И в морозном лесу я навеки останусь

За столом, что обычно переполнен волками, Намджуну впервые неловко. В процессе переговоров за длинным столом вожаки сидели друг против друга, и огромное пространство между ними, куда можно было усадить еще гурьбу волков, нисколько не смущало. Оно было своеобразной безопасной зоной, рассекалось надвое посередине, иллюстрируя территориальность двух вожаков. Возможно, со стороны попытка оборотней отдалиться казалась смехотворной, а расстояние между краями стола абсурдным для адекватного ведения диалога. Намджун, однако, так не считал. Сегодня альфа впервые задумался о том, что стол переговоров чертовски мал, а ему, чтобы дышать с этим омегой спокойно, а не как юнец, только презентовавшийся альфой, необходимо расстояние между ними как минимум в десяток метров. Сокджин тем временем чувствовал себя прекрасно наедине с вожаком и о событиях прошедших дней, и конкретно о позоре Кима как вожака, не вспоминал. По глазам омеги, с неподдельным интересом изучающим деревянный потолок и стены, нельзя было прочитать никакую эмоцию. Наблюдающего взгляда он тоже будто бы не замечал. Намджун тихо вздыхает, с отвращением вытирая вспотевшие от волнения ладони о штаны. Ведет себя как полнейший идиот. Годами оттачиваемые ораторские навыки испарились по щелчку пальцев этого статного омеги. Статный. Намджун других слов в адрес Сокджина не потерпит.  Очередное собрание, запланированное на сегодняшнее утро, задерживалось. Альфа собратьев не торопил, в принципе не вмешивался в последние дни в дела стаи, дав возможность всем успокоиться и прийти в себя. Патрули на границах теперь состояли исключительно из добровольцев, имеющих моральные и физические силы защищать деревню. Даже сейчас Ким ставил чувства каждого из своих волков превыше обязанностей.  Пока Юнги с Чимином решали свои вопросы, а Хосок, изъявивший желание вернуться в собственный дом, справлялся с повседневной рутиной куда медленнее обычного, Сокджин, на время поселившийся в соседнем опустевшем доме, пришел вовремя. И так, едва ли не в разных углах комнаты и неловком для Намджуна молчании, они сидели на протяжении получаса.  Заговорить хотелось просто безумно. И пока альфа лихорадочно перебирал всевозможные темы для разговора, начиная с обсуждений ночного снегопада и заканчивая вопросом о грамотном управлении стаей, он всем телом ощущал, как убегает прочь время. Каждая минута рядом с Сокджином, проводимая в молчании и раздумье о том да сем, проходила зря. — Так, значит, ты сам родом из стаи Дана. Расскажешь немного о своей жизни? — задает, пожалуй, самый глупый и неуместный вопрос. — Да. Верно, — кивает Сокджин, слегка оживившись. — Мои родители тоже родились и выросли в стае Дана. Вернее, тогда она еще не была его собственностью. Думаю, стань мои родители в молодости свидетелями правления Дана, я бы не появился на этом свете. Сейчас, конечно, их уже десять лет как нет в живых или, быть может, даже больше. В последнее время я путаюсь в годах. Либо я слишком устал, либо постепенно схожу с ума, — посмеивается омега. — В любом случае, я не тосковал и не горевал толком. В нашем племени старики живут мало, потому я с детства знал, что мои родители вскоре умрут.  — Тебя тоже забрали от родителей младенцем? — Нет, — качает головой Ким. — Дан пришел к власти, когда мне было восемь, кажется. Все знали, что со смертью вожака новым лидером станет старший сын. Чонхен никогда не хотел управлять стаей и никаких качеств, присущих вожакам, он не имел. Даже я отчетливо помню, что он был тенью правящей семьи. Но, возвращаясь к теме законов Дана, они вступили в полноценную силу, когда мне было четырнадцать, а уже с двенадцати я, как и все омеги, был обязан тренироваться наравне с альфами. Ты все это спрашиваешь, потому что считаешь меня каким-то особенным, да? — внезапно сбивается с мысли Сокджин, а его пронзительные глубокие глаза упираются в растерявшегося Намджуна. — Впечатлился моей речью перед стаей и теперь думаешь, что я герой, да? В таком случае, мне придется тебя разочаровать, — вздыхает с толикой горечи. — Ведь из меня герой, что из альфы наседка. В молодости я был хреновым волком. — В молодости? — Намджун не сдерживает смешка. — Это моя тридцать первая зима. В нашей стае после пятидесяти тебя уже причисляют к старикам, так что у меня за плечами половина жизни. И это не та жизнь, которой можно гордиться.  