные, решающие минуты. Уши Чонгука навострены, когти наготове, а глаза за каждым деревом ищут засаду. И порой так хочется ее обнаружить, опередить обидчиков и быть спокойным, что до деревни они не добрались. Иногда ты веришь даже самым сладким и наивным мечтам до последнего. В иных же случаях до последнего отказываешься принимать серую реальность, выискивая свет в кромешной тьме. У низины, где знающий оборотень мог найти первые следы проживания людей, Чонгук с Тэхеном натыкаются на пару ошалевших глаз. Волк перед ними нервный, изрядно помятый и будто больной: шерсть облезшая, а лапы трясутся то ли от скорой кончины, то ли старости. Оборотень глядит на них загнанно, замирает, встретив перед собой хищника крупнее и сильнее, встретив врага. Чонгук яростно рычит, лапой снег подбивает, готовясь выместить на попавшемся под руку враге всю накопленную злость. Волк чужой настрой понимает, брюхом, на лишенных силы лапах, к земле притирается и опасливо пятится к кустам, надеясь на помилование. Его здесь, однако, не будет. — Чонгук… — из последних сил напрягая горло, издает Тэхен тихий хрип, заставивший вздрогнуть обоих волков. — Не… надо… — давит голос из опухшего горла, лишь бы донести свою мысль до звериных ушей. Пальцем омега тычет на волка, прося приглядеться. Под пеленой злобы, Чонгук не заметил распластавшегося на краю спины тела. Человек держится кончиками пальцев за шкурку зверя, хотя большая часть его тела волочится по снегу. Кажется, избитый, весь израненный и испачканный в крови человек держится из последних сил, вот-вот упадет и самостоятельно уже не сумеет встать. Он выглядит жутко, а при взгляде на его синяки и кровоподтеки невольно представляешь, через какие мучения он прошел, получая все эти раны. Куда страшнее Тэхену становится в тот момент, когда из обилия всех этих порезов, ран и ударов начинает угадываться знакомое лицо…

***

Первым неладное почувствовало сердце. Уже на охоте Чимин был рассеян, а мысли в голове все время отвлекали его от дела. Это не мешало загонять всякую мелочь на пару с Юнги — Чимин всегда был вполне способным и ловким волком, чем отличался от остальных самок. Но даже когда острые зубы победоносно погружались в мягкую, приятно пахнущую травоядной кровью плоть, сердце было тяжело как никогда. Чимину приходилось постоянно оглядываться, прислушиваться и настороженно замирать на месте. Он вел себя совсем как в детстве, когда был волчонком, боялся громких сов с когтистыми лапами и дремучих лесов, в которых, по мнению его яркого воображения, жили огроменные чудища с ветками вместо лап, питающиеся волчатами. Чимин еще до жути пугался темноты и, когда заигрывался в лесу и брел домой в одиночестве, жмурился и представлял, что находится в деревне, в их с родителями домике, где теплая постелька и всегда безопасно. Сейчас страх все такой же, но боится Чимин уже не темноты и сов, а вполне себе реальных волков. И хочется опять же оказаться в родном доме и теплой постельке, где будет безопасно. Безопасно, потому что там будет Чимин. Ведь теперь омега боится не того, что его кто-то съест посреди темноты, или что коряга утащит в чащу, а папа не успеет спасти. Теперь Чимин боится быть папой, который не успеет прийти на помощь. Его легкую нервозность замечал Юнги. Черный волк, куда крупнее и сильнее Чимина, то и дело прятал его успокаивающими жестами себе к горлу, урчал что-то нечленораздельное, явно чувствуя чужую тревогу, но не понимая ее. Чимин так ни разу и не делился своими страхами с альфой. После инцидента в человеческой деревне они оба старались не вспоминать ничего плохого и вели беседы исключительно о позитивном. Остальные члены стаи вовсю наслаждались охотой. Почувствовав всю мощь стаи, волки были смелы и дерзки, толпой гнали любую попадавшуюся на пути добычу. Оборотни хвалились друг перед другом, лезли на рожон, ибо ощущали мощное подспорье в виде товарищей за плечами. Никто не смеет давать отпор королевской чете леса. Охота оказалась на удачу славной. Зверье, привыкшее к тишине зимнего леса, с непривычки даже не разбегалось при виде волков, а замирало да глаза выпучивало от удивления. Намджун как вожак регулярно следил за сезоном охоты и не позволял стае терроризировать дичь только от большого желания. Если то было не охотничье время, то в лес можно было ходить лишь по мелкоту или просить дозволения лично у вожака. Богатый «улов» и продолжительная беготня по лесу утомили волков, и в поселение возвращались неспешно. На лицах у волков были расслабленные полуулыбки, а из сбившихся компаний доносились веселые разговоры. Даже Намджун под конец утратил серость лица и, кажется, воодушевился. Один Чимин так и не смог найти себе места. Уже в человеческой форме омега вился ужом вокруг стаи, вырывался вперед, останавливался, снова выбегал первее всех, совсем по-ребячески не мог терпеть медленного строя. Домой, срочно домой — так требовала душа и аж кусала омегу за сердце от беспокойства. — Волчок, что с тобой? — с легким смешком зовет лекаря Юнги, пытаясь разрядить обстановку. — В последний раз ты так бегал туда-назад, когда тебя пчела ужалила в мягкую ягодичку. — Мне нехорошо, Юнги, — отмахивается Чимин, которому сейчас совсем не до шуток. — Что-то на сердце тяжело. За детей переживаю. — Ты же сам сказал, что они давно выросли и уже не малыши. Никуда не денутся без родителей за пару часов. — Если тебе наплевать на волчат, так и скажи! А я пойду вперед! — огрызается Чимин. — Вам, альфам, не понять. На уме одни охоты да драки! Не успевает Чимин сделать и двух шагов, как теплая рука уверенно, но мягко его останавливает. — Я пойду с тобой, — только и говорит Юнги, пропустив все нервные оскорбления мимо ушей. — Если для мамочки это важно, то нужно помочь ей увидеть волчат как можно скорее. У Чимина даже не находится сил в очередной раз съязвить или одернуть Юнги за раздражающее прозвище. Когда они остаются наедине, Мин не упускает возможности называть Чимина мамочкой. Это началось с момента, как они узнали, что Чимин понес, и ровно насколько Юнги любил так называть свою пару, ровно настолько Чимин это ненавидел. Уже рядом с поселением, когда двое оборотней незаметно отделились от стаи и понеслись вперед, Чимин ощущает стойкий запах крови вокруг. У омеги от испуга подкашиваются ноги, а к горлу подступает приступ тошноты. — Волчок, эй, волчок, все хорошо, — Юнги реагирует в ту же секунду, подхватывая Чимина за талию и не давая упасть на землю. — С ними точно все хорошо. Чонгу уже взрослый, он их в обиду никому не даст. Из горла Чимина вырывается разве что булькающий хрип, когда омега грубо отпихивает Юнги в сторону, на дрожащих конечностях с необъяснимой прытью несется в сторону деревни. Тело его может и слабо, зато силен страх и жажда защитить своих детей. Чимин бежит вперед, путается ногами, проседая в снегу, раздраженно отмахивается от препятствий в виде веток, а потом, в конце концов, сбрасывает без оглядки все, что мешает движению: сумку, шубу, шарф, подаренный Юнги. Воздух впереди пахнет смертью, Чимин с этим запахом знаком не понаслышке. Так пахло в человеческой деревне после того, как ее навестил Дан. В моменте Чимин снова лицом к лицу со смертоносной судьбой. Больше нет Юнги, нет стаи, Чимин опять один, как в том чистом выжженом поле. Тогда по полю гуляла, не спешила уходить призрачная смерть, наслаждалась своими владениями да посмеивалась над оторопевшим от испуга живым Чимином, так не вовремя навестившим ее. Сегодня смерть убегала, повторной встречи не желала, ибо оборотень готов на лохмотья ее разорвать, со всеми жилами вырвать то, что она не имеет права у него забирать. Сегодня снова умирает не Чимин. А лучше бы он. Вопреки холоду кожа горит огнем, кровь закипает в жилах, а легкие, переполненные отчаянными вдохами, вот-вот дадут слабину и лопнут от напряжения. Чимин лишь плавящиеся мышцы напрягает, бежит вперед лишь быстрее, совершенно не ощущая подмерзающих пальцев на руках и ногах. Не видит, как они краснеют, не чувствует, как опухает от переизбытка ледяного воздуха горло. В висках пульсирует, и не известно — это он забывает дышать или тонет в истерике. Чимин словно оказался в том страшном дне, застрял посреди круговорота ужаса и подстерегающей на каждом шагу опасности. Так кажется лишь на первый взгляд. Вчерашний страх меркнет на фоне сегодняшней паники, остается в воспоминаниях лишь в виде легкой дрожи и зябкого холодка на спине. Страх за свою жизнь в этот миг ничтожен, ибо в теле Чимина загорается необъяснимая жажда испытать боль. Хочется завыть от сломанных костей, завизжать от вырванных когтей и до мяса стертой кожи. Чимин в одиночку готов наброситься на обидчиков, самолично вырвать сердце и даже не почувствовать зуда в пустой грудной клетке — настолько оно невыносимо тяжелое прямо сейчас. Умирать теперь совсем не страшно. Страшнее одному остаться в живых. Маленького беспомощного волчонка больше нет. Остался лишь до сумасшедшего смелый отчаявшийся родитель. В пустоте и тишине поселения Чимину слишком громко. То кричат его мысли в голове, то оглушающе стучит в горле сердце и шумно течет кровь по венам. Даже дышит омега криком и хрипом, оглядывается по сторонам полоумно, выискивая родные, самые дорогие и нужные образы. На оболочку души изнутри что-то давит, заставляет ее прогибаться. Чимин чувствует, что нечто важное, основополагающее вот-вот треснет. И двух половинок он больше не склеит. По вымершей деревне Чимин бежит торопливо, замечает краем взгляда то, от чего в груди пробегает холодок. А до ушей доносятся муки боли. Раненые. Много, слишком много раненых, страдающих от боли и скулящих волчат. Такого ужаса не пожелаешь видеть даже врагу. Такого не видел ни один знахарь даже в годы самых страшных эпидемий и эпохи самых жестоких, кровавых войн. И до сегодняшнего дня так и не нашлось волка, готового взять на себя подобный грех. До сегодняшнего дня, когда грешниками, лишенными всякого сострадания и уважения к связи родителя и ребенка, к их основополагающей цели как живых существ, добровольно стали десятки волков из стаи Дана. Дома толком не разрушены, засады нет, а это может значить только одно — они намеренно приходили за самыми слабыми. Им нужны были лишь беззащитные волчата. Не тронули пожитков, даже не попытались ослабить врагов — действовали исключительно из мотивов жестокости и зверства. Как смогли замахнуться на напуганных крошек? Как у них поднялась рука добивать загнанных в угол, умоляющих о пощаде самок? Неужели у них сердце даже не трепыхнулось, когда пальцы душили мирно спящих в колыбельках младенцев? Походка Чимина невольно замедляется, стоит омеге оказаться в эпицентре зловеще тихого ужаса. Здесь пахнет не только смертью. На поляне стоит смрад мучений и пыток. Первыми лежат те, кто дрался до последнего, защищал своих младших братьев и пап, несмотря на заведомо очевидный проигрыш. Молодые альфы, подростки, что через лето или два могли бы стать охотниками, ровным рядом выложены лицом в снег. Над их телами даже не надругались, не истерзали, словно своей незаинтересованностью показали, что они были неприметными слабаками. На деле же эти волки были героями. Доказали своей жертвой, что уже сейчас достойны называться альфами, охотниками их стаи. Чимин не может отвести от мертвых парней взгляда, словно своим кровью обливающимся сердцем отдает им посмертную дань. Лекарь искренне надеется, что своей жертвой они сумели спасти хотя бы парочку волчат. В разные стороны от поляны тянутся кровавые пятна, обрывки одежды и следы борьбы. Чимину страшно идти по ним, он, стоя здесь, уже словно переживает каждый момент страданий волков. Однако он должен. Должен идти вперед, заглядывать в каждый дом, искать мертвых и тех, кого все еще можно спасти. Это его первостепенная задача как лекаря, спасителя и проводника волков в иной мир. Сбоку доносится болезненный стон. Самка. Живая. У Чимина вырисовывается на лице полуулыбка, радостная мысль, что хоть кто-то сумел пережить эту адскую бойню, как в ту же секунду улыбка сменяется на искривленную болезненную гримасу. Беременная самка. Срок должен вот-вот подойти, оставалась буквально неделя. Самка сидит в луже багряной крови, держит свой тяжелый живот, а с ее ладоней грузными каплями стекает кровь. Оставалась буквально неделя до счастья. — Папочка! Где же папочка! Мне больно и страшно, почему папочка ушел! — доносится звонкий ребяческий плач чуть поодаль. Волчонок омежка сидит на снегу в разорванной шубке, рыдает, кажется, больше от испуга, нежели боли. Крошечная ручонка неестественно лежит на коленях ребенка, и по одному ее виду Чимин понимает: сломали. — Папочка не ушел, милый, — давя в себе острую боль, беременный омега пытается звучать как можно ласковее. — Он совсем скоро вернется домой и пожалеет тебя. Иди ко мне, маленький, — и сам омега, раненый и изуродованный куда сильнее ребенка, непроизвольно тянется и ползет к напуганному крохе. — Вот так, милый. Не переживай, теперь все хорошо. Я рядом, я буду рядом с тобой, и мы вместе подождем твоего папочку. Я не дам тебя в обиду. Окровавленный омега, только-только потерявший своего ребенка, не плачет, не кричит и не бьется в истерике. Он, позабыв о собственной физической и душевной боли, убаюкивает прижавшегося к боку незнакомого малыша. Омега будет рыдать от боли после, метаться в истерике от потери долгие ночи, а пока он думает о том ребенке, что выжил, что нуждается в его внимании сейчас. Чимин должен им помочь. Чимин обязан им помочь. Они ждут его, лекаря, чтобы он избавил их от боли, успокоил и одарил безопасным обещанием. Но Чимин ужасный лекарь. Наверное, он ужасный человек, еще хуже волков Дана, что терзали, били, ломали и рвали. Потому что Чимин, придя на их место после, увидев все те муки и слезы, отступает. Пак делает осторожный шаг назад, пока омега и ребенок еще не заметили его. У Чимина тоже каменное сердце, раз он не может в должной мере посочувствовать этим несчастным людям. Он не может пригреть на груди чужого ребенка. Ведь все в нем сейчас вопит и тянется к родному, пока что не найденному в этом ожившем кошмаре. Чимин убегает, оставляя этих двоих без помощи. Возможно, к моменту его прихода самка умрет от потери крови. Его волчата должны быть в порядке. Чимин уверен, что они у него ребята смышленые, из дома не высовывались, а услышав шум и крики на улице, спрятались в его кладовке с травами. Запах там стойкий, густой, в нем живого существа ни одна ищейка не обнаружит, даже если носом к двери припадет. Его волчата точно в порядке. Чимину просто нужно с ними увидеться, успокоить их, ведь крошка Сиен наверняка все это время хныкал напуганно братьям в воротнички. Сейчас Чимин их увидит, прижмет к себе, вдохнет их молочный запах с теплой кожи, и камень с души свалится. И дышать сразу станет легче. А чудище ужаса, что успело сжать свои когтистые лапища на чиминовой шее, будет прогнано прочь. Его уничтожит родительская любовь и голос малышей, радостно встречающий его звонким криком «Папа!». За мыслями, беспокойно перескакивающими с радости на горе, смешивающимися в истерическую какофонию в голове, Чимин добегает до дома, упорно игнорируя плач, стоны и любые звуки, что резали бы в обычные время ножом по сердцу. Однако не дойдя и пары шагов до родного крылечка, ноги отказываются идти дальше. Ребенок, его кровинушка, кусочек его вскрикнувшего подстреленной птицей сердечка, узнается не по одежке, не по запаху, а родительским инстинктом, что не спасает, а теперь наоборот душит его, бьет со всей одури по тем местам Чимина, которые и так обливаются кровью. Шаг. Еще один. Незаметное для себя падение, и следующие движения, трясущиеся, тягуче плавные от бессилия, уже ползком. — С-сынгу… — скулит недобитым зверем Чимин, ощущая, как в носу стремительно опухает, а глаза мокнут. — Сынгу, мой хороший, — тянется к безвольному телу, разворачивает к себе лицом, осторожно приподнимая. — Сынгу, посмотри на п-папу, — умоляет омега. — Открой же глаза, ну! Голова ребенка непроизвольно заваливается назад, и Чимин рефлекторно тут же ее придерживает, отказываясь верить в происходящее. Будь он в здравом уме, будь он рядом с обычным пациентом, поставил бы диагноз с первого взгляда. Однако сейчас, когда перед глазами маячат родные сжатые в смятении губы, из которых еще сегодня утром доносился счастливый смех, когда перед ним закатившиеся глаза, которые совсем недавно сверкали неподдельным интересом при разговоре с отцом, Чимин не может думать, как врач. Чимин думает как родитель, который до сегодняшнего дня не мог вообразить подобную картину даже под страхом пыток. Не верит, отказывается верить, ибо когда признает, умрет на месте вместе с ребенком. Чимин суетливо опускает на холодные щеки мокрые поцелуи, шепчет просьбы, разговаривает и, кажется, даже бредит. — Мой сыночек, мой любимый сыночек, сколько раз я говорил тебе не лежать на снегу, сколько раз наказывал не засыпать на улице, — сетует Чимин, укачивая мертвое, уже даже лишенное жизненных красок тело сына. — Что если ты сейчас заболеешь, — всхлипывает омега, даже не вдумываясь в то, что говорит, — мне же потом тебя лечить придется, сыночек. А тебе рыбу ловить на речке с отцом. Ты ведь… ты ведь летом хотел по бруснику с нами идти, чтобы найти цветки папоротника. Тебе тренироваться нужно с братом, чтобы охотниками стать. А осенью… как же мы без тебя осенью каштаны собирать пойдем?! Чимин разбито воет, лбом прижимается ко лбу сына. Еще вчера он целовал его в этот чудный лобик перед сном. Сегодня Чимин убаюкивает ребенка перед его последним, бесконечным сном. Плеча омеги касается знакомая рука, сжимает больно, трясуче и вместе с пальцами скрипят зубы альфы. Юнги опускается на колени рядом с омегой, не позволяет ни одному слову, ни даже вздоху вырваться наружу. Семья в полном сборе в последний раз. И хотя Юнги молчит, держится подле Пака стоически, и не дает увидеть омеге беззвучные крупные слезы, Чимина пробивает на крик. Рыдающий, не способный сказать и слова от разъедающей душу боли, Чимин с ребенком на руках поворачивается к Юнги, и они, разделяя трагедию, заключают друг друга в объятья, прячут между собой холодеющего сына. Их сердца, вполне себе еще живые, громкие и горячие, не слышат детского стука в унисон. И, наверное, только сейчас до Чимина доходит, что это конец. Когда объятья только холодят, он осознает, что не будет больше воспоминаний, не будет планов, не будет радостей. Когда Чимин встанет на ноги, отпустит бездыханное тело, на этом моменте его связь, его жизнь с Сынгу окончательно завершится. Этот момент уже у Чимина за спиной, и как бы сильно он ни стискивал сына в объятьях, как бы ни кусал губы, пытаясь контролировать плач, он лишь продолжал осознавать, что времени нет. И все равно силится насытиться любимым ребенком на все годы вперед, которых их лишили, отпечатать этот кровавый холодный момент под ветром и мелким снегопадом в своем сердце. Не выходит. Знал, что не выйдет. Впоследствии, горькими и одинокими ночами, Чимин будет успокаивать себя тем, что Сынгу умер быстро и совсем не мучился. Его жизнь прервалась одним резким моментом, когда сильный удар переломал хрупкую детскую шею. Конечности обмякают, а внутри Чимина догорает фитиль. И свет меркнет. — Папочка? — вспыхивает с новой силой, освещает все пространство в груди, стоит услышать дребезжащий голосок за спиной. — Папули… — Сиен! — кричит глотая на сей раз слезы радости, подскакивает быстрее Юнги и мчится к