Сокджин вздыхает, явно обремененный тяжелыми воспоминаниями. Омега складывает руки на груди, словно пытаясь оградить себя от мира вокруг и того, что предстоит явить на поверхность. — В последнее время я часто рассуждал на тему того, как должна жить стая и как ею нужно управлять. И, хотя на место вожака я никогда не имел права претендовать, я буду благодарен, если ты выслушаешь мои размышления и позволишь излить душу. Намджун кивает, давая согласие. — Должно быть, последние лет пять эти вопросы не уходят из моей головы. Что есть стая? — слово в слово повторяет Сокджин вопрос, однажды задаваемый Намджуном. — Как так получается, что группа незнакомцев объединяются и становятся друг другу семьей? Одно дело, когда это за них делают кровные узы: волчонок с самого рождения, вместе с молоком, перенимает любовь родителей, и, даже не умея ни говорить, ни слушать, уже знает, где его папа, а где чужак. Быть может, между ними формируется особенная связь, когда щенок появляется из крошечной клеточки родительского тела. И эта клеточка, даже вымахав в огромного волчару, все еще инстинктивно помнит, кто она по своей природе. Знает, что когда-то она была частью тела и сердца папы. Но это все способности могущественной природы, а мы слишком глупы и малы, чтобы понять ее силы и намерения. А мы, как мы можем создать настолько крепкие узы с незнакомыми людьми, которые, по законам леса, должны быть нашими врагами и соперниками в выживании? Только сейчас Намджун может поверить, что этому омеге больше тридцати. Помимо поставленной речи и серьезных рассуждений, только сейчас, когда Сокджин впервые раскрылся перед вчерашними врагами и позволил себе быть уязвимым физически и морально, Намджуну удается заметить проступившие около глаз складочки-морщинки. Они не старили Сокджина. Намджун рассуждает о них как об очаровательной особенности. — С того самого момента, как мои родители покинули этот мир, я был сам за себя. Сперва я даже был благодарен Дану и его новым законам, поддерживал подход в строгом воспитании и считал, что любому ребенку будет на пользу с ранних лет познать законы жизни. Я считал это правильным, потому что мы все — что старый, что малый, что омега, что альфа — должны в этой жизни как-то выживать. И я был одиночкой. У нас в стае все такие. Именно поэтому, теперь я понимаю, что мы никогда не были настоящей стаей.  — Но у Дана ведь выстроена система, разве нет? У него огромное количество… подданных, — альфа морщится от подобранного слова. — За Дана ваши волки готовы умереть. — Так говорят те, кто отчаяннее всех жаждет жить. Они вцепились в кормящую руку с самого начала и уже никогда не оставят ее. Да, они действительно умрут за Дана, но лишь потому, что мучительное выживание без него хуже смерти. У нас есть те, кто за Дана, то бишь, получившие его благословение в обмен на уникальные способности. И есть те, кто сам за себя. О таком не говорят вслух, но все прекрасно понимают, что если ты не можешь сделать для стаи что-то полезное, то рассчитывать на милость вожака не стоит.  — Неужели у вас действительно были противники его власти? — Это слишком громко сказано, — кривится Сокджин. — Были те, кто лизали Дану задницу, и те, кто делал это в меньшей степени. И вторые никогда не были сами по себе на обочине. Они все так же подчинялись вожаку и исполняли его приказы. Но заботились они о себе сами. Дан считал, что благ достойны те, кто делает что-то сверх меры. Для нас, находящихся не в его поле зрения и признания, жизнь была серой и тяжелой. Вспоминая, я в очередной раз осознаю, каким же куском дерьма я был. Я не раз видел голодающих, больных и умирающих, что жили в соседних домах. И каждый раз я отворачивался или же проходил мимо.  — И почему же? Словно находясь на смертном суде, Сокджин едва выдавливает из себя слова. — Потому что меня это не касалось. Мне было наплевать. Стоило зайти в пустой тихий дом, как я уже не видел страданий на чужих лицах и не слышал стонов боли. И передо мной стояла совершенно иная проблема: что есть завтра, как укрепить обветшалую крышу и что мне дать престарелой омеге-соседке, чтобы она взамен сшила мне новую шубу на зиму.  — Должно быть, в вашей стае высокая смертность. Как Дан решал эту проблему? — Всех омег, не нашедших себе пару до определенного возраста, принудительно сватали. Чаще всего в мужья им подбирали кого-то из окружения Дана. Волчата рождались быстро и в большом количестве.  — Но это же… — Намджун шокирован до глубины души, — это же насилие. Они насиловали собственных самок. С тобой… — тут же задает волнующий вопрос, — с тобой это тоже произошло? Омега невольно улыбается и вспыхивает ярким лучиком, чтобы тут же возвратить себе хмурость. — И да, и нет. К двадцати пяти я… стал понемногу просыпаться. То ли прошел мой юношеский максимализм, то ли я просто стал умнее, но осознание никчемности и краткости собственной жизни накрыло меня волной. Я захлебнулся накатившим отчаяньем и опустошенностью. А вопросы не давали мне спать. Почему мы должны выживать? Почему должны жить с нелюбимыми и рожать нежеланных щенков? Почему мы так просто миримся с осознанием, что как только станем слабее и дряхлее, так тут же окажемся брошенными и умрем в мучениях и одиночестве? Почему мы должны заслуживать самую обычную, не наполненную роскошью жизнь, срывая с себя три шкуры, чтобы Дан позволил нам хоть это иметь?! Я видел вашу стаю. Мне довелось однажды отправиться вместе со всеми на совет. Даже деревня казалась светлей, а снег здесь искрился и слепил белизной. Я смотрел на твоих волков и не понимал: почему одни живут, а другие выживают? Чем мы так отличаемся? Неужели мы действительно не достойны лишнего куска хлеба или выбора? — Жизнь в вашей стае всегда была тяжелой. Но вы не должны бороться за еду и воду. Все имеют право на спокойное существование. Это не нужно заслуживать.  — Мне повезло с одним. С моим мужчиной. Я, — отчего-то Джин сбивается и переходит на тихий смешок, — я люблю говорить, мол, когда мозгами докопался до истины и вырос как личность, тогда и дорос до своего мужчины. Несмотря на то, что меня свели с ним так же, как и любую свободную омегу, я полюбил его. И эта любовь, пожалуй, была единственным настоящим чувством в моей жизни. Он, хоть и был близок к Дану, отличался от остальных его дружков. Он все понимал. Однако один волк даже стадо овец не завалит, что уж говорить о толпе хищников. Он понимал, ровно как и я, и просто пытался выжить.  — У вас появился ребенок спустя… шесть лет? — считает на пальцах Намджун. — С чего вдруг, если вы знали о законах стаи? Или вас заставили? — Мы собирались бежать. Бежать куда угодно, ибо мы знали, даже в самой темной чаще или в самом густом и липком болоте, мы будем счастливее, чем в стае Дана. Везде, где его нет, мы и наш волчонок будем свободны. Мой мужчина говорил, что твоя стая приютит нас в случае побега. Он говорил, что ты хороший вожак и не оставишь нас в беде. Он тебя знал.  В раздумьях, Намджун даже не замечает, что Сокджин ни разу не называет имени своего покойного мужа. Этой информацией он впоследствии так и не поделится, предпочтя оставить имя в тайне, как частичку памяти о дорогом сердцу человеке. Частичка, предназначенная исключительно для него.  