выползающему из-под крылечка ребенку. Улыбка Чимина, сверкающая и наполненная надеждой, искажается до гримасы ужаса и немого крика, когда он видит глубокие раны в области живота. Ткань рубашонки мальчика насквозь пропитана кровью, примята и смешана с краями рваных ран. Сиен морщится, едва может передвигать конечностями от слабости, а лицо его бледное, мокрое от испарины. — Папочка… я… я скучал, — выдыхает малыш утомленно, оседая грудью на подскочившего родителя. — Прости, папочка… Я не успел сразу спрятаться, но потом… потом я спрятался хорошо, правда? Даже ты бы меня не нашел. — Д-да… Да, Сиен, — губы дрожат, а слова выходят тихими-тихими, шепчущими. Попытайся Чимин звучать громче — потерял бы всякую возможность внятно говорить. — Ты просто умничка, Сиен, — улыбается криво, лишь одной стороной, ибо даже улыбку выдавить, чтобы успокоить ребенка, не может. — Я здесь, волчонок, я здесь. И я тоже очень скучал. Чимин выцеловывает медленно теряющие румянец щечки, вытирает краем рукава пот со лба Сиена, на что ребенок вяло прикрывает глаза, чуть улыбаясь. — Волчонок, мой самый сладкий, самый любимый, самый хорошенький волчонок, — все повторяет Чимин, остановить бессмысленную вязь успокаивающих слов не может. — Папа здесь, видишь? Я рядом. Не дам в обиду больше никому. Сейчас… сейчас мы твои ранки промоем, как папа всегда делает, когда ты шкодничаешь и царапаешься, мы покушаем и ляжем с тобой спать. Там… там печка уже твою постельку пог… погрела, — все же запинается омега. — Юнги! Юнги! — зовет альфу чересчур громко, хотя он сидит за спиной. — Лекарства… мне нужны лекарства! — мечется, не решаясь отпустить ребенка. — Нагрей воды, принеси мне мазь из календулы, цветки тысячелистника и пустырник. — Чимин… — Сварим успокаивающую настойку и обеззаразим поверхность… — Чимин. Омега запрокидывает пронзительный, умоляющий взгляд, заламывает брови, словно прося не говорить этого. — Регенерация не работает, — теплый воздух у самого уха приносит слишком черствые для него слова. — Это не поможет. Сиен умирает. Беспомощные и до глупости растерянные глаза опускаются обратно на ребенка, что с каждой минутой становится все белее. Чимин сжимает губы до синевы, кусает до железного привкуса, что почти не ощущается во рту. Мучает, наказывает себя за слабость и подступающие комком слезы. Сейчас нельзя. Ему нельзя! — У него осталось мало времени, — Юнги говорит рублено, ибо слова даются с трудом. — Прошу тебя, улыбайся хотя бы ради него. Сиену не должно быть страшно. — О чем вы шепчетесь с папочкой? — бормочет мальчик уже сонно, прикрывает глаза на тихом выдохе. — У вас что… снова какие-то взрослые секреты… — Мы с папочкой обсуждали, какой ты у нас красивый, — начинает Юнги, чтобы дать Чимину спасительные секунды на успокоение. — А у такого красивого омеги всегда должна быть шубка ему подстать. — Н-но ее больше нет. Эта порвалась… — тоскливо мычит волчонок. — Будет новая. Мы с папой новую тебе подарим. Ты же не забыл, что у тебя день рождения скоро? Взгляд омежки на миг загорается с новой силой, пускай и почти сразу же меркнет. — День рождения? Значит, вы подарите мне новую шубку? — Конечно, подарим, — обещает Юнги. — Длинную и беленькую, из песца. Когда будешь кружиться в хороводах вокруг костра, ее края будут в разные стороны развеваться, как солнышко. — Ого… — Сиен звучит утомленно, но родители его цепляются за каждую фразу и эмоцию, пускай теперь приглушенную и угасающую. — Ни у кого такой нет в деревне. — Только у моего волчка будет, — соглашается Мин, важно кивая. — Потому что ты самый красивый волчок в нашей деревне. — Как мне теперь дождаться, папуля… А… А сколько разочков мне нужно еще поспать, чтобы день рождения наступил поскорее? — Двадцать, мой хороший, — ласково отвечает Чимин. — Всего двадцать разочков, — говорит на манер сынишки, вызывая у него беззвучный смешок. Сиен кивает, чуть надувает губки, приглушенно причмокивая. — А если я сейчас лягу спать, то это будет считаться? Я так устал… — Конечно. Конечно будет, сыночек, — Чимин моргает часто-часто, потому как глаза неимоверно режет и щиплет от слез. — Хорошо… Сиен закрывает глаза. Чимин знает, что ребенок более не сумеет их открыть, но просьба, крик, мольба смотреть на него, не спать, терпеть и стараться ради него, ради папы, так и рвутся наружу. Не может мириться, не может так просто сдаваться и позволять своему ребенку умирать на своих же руках. Но это единственное, что даровала ему судьба, прежде чем забрать его главное сокровище себе. Она позволила омеге лицезреть последние, самые драгоценные секунды его малыша. Дар и проклятье одновременно. Слишком ценно в моменте, но чересчур тяжело для того, чтобы нести это всю оставшуюся жизнь за спиной. — Папочка… — внезапно зовет Сиен, — и папочка… Я вас… я вас очень люблю. — Мы тоже, тоже очень любим тебя, — в унисон отвечают оборотни. — Больше всех на свете, — добавляет Чимин от себя. — Обнимите меня. Пожалуйста. Мальчик медленно, тягуче погружается в сон. На его губах еще долго играет растянутая улыбка, а пальчики сжимают ладони родителей. Сиен так и умирает с улыбкой в объятьях родителей. А от Чимина, когда его слух перестает улавливать перебойное сердцебиение сына, снова наживую вырезают кусок. Больше Чимину нет смысла сдерживаться. Теперь он может выразить свою боль. Разбито скуля, омега, не выпуская младшего сына, подползает к Сынгу, чтобы заключить в объятья обоих детей. Два сыночка. Две кровинушки. Два кусочка себя, в которых Чимин видел «завтра». И оно больше не наступит для него. Разглядывая бледных, окровавленных детей на ослепляющем полотне снега, Чимин стойко ощущает жизнь в моменте. Глаза пульсируют от лопнувших сосудов, задеревеневшие пальцы трясутся в попытке заправить золотистую прядку за ухо. Чимин ощущает болезненность и чувствительность каждой клеточки тела. Он жив. Это трещит в ушах, входит в него вместе с дыханием с привкусом железа. Он жив. Горе ощущается в сотни раз острее счастья. И так один сегодняшний день перечеркнет годы счастья, которые он прожил и те, что только должен был прожить. Ведь в этом чересчур ярком, слепящем моменте жизни, когда дышится глубже, чем в детстве, Чимин словно и живет час за два. Сердце бьется быстрее, вдохи чаще, и мысли быстрее. Его жизнь ускорилась, сжалась в крошечную точку. В один день. За сегодняшним моментом ничего нет. Завтра не будет. Впереди одна лишь темнота. А Чимин и не хочет никакого завтра. Пускай будет так. Пускай он ляжет в могилу с детьми сегодня же. Пускай его синюшное тело припорошит снегом, а он заснет таким же мертвецким сном. На периферии будут сожаления, будет тоска по будущему, что останется лишь в мечтах. Но зато Чимин в веках будет со своими детьми. Будет обнимать их целую вечность. Вопреки обострившемуся слуху, голоса вернувшихся товарищей Чимин слышит отдаленно, словно сквозь воду. Оборотни кричат, суетятся, разыскивая тела своих самок и детей. Взрослые альфы, по своей природе более суровые и жестокие, кричали и выли от боли, обнимая тряпичные тела. А кто-то, кому повезло чуточку больше, делал все возможное, чтобы в этих телах оставались силы, сознание и кровь. Чимин даже внимания не обращает на исчезновение Юнги, огороженный от суеты куполом горя. Все зациклено качается в своеобразном ритуале забвения. Омега не слышит стальных указаний Намджуна, которые вожак едва выдавливает из горла, не замечает, как Юнги помогает переносить раненых в центр поселения, стараясь не выпускать Пака из поля зрения. — Ищите своих самок и волчат, оказывайте первую помощь, пытайтесь остановить кровь и восстановить регенерацию! — командует Намджун. — Выносите в центр детей и омег с ранениями средней тяжести. Если травмы не угрожают жизни, например, сломанные руки-ноги, вывихи и царапины, то на данный момент это ваша ответственность. Эти случаи будут рассматриваться в последнюю очередь! — Пропустите! Пропустите меня к Чимину! — раздается громогласный рык в конце толпы, и уже через несколько мгновений сквозь нее проталкивается альфа, распихивая окружающих локтями. — Мой сын! Мой сын умирает! Пусть Чимин осмотрит его первым! Чимин! — ревет альфа, брызжа слюной. — Что ты там делаешь, Чимин! Спаси моего сына! Он истекает кровью! Не слыша и не видя ничего, Чимин лишь сильнее горбится над телами сыновей, прижимается, ощущая дикий озноб. — Почему ты не реагируешь, Чимин?! — агрессивно кричит мужчина. — Если он умрет, это будет твоя вина! Мою пару убили, и я не позволю умереть еще и ребенку! — Только попробуй сделать еще шаг, — угрожающее шипит Юнги и вместе с Намджуном преграждает дорогу. — Нам искренне жаль и мы сочувствуем твоей потере. Но гневаться ты должен не на свою стаю, а на тех выродков, что замучили твоих близких до смерти. — Чимин! Неужели ты не чувствуешь запаха крови?! Неужели ты не видишь его ран?! Тебе что, не жалко моего ребенка?! — от натуги у альфы вспыхивают вены на висках и наливаются кровью глаза. — Какой же ты лекарь, если позволяешь невинным детям умирать у нас на руках! Ты обязан его спасти! На кой черт ты здесь нужен, если не можешь вылечить моего ребенка?! Всего одного ребенка! — Сперва спасаем самок, — глухо поясняет Намджун. — Если к тому времени, как мы спасем омег, твой ребенок еще будет жив, то Чимин… попытается его спасти. — Но моя самка умерла! Значит, вместо нее спасайте малыша! — Нет. Мы будем спасать других омег. В это время могут погибнуть от боли и кровопотери они. В таком случае твоего волчонка никто не воспитает и не поднимет на ноги. В данный момент будущее стаи зависит от самок. Намджун аккуратно уводит затихшего от шока альфу в сторону, продолжая его успокаивать. Из его разговора доносятся отдаленные советы: останови кровь, перевяжи рану, попытайся запустить регенерацию тела. Толпа альф и омег замирает неуверенно в отдалении от скукожившегося Чимина. Юнги, видя терпеливое ожидание стаи, опускается на колено рядом с парой. — Чимин, — говорит Мин, мягко касаясь плеча. — Нам нужно спасать раненых. Ты нужен нам всем. Ты нужен стае и этим несчастным волкам. Давай… Давай сделаем все возможное, чтобы никто больше не увидел таких ужасов… — проговаривает значительно тише, разглядывая навеки застывшие лица. — Чонгу. Надо найти Чонгу. Надежда найти последнего сына живым уже даже не брезжит светом. У Чимина уже нет сил верить и надеяться. Но родительское сердце требует даже боль, что принесет ему последний сын. Находясь в неведении, треть сердца еще пытается биться, уговаривает себя не останавливаться. Но Чимин не может обманывать его. Чимин не может обманывать свою любовь. — Я сам найду Чонгу, — возражает Юнги. — Ему точно нужна помощь, — омега слабо ведет рукой, желая сбросить хватку. — Я окажу ее нашему сыну. — Нет! — Чимина всего передергивает. — Если он умирает, то твоих знаний не хватит! А я спасу! Я спасу своего сына! Хотя бы одного, но спасу! — визжит Пак. — Ему я не дам умереть у меня на руках! — Чимин. Если он будет слишком слаб… Значит, на то воля судьбы. Значит, нам было уготовано потерять всех троих… — Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись! Закрой свою пасть! — рычит Чимин, со злостью и небывалой силой отбиваясь от мужа. — Мне плевать на судьбу! Мне плевать на всех вас! Уберите, уберите от меня все это! — размахивает руками, тем самым отпугивая и отталкивая ближайших волков. — Мне все равно на ваших детей! Мне все равно на ваших омег! Мне все равно, даже сдохните вы все разом тут! Пока я не узнаю, что с моим сыном все хорошо, я не стану прикасаться к вашим отпрыскам! — Чимин. Я понимаю. Я все понимаю, — вопреки агрессии в лицо все еще нежно успокаивает Юнги, силой сжимая беснующуюся самку в объятьях. — Мне тоже больно. И всем вокруг сегодня больно. Мы все кого-то потеряли. Но стая не сможет без тебя, Чимин. Мне жаль. Мне очень жаль. Но прямо сейчас мы не можем думать о наших детях. Ты нужен нашим волкам, Чимин. Ты единственный лекарь в поселении. Все оборотни нашей стаи надеятся на тебя. Только на тебя, Чимин. Омега истерически мотает головой, жмурится и хочет закрыться, спрятаться от десятков пар ожидающих глаз. Оставьте, оставьте, оставьте его! — Не лекарь! Я не лекарь! — плачет он, захлебываясь слезами и воплями. — Я папа! Я не лекарь, я тоже папа, как и вы! Почему я должен смотреть, как умирают мои дети, и спасать вас! Кто поможет моим волчатам? Чем они заслужили это? Почему они не достойны даже помощи?! Мне уже придется похоронить двух волчат, дайте спасти хотя бы третьего! Почему моя семья не может жить в счастье и здоровье?! На кого полагаться ей, если вы запрещаете мне спасать и любить своих детей?! Из горла вырываются одни хрипы. Чимин сорвал голос. Но его страданиям никто не внемлет. Юнги лишь настойчиво оттаскивает его от Сиена и Сынгу, усаживает перед бессознательной омегой, рассказывая, что нужно делать. Чимину не нужно пояснений. Вопреки забитой и опухшей голове, руки давно отточили все движения и теперь совершают их бесконтрольно. Чимин на самом деле лекарь. В древности подобных ему называли шаманами. Ведь знания и таланты его шли не только из знаний и практики, но из сердца, из шестого чувства, из глубин души и памяти предков. Чимин действительно единственная надежда стаи. И как бы внутренняя сущность, подбитая сразу двумя стрелами, не вопила, Чимин так и не сдвигается с места. Омега отрешенно наблюдает за тем, как руки в десятый раз совершают чудо и позволяют очередной самке выжить. Чимин лекарь душой и телом. Именно потому он не сопротивляется, принимает свою судьбу и дар. В глубине души, что в обычное время способна испытывать всю гамму чувств, Пак был далеко не сухарем. И к каждой болезни, к каждой травме он относился с глубоким пониманием и искренним желанием помочь. Иначе бы не спасал сейчас никого. Талант — разбираться в травах и снадобьях. Дар — спасать жизни. И за то, что омега отказывался его применять, Чимина настигла кара.

***

Первой эмоцией Тэхена становится отрицание. Он не в состоянии поверить своим глазам. Горе, страх, присутствие смерти и сломанные судьбы — все это он готов был видеть в своем прошлом доме. Оборотни же всегда жили счастливо, и Тэхен не мог поверить, что однажды беда навестит и их поселение. Помимо горя на лицах волков читалась растерянность. Взрослые и не очень, альфы и омеги — все, кто остался в живых, но потерял своего спутника жизни, смотрели пустыми, полными потерянности стеклянными глазами. Тэхен по этим глазам читает все чувства и мысли: они потеряли всякую опору и веру в завтрашний день. Потеря родителя или ребенка равносильна падению солнца на землю — без него ты не представляешь ни один день своей жизни, и завтра кажется невозможным. Второй эмоцией Тэхена становится принятие. Он видит трагедию Чимина и Юнги, наблюдает за разбитым Намджуном, будто это вожак потерял всех своих детей и близких, коими ему является каждый член стаи. Тэхен замечает Чонгука, кусающего губы до красноты и кровоподтеков, тяжело дышащего и явно поглощенного в личные кошмарные воспоминания. В конце концов, он тоже пережил эту трагедию совсем недавно. Тэхен сочувствует, испытывает колющее чувство в груди за каждого волка, чья жизнь сегодня разделилась на до и после. Но горе и утрата не охватывают его с головой. Возможно, это результат собственного опыта и давнишней трагедии. Тэхен помнит себя точно таким же растерянным, беззащитным и неопытным мальцом, оставленным доживать свой век в голоде и холоде. Но Тэхен больше не горюет по собственной судьбе. И никогда не горевал, только принимал ее как данность. И сейчас десятки убитых волчат и омег Тэхен тоже принимает как то, что изменить и воротить уже нельзя. Приведенный в деревню оборотень, стоит дойти до поляны и безопасного места, тут же обращается и человеком обессилено валится на снег. Кажется, он потерял сознание в ту же секунду, как дошел до деревни. Хосок, уже давно не способный держаться в сознании, обмякает рядом, кровавыми губами питая чистый снег. Их пока еще никто не замечает: худых, избитых, замученных до полусмерти. Чонгук, не говоря ни слова, берет на руки сперва Хосока, затем незнакомого омегу, окликает сухим, трескающимся голосом Намджуна и оставляет Тэхена в одиночестве. Их спасут. Ким точно уверен, что спасут. Думать о том, что произошло с Хосоком и как он оказался в лесу с омегой из стаи Дана, Тэхену некогда. Все прояснится позже. В том числе произошедшее в деревне. Сейчас человека куда боле заботят его близкие и желание им помочь. Желание помочь всем, кто в этом нуждается. Потерявший сразу двоих детей Чимин нуждается в этом остро как никогда. Тэхен становится свидетелем его истерики и того, как ее не принимают, не дают прожить остальные волки. Они требуют от Чимина невозможной силы, заставляют его глушить любовь и те тяготы, что ей сопутствуют. Чимин не заслуживает этого. Никто не заслуживает подобной пытки. И хотя вернуть Сынгу и Сиена к жизни Тэхен не способен, возможно, он может изменить судьбу третьего ребенка. Неизвестно, жив или мертв крошка Чонгу, но Тэхен упорно верит, что сдаться без боя что стае Дана, что смерти он не может. Вероятно, в этот момент счет идет на минуты, ведь, каким бы отважным и смелым Чонгу ни был, он все еще волчонок. Предупреждать Юнги и Чонгука времени нет, Тэхен, как только умеет, пускается в хромую торопливую поступь, удаляясь к краю поселения. Будь Чонгу где-то на поляне, его бы давно обнаружили волки. Запах крови и ран настолько глубоко пропитал воздух, дома, снег — всю деревню — что его слышит даже Тэхен. Эта навязчивая вонь притупляет острый волчий нюх, зудит на самом кончике, не давая возможности искать родных по теплым ненавязчивым феромонам. Ступает по кровавым отпечатком ног, лап и следов борьбы. Для Тэхена это всего лишь следы, дорожка из указателей. Кто-то же совсем недавно пытался изменить собственную судьбу, и эти следы — следы его жажды жить, жажды бороться. Тэхен не может пройти мимо них, не может оставить без внимания ни одну полосу. Ведь возможно, в самом конце оставленного пути борьба увенчалась успехом. Мертвые волчата тяжелее живых. Их Тэхену едва удается вытаскивать из сугробов, завалов и еловых зарослей. Большинство из них обратились в зверей в попытке спастись — боролись, пытались спрятаться и убежать до последнего. Ни у одного из них смерть не была легкой и мгновенной, на их измученных лицах и мордочках навеки застыли несбывшиеся надежды. Каждый из них бежал, хромал, полз, инстинктивно веря, что укроется, что спасется и дождется родителей. Но они так и не дождались. Оказывается, это безграничное счастье — слышать крик и видеть плач ребенка. Если малыш способен хныкать и ворчать от обиды, значит, раны его несущественны и родился волчонок с двумя шкурками. Такие, стоит их поманить пальцем, сами, утирая слезки, идут к тебе, а стоит завидеть папу или отца, бегут на всех парах с требовательными распростертыми объятыми. Счастливые малыши и их родители. Тэхен теряет счет времени, разыскивая живых, раненых и мертвых. Кого может — вытягивает и тащит ближе к центру, к остальным же проводит более крепких оборотней, занимающихся поисками. На окраинах попадаются одни лишь волчата: ни один старик, ни одна самка не посмели броситься в бегство и оставить умирать младшее поколение. Как бы отрешенно Тэхен ни старался относиться к смертям, с каждым обнаруженным трупом становилось все тяжелее дышать, а на глазах, вопреки стиснутым зубам, наворачивались слезы. Тэхен не знал, что детские смерти самые жестокие и травмирующие. Но, сколько бы ни искал, как бы ни страшился и ни жмурился каждый раз, перед тем, как вглядеться в лицо или мордочку волчонка, знакомого, того, за кого сердце боится больше всего, так и не находил. Не находил ни среди живых, ни среди мертвых. Душа успокаиваться не желает, отказывается признать, что Чонгу пропал. Ибо пропасть он точно не мог, ровно как и раньше всех скрыться глубоко в лесу. Чонгу ни за что, почувствуй даже беду заранее, не обратился бы в бегство без своих братьев. Деревня уже давно позади, снега снова по колено, но Тэхен, вопреки здравому смыслу и безопасности, продолжает идти. Сердце, конечно, тревожится, а глазам периодически иллюзии видятся сбоку и вдалеке: волки Дана могут все еще оставаться где-то неподалеку, и колющая боль в горле свидетельствует об этом. Тэхен на сей раз идет не по следам борьбы, а по плотным отпечаткам мощных звериных лап. Их здесь далеко не одна пара — вероятно, по такому пути волки Дана либо шли в деревню, либо отступали. Первым включается слух и только затем зрение. Тэхен боязливо застывает, слыша впереди слабый, но отчетливый шорох и скрип снега. За деревом впереди. Звук пропадает, стоит Тэхену также застыть. Сердце подсказывает, что это не кто-то, собирающийся навредить, и потому Тэхен ступает дальше, делает это медленнее, не крадучись, намеренно выдавая свое присутствие. Омега заглядывает за дерево издалека, все же опасливо, и тут же расслабленно выдыхает. — Тэхен… — выдыхает Чонгу и, расслабляясь, опадает на ствол. — Я думал, что они вернулись за мной. Чонгу, живой и здоровый, сидит у корней дерева, выставив вперед трясущуюся от слабости руку с когтями. Завидев Тэхена, мальчик словно теряет все силы и тотчас обмякает — он боролся и терпел слишком долго. — Тебя тоже ранили… — сухим голосом бормочет мальчишка. — Твоя шея… Тебе было больно? «Все нормально», — пытается сказать Тэхен, но из горла вырывается лишь сипящий шепот. — Не говори, — понимает с полуслова Чонгу, — тебе нужно восстанавливаться. Раненый и записанный в смертники здесь Чонгу, а беспокоятся снова о Тэхене. Волчонок, которого нужно защищать, это он, а пытаются позаботиться опять о человеке. — Какой же из Чонгука альфа… — вздыхает Чонгу, — раз он не смог тебя защитить. Не может он быть твоим альфой, если дает всяким выродкам обижать тебя. Тэхен изумленно выпучивает глаза на ругательство из уст ребенка, улыбается затем широко-широко, тихо посмеиваясь. — Не говори только папе, что я… иногда ругаюсь. Тэхен накрывает холодными ладонями маленькую ручку альфочки, усаживается коленями на снег и понимает, что все страхи и невзгоды наконец отпустили его. Чонгу хочется сжать в объятьях, зацеловать и затискать от неимоверного счастья. Все-таки жив. Все-таки здоров. Все-таки ему не навредили. С сердца спадает камень. — Сынгу и Сиен в деревне, да? С ними все хорошо? — первым же делом спрашивает ребенок, блеклыми глазами вглядываясь в лицо Тэхена. — Я пытался увести врагов подальше от деревни и младших. Их было слишком много, и я, чтобы разозлить, расцарапал лицо главному, тому, кто привел их всех. Я быстро бегаю и умею уворачиваться. Хотел, — продолжительная речь тяжело дается утомленному волчонку, — запутать их в глубине леса и привести к охотникам. Прости… У меня не получилось, — извиняется за то, что не одолел целую стаю волков. — Я видел, как Сынгу набросился на второго. Это он вас привел, да? Сейчас, когда вернемся, Сынгу наверняка будет хвастаться… — У тебя все прекрасно получилось, Чонгу, — шепчет Тэхен. — Ты самый отважный и сильный волчонок, какого я когда-либо знал, — говорит исключительно о нем, не упоминая братьев. — Я и твои родители гордятся тобой. Тэхен целомудренно целует мальчишку в лоб, на что Чонгу начинает светиться от радости и удовлетворения. После похвалы омеги, на которую хочет претендовать, Чонгу горд за себя. — Чимин и Юнги очень переживают за тебя. Но я уверен, что, узнав о твоей смелости и поступке, они будут неимоверно горды. Горды, ведь старший брат был готов отдать жизнь, чтобы защитить младших. И Тэхен уверен, что, несмотря на провальный результат, Чимин и Юнги сделают все, чтобы альфочка не корил себя до конца дней за смерть братьев. — Нужно возвращаться в деревню. Все очень ждут тебя там. — Да, но я… кажется, не могу идти. Ноги что-то… что-то совсем не слушаются меня, — Чонгу предпринимает попытку встать. — Все хорошо. Я сам понесу тебя. Ты устал и нуждаешься в отдыхе, — Тэхен не дает альфочке высказать несогласие и аккуратно подхватывает под лопатки и поясницу, одергивая от неожиданности ладони, стоит услышать тихий вскрик и почувствовать мокроту на коже. — Извини, — вымученно выдавливает мальчик, — там все еще болит после того, как я ударился. Меня толкнули в спину, и я упал прямо на ствол дерева и, кажется, потерял сознание. Судя по всему, они подумали, что я мертв, и пошли дальше. Торопливо вытирая кровь о штанину, Тэхен усиленно сжимает губы, чтобы испуганный звук или какое слово ненароком не вырвались наружу. Чонгу, оказывается, ранен. Возможно, травма спины настолько серьезная, что в будущем может сделать Чонгу еще большим калекой, нежели Тэхен. Ким не знает, способна ли регенерация излечить такое, но не позволяет страху взять над собой контроль. Он не смеет пугать мальчика своими домыслами. — Я потерплю до деревни. Это… совсем немного, — успокаивает Чонгу, стоит Тэхену попытаться взять его на руки куда аккуратнее и медленнее. — Я не боюсь боли. Скорее, все еще не до конца ее чувствуешь от пережитого шока. С живой и безумно ценной ношей Тэхен ступает неспешно, осторожно. Чонгу на руках тяжелый, но вполне себе подъемный для взрослого омеги. Ребенок, дыша через раз, явно испытывая боль от столь обыденного процесса, двумя руками держится за расстегнутый полушубок Тэхена, натягивает и сжимает до побелевших костяшек, ища в подобном жесте поддержку. Только сейчас, когда беспокойство утихает, а цель найти альфочку живым выполнена, Тэхен впервые ощущает, насколько же сильно он устал. Все тело ломит, а нога, о существовании которой омега будто и позабыл, напоминает о себе новой волной тупой боли. Тэхену еще долго предстоит осмысливать и осознавать произошедшее. В этот роковой день он мог не только потерять друзей и близких, но и погибнуть сам. Похоже, война между двумя стаями по-настоящему началась. Им только предстоит познать ее всеразрушающий ужас и горе. У Юнги словно срабатывает шестое чувство, ибо он первым замечает Тэхена, стоит человеку с ребенком оказаться у края деревни. Тэхен не успевает вымолвить ни слова, как Юнги в знак благодарности кивает и перехватывает Чонгу. — У него… — собирается прошептать на ухо Ким, но Юнги одним взглядом останавливает его. — А ты у нас крепыш, верно, волчок? Молодец, что продержался до последнего. — Я лицо расцарапал одному из них, тому, что с Намджуном говорил. — Папочка услышит и ушам своим не поверит, — усмехается Юнги. — Наш сын еще подростком стать не успел, а уже бросил вызов вожаку. — Значит, меня примут в охотники летом? — с надеждой вопрошает Чонгу. — Ну, коль раны заживишь до лета, так и примут. Сейчас думай о них и о том, сколько придется лечиться. Юнги бегло осматривает сына, надавливает кое-где, ощупывает и задает парочку вопросов о болях и беспокойствах. Во всех его движениях и выражениях отчётливо прослеживаются техники Чимина. Пак научил своего мужа основам врачевания, чтобы Юнги сумел позаботиться о себе и товарищах. Похоже, сегодня они впервые по-настоящему осознали важность этого навыка. — У тебя сломаны ребра, штуки три или четыре, и глубокая рана от когтей на спине, — Юнги беспощаден, говорит все как есть. — Судя по всему, ты потом и приложился этой спиной нещадно. Ноги чувствуешь? — Н-не знаю, — поразмыслив, отвечает Чонгу. — Но встать я не смог. — А сейчас чувствуешь что? — Юнги несильно хлопает по бедру и голени малька. — Да, — отвечает гораздо увереннее. — Значит, отделались малой кровью. Ну что, волчок, пора запускать твою регенерацию, а то она не спешит у тебя работать, я смотрю. Ничего-ничего, сейчас быстро поставим тебя на ноги. — Это можно так быстро поправить? — беспокоится Тэхен, все еще стоящий неподалеку. — Можно, если регенерация все еще работает. Когда волк умирает, его способности к восстановлению незадолго до этого отключаются насовсем. Особенно это характерно для волчат, у которых маленький вес и не до конца развитое тело. У Чонгу она работает, но ему не хватает собственной энергии, чтобы залечить такие раны. По крайней мере, он не умер от потери крови, это уже отличный показатель. Юнги скидывает с плеч верхнюю одежду, закатывает рукав до локтя, приставляет вытянувшиеся когти к проступающим легкой синевой венам. — Давайте, может, лучше я? — предлагает Тэхен, догадавшись, что мужчина собирается делать. — Моя кровь, наверное, будет лучше усваиваться, ведь вы такую можете употреблять в пищу… — Нет! — чересчур агрессивно восклицает Чонгу, не дав договорить. — Я не стану пить кровь Тэхена или кусать его! — Тебя никто и не заставляет. Лучше пей мою. Спасибо тебе, Тэхен, — оборачивается Юнги. — Спасибо тебе за все. Чонгу спасен только благодаря тебе. Но ни я, ни мой сын не хотим тебя травмировать и считаем этот поступок неэтичным. Твоя рана будет заживать куда дольше моей, и я не знаю, сколько крови понадобится Чонгу для восстановления. Тэхен замолкает, кивает с пониманием, но не уходит. Человек наблюдает, как Юнги когтями вспарывают себе кожу и раздирает вену, видит, как багровая кровь стремительным ручейком льется и как Чонгу жадно ее глотает, сжимая в конце концов острые клыки на коже отца. Чем больше Чонгу поглощает кровь, вгрызаясь до мясистых хлюпов в руку родителя, тем румянее становятся его щеки.

***

Усталость и беспокойный сон витают в доме Чимина. Здесь стоит гробовая тишина, а в комнате, в которую и омега, и его пара еще нескоро решатся зайти, на сдвинутых к центру детских кроватках лежат два маленьких, с виду совсем худеньких тельца, укрытых белыми простынками. В родительской спальне, посередине широкой кровати и царства подушек, свернувшись в комок лежит Чимин. Даже во сне его брови хмурятся от беспокойства, а по краям глаз стекают слезки-капельки — мучают одни и те же кошмары, перетекшие из реальности в сновидения. Руки лекаря обвиты вокруг спящего куда более безмятежно ребенка — Чонгу погрузился в глубокий сон почти сразу же после того, как его раны были обработаны, а регенерация начала активно восстанавливать клетки и ткани. Теперь окончательно: жизни ребенка ничего не угрожало. И хотя перевязанная поясница, грудная клетка и одно плечо не внушали доверия, отсутствие мертвецкой бледности на лице и налившиеся краснотой губы свидетельствовали о том, что малыш действительно просто отдыхает и идет на поправку. С момента трагедии минуло три дня. За все это время Чимин не покинул кровати, не взял и крошки хлеба в рот. Пак постоянно находится в одной и той же позе, всегда обнимает ту драгоценность, что у него не смогли отобрать. За дни лекарь посерел, исхудал и настрадался еще сильнее, ведь трагедия и горе пьют кровь не моментально, а на протяжении всей оставшейся жизни, словно неизлечимая болезнь. Чимину рано или поздно придется свыкнуться с утратой, усмирить и залечить сердце, продолжить жить дальше. Но на это могут потребоваться годы. Теперь он боится не смерти, прижимая к себе Чонгу. Чимину в кошмарах снятся волки, что в любой момент могут нагрянуть, вырвать из рук оставшееся, самое ценное и любимое, то, ради чего Чимин отныне будет просыпаться каждое утро. Скорбить, оплакивать сыновей, чьих улыбок и взросления он увидеть не сможет, Чимин будет. И всю свою необъятную любовь, взращиваемую всегда для троих, омега будет отдавать одному. Жизни Сынгу и Сиена лежали у ног волчат длинными витиеватыми тропинками. В мечтах Чимина тропинки эти все еще бегут далеко-далеко, а мальцы, восхищаясь яркими и иногда серыми красками жизни, ступают по ним вперед. Возможно, в своем беспокойном сне Чимину сегодня все же привидятся дети, обнимут его напоследок и попросят папу не плакать слишком часто. Издалека наблюдающий за омегой и ребенком Тэхен бесшумно покидает дом, плотно прикрывая за собой дверь. Ему не хочется прерывать отдых Чимина. Тишина и пустота деревни так и веет трауром. Поляна пуста, а дверь в каждый дом закрыта не из-за зимнего холода и бурь — волки заперли себя наедине с собственным горем. Единицы, что, подобно Чонгуку и Тэхену, оказались нетронуты трагедией, не позволяли себе улыбаться и жить полноценной жизнью. На душе точно так же скребли кошки, а образы раненых и мертвых не могли так просто забыться. Тэхен наискосок пересекает пустую и теперь бескрайнюю поляну. Его следы на снегу одинокие, словно такие же неуместные, как звонкий смех после криков. Еще с десяток дней назад все пространство вокруг огромного костра, полыхающего каждый вечер, было вытоптано вдоль и поперек. Сегодня же Тэхену не найти и следов кострища. Разговоры в доме Намджуна приглушенные, словно свет от огарка свечи. Все походит на тайное собрание, ибо его члены замолкают, стоит скрипучей двери в доме вожака отвориться, и направляют свои нечитаемые взгляды на вошедшего человека. Ощущая, как по коже мажет легкая неуютность, Тэхен проходит внутрь и садится рядом с Чонгуком, который сразу же обнимает Кима со спины обеими руками. Ладони альфы так и тянутся к шее Тэхена, хотят провести по коже, усыпанной синяками и чужими отметинами. Вечерами, что принадлежат только им, Чонгук хмур и зол на себя, на слабость и на то, что позволил этим мерзким следам поселиться на коже Тэхена. — Он уснул. Я проследил: Чимин не заметил сонной настойки в чае и выпил все, — докладывает Тэхен взволнованному Юнги, что за эти пару дней успел посереть и словно исхудать. — В таком случае продолжим, — прочищает горло Намджун. На сей раз в доме вожака присутствовало меньшинство стаи. Охотников представляли Юнги и Чонгук. В соседней комнате на кровати лежал Хосок, замотанный в тряпки и обмазанный пахучими мазями и растворами Чимина. На лице мужчины лежал тонкий белый лоскут ткани, впитывающий в себя сукровицу, сочащуюся из ран. У Хосока, помимо выбитых зубов и сломанного носа, было множество травм лицевых костей и вывихнутая челюсть. На данный момент все эти травмы по отдельности не угрожали жизни оборотня, но дать гарантию, что его лицо восстановится в полной мере, а клыки вырастут заново, никто не мог. Хосок все эти дни находился в доме Намджуна по неозвученной вожаком причине. Ким самостоятельно ухаживал за другом, менял ему повязку и помогал принимать пищу. Хосок все еще не мог говорить из-за проблем с вправленной челюстью и пока не начавшими регенерировать зубами. Однако альфа присутствовал на каждом собрании, слыша все через открытую дверь и изредка подзывая кого-то из волков неровным мычанием. Большую часть информации о своем похищении Хосок сумел отразить на бумаге. О том, что происходило в стае Дана, и о побеге рассказал Сокджин. Этот омега также был членом ежедневного собрания, делился любой известной ему информацией, пускай часть стаи все еще относилась к нему враждебно или с недоверием. — Какие у нас в конечном счете потери? — оглашает тревожащий каждого вопрос Намджун. — Все старики, что оставались в деревне, две самки и тридцать четыре волчонка. Из них четырнадцать подростков старше двенадцати лет, одиннадцать малышей в возрасте от трех до одиннадцати и девять младенцев. А также один умерший плод. Мы сумели сохранить жизнь омеги, но ребенок в ее чреве уже был мертв, — выносит вердикт подсчетов Юнги. — Сумели спасти всего семерых волчат, — добавляет Чонгук. — Из них Чонгу старший, а все остальные едва достигли возраста трех лет. — По крайней мере, десять самок, переживших нападение, уже почти восстановились и находятся в безопасности. — Эти потери все равно… колоссальные для нашей стаи, — вздыхает Намджун. — Тридцать четыре волчонка из сорока одного мертвы. Мы лишились нескольких поколений помета. Даже если мы не будем воевать со стаей Дана и нести новые потери, через лет пятнадцать-двадцать наша стая может оказаться на пороге вымирания. — В каком смысле не будем воевать? — напрягается Чонгук. — Дан просто так не отстанет от вас, — тихо соглашается Сокджин. — Поверьте, я знаю, о чем говорю. — Если ему нужен лес, то его можно уступить… Я задумываюсь о том, чтобы исследовать территории, лежащие дальше владений нашей стаи. Мы не знаем, где конкретно заканчивается лес. Возможно, рядом с горами жить тоже вполне удобно, если… если освоиться. — Дану не нужны территории. Он хочет власти и контроля, но не над землей и диким зверьем. Если вы уйдете в сторону перевала, они лишь активнее будут гнать вас все дальше и дальше, пока не задерут каждого. Думаете, Дан голодает? Поверьте, кто-кто, а вот он уж точно в масле катается, — фыркает омега. — Намджун… — пораженно тянет Юнги, — с каких пор ты решил сдаться? — Потому что мы заведомо проиграли. Осторожность, патрули, часовые у границы, попытки обойтись малой кровью и проникновение в их ряды Хосока — все это делалось, чтобы защитить наши семьи и детей. Теперь защищать некого. Нашей стае не за что бороться. Мы потеряли то, ради чего боролись. Я не хочу, чтобы мои волки продолжали страдать. Я не хочу, чтобы вы с Чимином потеряли Чонгу, — обращается альфа к Юнги, — или чтобы он, потеряв своих братьев, в конце концов лишился родителей. Отступив, у нас по крайней мере будет шанс начать новую жизнь и справиться с раной на сердце. — Неужели у нас даже не было шанса на иной исход? — задает вопрос в пустоту Чонгук. Подобная мысль крутится в голове каждого из присутствующих. Тэхен не может выбросить из мыслей идею, что судьба стаи могла пойти по иному пути, не появись Тэхен. Чонгук неосознанно винит себя за связь с предателем, за то, что связан кровными узами с человеком, что однозначно приложил руку к трагедии. Юнги корит себя за безучастность и недостаток сил: прояви он больше инициативы, принимай он большее участие в борьбе Намджуна и Хосока, возможно, переменил бы расклад. Лежащий в соседней комнате Хосок в этот же момент злится на собственные провалы, ведь это именно он не сумел выполнить поставленную перед ним задачу. А Намджун винит себя во всем. Смерти детей, горе Юнги и Чимина, раскол семьи Чонгука и даже состояние Хосока — все это результат его решений, результат его трудов. — Я полагал, что проблема не в стае Дана. Я считал корнем зла только его. Но чтобы добраться до корня, нужно срубить дерево. Плохой вожак из меня вышел. Видимо, Дан был прав: я слишком молод для подобной роли. — Вряд ли ты плохой вожак. И вряд ли ты ошибался, — мотает головой Сокджин. — Быть милосердным всегда тяжелее, чем быть тираном. У Дана не висит на плечах гора переживаний и ответственности. Будь это необходимым, он бы с легкостью убил волчат собственной стаи. — Мне не станет легче от похвалы или еще большего очернения Дана, — с каплей раздражения в голосе отвечает Намджун. — В прямой стычке с вашей стаей мы будем нести колоссальные потери. Что до начала войны, что сейчас, когда все разбиты горем — это равносильно самоубийству. — И Дан придерживается того же мнения. Это мы выяснили больше месяца назад, когда впервые обсуждали этот вопрос, — напоминает Юнги. — Но за это время Дан сумел разгадать нашу слабость и воспользоваться ею, а мы нет. Мы сделали ставку на его кровожадность и проиграли. — Прямо сейчас Дан ожидает, что мы сломаемся под давлением утраты. Он планирует войти в поселение и увидеть волков, преклонивших колени без всякого боя. Все, что мы можем сделать сейчас — это помешать его мечтам. В том числе отступлением. Иногда бегство — это тоже своя форма борьбы. — Я не думаю, что Дана можно назвать кровожадным, — прерывает мысль вожака Сокджин. — Он жестокий, мстительный, но он явно не упивается чужими страданиями. По крайней мере, это не главная его утеха. В нашей стае распространены публичные наказания и казни, но Дан присутствует далеко не на каждой из них. Если же кару не только назначает, но и исполняет он, то это происходит быстро и безжалостно. Вдобавок, как мне кажется, Дан не любит марать руки о более слабых противников. Но это не значит, что он станет пренебрегать подобным в случае необходимости. Я слышал, что нападение на вашу стаю было спланировано. Скорее всего, поимка и убийство Хосока в этой затее играло ключевую роль. У меня есть некоторые догадки касательно всей этой истории, начиная с того, как они сумели выкрасть вашего охотника с территории стаи, и заканчивая тем, как они добрались до волчат. И эта же идея наталкивает меня на мысль, как вы можете одолеть Дана. Сидящие за столом направляют выжидающие взгляды на Сокджина, но стоит омеге только раскрыть рот, как за окном раздается оглушительный рев. Намджун наклоняет голову, чтобы рассмотреть, что творится на улице, и тут же поднимается с места. Под его домом толпа волков. — Что там такое? Чего они столпились? — недовольно фыркает Чонгук, выпуская Тэхена из объятий. Юнги тактично отмалчивается, но на его лице также читается нехорошее предчувствие. — Выходи, Намджун! — поджигает факел один из оборотней, прогоняя опускающийся на землю сумрак. — Выходи, хватит прятаться в своей каморке! Посмотри нам в глаза, коли смелости хватит! — У вас есть ко мне какие-то вопросы? — невозмутимо спрашивает Намджун, останавливаясь у порога. Вожак не сходит с крыльца своего дома, но дверь за спиной не запирает, одновременно позволяя своим гостям слышать все происходящее и защищая их от явно агрессивно настроенной толпы. — Вопросы?! — истерически хохочет альфа, машет факелом из стороны в сторону, направляя его в итоге на лицо Кима. — Ты считаешь гибель детей вопросом?! Мы доверили тебе наше будущее, наших щенков! А ты позволил им всем умереть! Да ты, считай, своими руками им шеи посворачивал! Какой из тебя, к черту, вожак?! Намджун молча стискивает зубы, продолжает слушать, не позволяя эмоциями вырваться наружу. — Кто возьмет ответственность за смерть наших детей?! Кто понесет наказание?! Да тебя убить будет мало после произошедшего, ибо твоя бездарная кровь даже капли детской не стоит! Ты разрушил жизни десятков семей! Ты погубил будущее нашей стаи! Юнги с Чонгуком потрясенно рассматривают беснующуюся толпу, не могут и слова вымолвить. И в моменте никто не осознает, насколько все же рассудительный и умный Намджун: вожак предсказал подобное поведение стаи и готовился к нему. — И что же ты молчишь, Намджун? Даже не будешь пытаться распинаться перед нами в обещаниях о светлом будущем и победе над Даном?! — А вы пришли услышать мои наставления? — мрачно отвечает Ким. — Ха-ха-ха! Вот уж вряд ли! По-хорошему ежели, то мы пришли судить тебя! Быть вожаком и вести за собой стаю означает принимать всю сопутствующую ответственность! Убивать мы тебя не станем, все же и сами виноваты, что от такого сосунка что-то здравое ожидали! Но в этой стае тебе здесь больше не место! — А кто вы такие, чтобы указывать вожаку его место?! — рявкает Чонгук, сжимая кулаки. — Кому-кому, а тебе, Чонгук, сыну предателя, лучше молчать. Ты второй кандидат на изгнание из стаи! Мы есть стая, а значит мы всегда имеем право решать, кто нас будет вести! — И неужели нашелся тот, кто способен повести вас в бой? Кто способен уберечь от новых смертей, голода и войны? — со злобной усмешкой Юнги приподнимает бровь. — Это уже решать не вам, — огрызается мужчина. — Но ежели в лесу и есть волк, способный закончить войну, то это тот, кто ее развязал! Преклонись мы перед Даном, перестань он видеть в нас врагов, в лесу наступят мирные времена! Раз Дан может убить любого, значит, под его покровительством мы будем в безопасности. Правитель должен иметь силу, чтобы считаться таковым! А если ты так и не понял этого, Намджун, — плюет под ноги вожаку альфа, — то это означает лишь то, что силы этой ты не был удостоен. И вожаком ты себя возомнил лишь по праву наследства почившего отца. Это не титул, передаваемый с почестями. Вожак — это роль, которую заслуживают кровью и потом! Безумство играет на лицах толпы. Они тонут в ярости, захлебываются диким желанием отомстить, но, будучи не в силах добраться до настоящих виновников, огрызаются на первых попавшихся под руку. Наверное, понять их возможно, но согласиться с ними — нельзя. С первых дней управления стаей, с того самого момента, как все волки в голос признали его вожаком и с торжеством выкрикнули имя нового главаря, Намджун знал, что время его не бесконечно. Благородный вожак должен иметь достаточно гордости, чтобы уйти в нужный момент. Истинный лидер должен покинуть пост и передать бразды правления, не дождавшись катастрофы. Намджун был убежден, что однажды уйдет сам, однако альфа думал, что произойдет это в глубокой зрелости, когда на глазах у Кима вырастет не одно поколение, способное стать ему достойной заменой. Что же, предсказать свою судьбу еще никому не удавалось. И, пожалуй, эти волки во многом правы: они и есть сердце стаи, они есть та опора, ради которой и Намджун, и его отец, и все предшествующие вожаки строили эту деревню, жили и творили. Волки свободны в выборе своей судьбы. Они должны строить ее, основываясь на собственных мечтах и целях, а не под гнетом чужой указки. Намджун не станет делиться своими последними мыслями: это будет похоже на оправдания и предсмертные мольбы. Он уйдет, а в его уходе будет заключаться свобода стаи. — Вы абсолютно правы, — смиренно склоняет голову Намджун. — Вина лежит мертвым грузом на моих плечах. Она будет со мной до скончания уготованных мне дней. И, похоже, единственное доброе дело, которое мне остается сделать для стаи — это уйти прочь. Я благодарен каждому из вас за годы, отданные стае, отданные нашим с вами идеям. Я благодарен вашим парам, вашим родителям и детям, что не побоялись рискнуть своей жизнью ради себя и соплеменников. Я бы хотел проститься с ними со всеми подобающими почестями, но, возможно, сделаю это только лишь в своих мыслях, обращенных к лесу и вечному. — Убийцам не место на похоронах, — морщится альфа. — Проваливай подобру-поздорову, Намджун. Ты уже сделал для стаи все то, что должен и не должен был делать. Смиренно кивая, Намджун разворачивается, чтобы зайти в свой дом в последний раз и забрать пару-тройку вещей. В голове отныне вязкая тишина и неуютная пустота. Они должны приносить облегчение, но вместо этого Намджун ощущает необъятную усталость. Вожак успевает лишь мягко провести рукой по плечу Юнги, останавливая его вырывающееся возмущение, направленное на толпу. Не хочет, чтобы его защищали, и молчаливо просит друзей смириться с этим решением. Вот только не все друзья знают Намджуна достаточно хорошо. — Какого черта здесь происходит?! — агрессивный голос доносится из худого, угловатого тела, из которого до этого момента никто подобных звуков ожидать не мог. — Свихнулись всей толпой? Из ума выжили все разом?! — рявкает омега, аж клацая зубами от злости. Сокджин расталкивает охотников, отпихивает в последнюю очередь Намджуна, пытающегося его утихомирить, и выходит к недовольной толпе. — Как можете вы так относиться к вожаку? Как можете обвинять во всех грехах и злодеяниях того, кто так смиренно склоняет перед вами голову и извиняется?! Как можете упрекать своего вожака в слабости, бездействии и называть убийцей, в то время как он принимает каждое обвинение беспрекословно и занимается самосудом в душе?! Как смеете вы кусать руку, что кормила вас все эти годы? Руку, что растила ваших волчат, защищала их и строила будущее тоже для них?! — Тебе, чужак, откуда знать?! — огрызается оскорбленный оборотень. — Ты не член нашей стаи и понятия не имеешь, как мы жили все это время! — Да, да, действительно, — саркастически кивает Сокджин. — Но поглядите на меня, члена стаи Дана, всего худого, грязного и убогого, и попробуйте рассказать мне, что жили плохо под управлением Намджуна все эти годы! Зажравшихся, пухнущих от сытости и вычесывающих шерсть, отдающую лоском, волков я увидеть способен! Вы, идиоты, полагаете, что в стае Дана вам будет лучше? Спишу на вашу тупость и то, что настоящих волков оттуда вы доселе не видали. Но вот он я! Смотрите в оба глаза! — разводит руки в стороны, с издевкой красуясь. Красоваться Сокджину действительно есть чем: болезненная худоба, остро выступающие кости и измученно-серый оттенок лица — все это свидетельствует о явно несладкой, скорее даже пугающе тягостной жизни. Взглянув на омегу впервые, так и не признаешь в нем когда-то здорового, крепкого волка. Сейчас он едва тянет на давно страдающего от смертельной болезни бедняка. — Вот так выглядят члены стаи Дана! И так будете выглядеть вы! Считаете Намджуна убийцей, срываетесь на том, кто жизнь и годы положил ради вашей защиты и лишь единожды защитить не смог?! А не смог, — звонкий голос Сокджина постепенно наполняется сорванной хрипотцой, — потому что в одиночку укрыть за спиной толпу невозможно! Не хватит этой спины, чтобы принять все удары, впитать все порезы и укусы! И всего человека не хватит, чтобы дать отпор целой стае! Волки почему стаями живут? Потому что по одиночке не могут! Так какого черта вы требуете от своего вожака, одинокого и брошенного лицом к лицу с толпой, защищать и оберегать вас как свою семью? Один человек о семье не заботится! Вы не стая! Вы стадо баранов, жаждущих не лидера, а пастуха! — А в чем тогда суть работы вожака? На кой черт он нужен стае, если не собирается оберегать ее? — А вы? А ты зачем нужен что вожаку, что стае?! — перебивает Сокджин. — Вожак отказывается от семьи, отказывается от своего будущего и мечтаний ради нуждающихся в нем! А что потом делаете вы? Гоните его в шею, собственными руками ломая все то, что он строил! Вы рушите бессонные ночи, рушите залегшие синяки под глазами и глубокие морщины — все то, что было сделано в отказ от собственных целей и амбиций! Кто хочет занять место Намджуна? Кто готов отказаться от детей и омеги, чтобы завтра получить плевок в лицо от вчерашних братьев?! В гробовой тишине слышно лишь частое и рваное дыхание разгоряченного Сокджина. На впалых от долгого голода щеках проступает едва заметный румянец злости. — Надо же, никто не желает стать вожаком! Никто не хочет управлять такими свиньями, как вы! — Именно поэтому мы хотим пойти… — Не смей раскрывать свою пасть, я еще не закончил! — рычит Сокджин, угрожающе сверкая клыками и заставляя альфу невольно сделать шаг назад. — Вами никто не хочет управлять, потому что не доросли вы до достойного вожака! Вы не доросли до Намджуна! Ведь лидер — тот, кто вдохновляет, управляет и помогает разрозненным волкам стать целой стаей. Без него вы перестаете быть стаей! А теперь вспомните, к кому вы хотите пойти на поклон! Вспомните, что настоящим убийцей является не Намджун, которого вы корите за то, что не сумел спасти ваших детей. Сворачивал шеи, вспарывал животы и ломал кости не он, а Дан! Издевался до смерти над вашими малышами и самками тот, перед которым вы готовы встать на колени! И вы думаете, он сделал подобное лишь потому, что вы враги? Даже приняв вас за членов стаи, Дан лишит вас будущего, детей и семей! Любите своего волчонка? — выхватывает хмурый взгляд мужчины из толпы, прижимающего к груди спящего младенца. — А в новой стае всем на вашу любовь будет наплевать! В стае Дана нет счастья, нет любви! А рождающиеся волчата — лишь взращиваемое на убой мясо! У меня тоже! — на глаза тут же наворачиваются слезы. — У меня тоже есть волчонок! И я понимаю вашу боль, как никто! Дан на моих глазах убил моего альфу, пытающегося защитить меня и ребенка! А когда он умер, а я впервые приложил моего долгожданного малыша к груди, у меня тут же его отобрали! В стае Дана ты не имеешь права иметь семью! А всех детей растят отдельно от родителей, с ранних лет приучая к наказаниям, боли и голоду! Дан не видит в волках ничего, кроме орудий для убийств! И такой жизни вы хотите? Сокджин дрожаще вздыхает, всхлипывая и силясь украдкой вытереть подступившие слезы. — Мой волчонок так и остался там, а меня, меня и моего мужа, всего лишь за то, что мы хотели растить нашего малыша самостоятельно, приговорили к казни и пыткам. Я до сих пор не знаю, что с моим малышом. Он мог умереть от их издевательств! И… И если… если он все еще жив, я не могу даже думать о тех страданиях, которые он там испытывает. Не только он. У меня сердце сжимается при мысли о крошечных волчатах, новорожденных и чуть постарше, отобранных от пап. Вы представляете, как громко и жалобно они скулят в темноте и холоде, все выжидая, когда же их папы вернутся и пожалеют их? Вы осознаете, насколько им страшно и больно в этом беспроглядном одиночестве? Вы понимаете, как сильно они нуждаются в любви, и как ломают их на протяжении всего детства, не давая испытать этого чувства хотя бы единожды?! Кто-то в конце толпы, предположительно самка, сипло вскрикивает и срывается на плач, прижимаясь к плечу мужа. — И вы действительно хотите подчиняться тому, кто творит эти ужасы с соплеменниками? Вы правда верите, скажите мне, скажите, глядя прямо в глаза, вы верите, что Дан примет вас как своих? Он вам даже умереть не даст так просто! А дети? Те дети, которых он убил? Да вы должны прямо сейчас, сверкая когтями и клыками, рваться в бой за детей и самок! Неужели вы не желаете отомстить? Вы что… хотите спасти только свою шкуру, наплевав на честь и муки погибших? Вы можете все эти дни спать спокойно, зная, что монстр, оборвавший жизнь вашего невинного, беззащитного волчонка, полного любви и подаренной ласки, гуляет на свободе?! Или вы обвинили Намджуна и тем самым скинули гору чувств с плеч, перевесив ее на вожака? Пусть носит боль тот, кто ее заслужил! — Так что нам делать, если мы и так, и этак обречены на кончину?! — в сердцах выкрикивают из толпы. — Бороться! Черт побери, бороться до последней капли крови! Бороться до последней целой кости, до вздоха, до когтя и до удара сердца! Чтобы даже если не смогли погубить, так значит снились этому ублюдку в кошмарах! Чтобы оставили незатягивающиеся рубцы, уродливые шрамы и убого сросшиеся кости. Вы должны бороться, чтобы Дан не остался безнаказанным! Даже дичь, рожденная, чтобы быть съеденной, сопротивляется, пока ее лапы или крылья не переломаются, а горло не прокусят. Ни один зверь не идет в пасть к волку добровольно. И вы, значит, хуже них, самых низших в иерархии леса? И после этого вы называете себя хищниками?! Боритесь! Боритесь до конца, а коли нам всем и было уготовано помереть, то давайте сделаем это как стая и поскорее увидимся с детьми, что ждут нас на том свете! Это ему нужно быть вожаком. Это Сокджин должен вести толпу, а не он. Стоя чуть поодаль от омеги, у Намджуна не получается держать глаза широко раскрытыми. Сокджин сияет. Он сияет в своей решительности, отважности и несгибаемости. И никакие побои, раны и пытки никогда не смогут заставить его поблекнуть. Намджун внезапно ощущает, как ярко становится в сердце, несмотря на беспроглядную тьму вокруг.