Как бы повернулись их жизни, осуществи они задуманное? Возможно, приход Сокджина и его партнера в их стаю стал бы ключевым моментом в их судьбе, и прямо сейчас нападения на волчат бы не было? Или все бы сложилось совершенно наоборот, и в этот момент Сокджин и его альфа горевали бы по мертвому ребенку? Как бы оно ни было, в глубине души Намджун хотел бы никогда не встречаться с Сокджином. Волк внутри чувствует: сбеги омега далеко-далеко от Дана, стай и всего леса, поселись он со своей семьей в местах, которые Ким даже не может вообразить, ибо понятия не имеет, что лежит за горной грядой, жизнь Сокджина была бы куда счастливее. Наверняка от такого расклада хуже было бы именно Намджуну, что до сих пор не верит в ту удачу, решившую привести в его жизнь такого чудесного омегу. Но ради чужого счастья, будь у альфы выбор, он бы пошел на риск. К тому же это счастье уже было у Сокджина.  — Почему вы не сбежали? — Понадеялись на чудо, наверное. С возвращением Чонхена в деревню что-то изменилось. И мы все втайне надеялись, что будет меняться дальше. У нас была надежда, что Чонхен, исчезнувший на двадцать с лишним лет, вернулся совершенно другим оборотнем, способным обуздать Дана. А когда его самка родила на свет двух волчат, которых Дан в итоге не забрал, мы подумали, что новые времена все же наступили.    — Чонхен… Видимо, в истории вашей стаи и Дана не обойдется без него.  — Отец? Он снова в чем-то замешан? У порога стоят Чонгук с Юнги, заставшие лишь финальный обрывок диалога.  — Сокджин рассказывал мне о разных аспектах жизни в стае Дана. Все же твой отец занимает там не последнее место, но, тем не менее, личностью он остается все такой же загадочной, как и прежде.  Джин кидает краткий взгляд на альфу, беззвучно благодаря за сокрытие основной темы их разговора. Подобный ответ чуть успокаивает напрягшегося Чонгука, и он проходит внутрь вместе с Юнги, являя того, кто топчется в проходе последним. Все еще весь перебинтованный, чуть сутулый, будто отчаянно желающий спрятаться или исчезнуть с глаз товарищей, Хосок совершенно не уверен и боязлив. Повязки закрывают в первую очередь его рот, и, скорее всего, это прихоть альфы: Хосок стесняется собственной уязвимости и жуткой картины, раскрывающейся людям при разговоре с ним.  Очевидно, то, что он пережил, травмировало Чона не на шутку. Намджун понятия не имеет, что сейчас лежит на сердце у его близкого друга, но только по одним бегающим глазам может считать стыд и страх. Наверняка считает, что опозорил себя и стаю. Наверняка совесть корит его и ест поедом за теперешнюю уязвимость и нужду во внимании и заботе.  — Хосок, — зовет его Намджун, привлекая к альфе внимание. — Иди сюда. Присядь здесь, — хлопает по стулу рядом с собой. Альфа, чуть помявшись, все же кивает и послушно усаживается рядом, не издав ни звука. — Как ты себя чувствуешь, Хосок? — спрашивает вожак тихо, пока остальные переговариваются друг с другом. — Нормально, — речь охотника несколько искаженная, из-за выбитых зубов, так и не начавших пока регенерацию, Хосок не выговаривает некоторые буквы. — Скоро вернусь в строй. — Я спрашиваю тебя не потому, что хочу как можно скорее бросить тебя в бой, Хосок. Меня, как твоего друга, волнует твое самочувствие. Клянусь тебе, что мы залечим все твои раны, не оставим никаких шрамов, и твое лицо будет как прежде. Вся стая в долгу перед тобой за твой героизм.  — Будто мне есть дело до лица… — бурчит Хосок. — Я же не омега, пекущаяся о красоте. — Верно. Но нам еще тебе самку подыскивать, а она уж точно должна заприметить твою красоту. Не омежью, а мужскую, суровую и отважную. — В таком случае, пускай у меня останется один или два шрама, — веселеет Хосок. В конце концов все рассаживаются, и большое пространство дома Намджуна уже не кажется таким пустым.  — Я знаю, что ты хотел видеть здесь Чимина, но он не смог прийти, — с сожалением оповещает вожака Юнги. — В последние дни он очень плох. Его постоянно тошнит, и он совсем растерял аппетит.  — Я все понимаю, Юнги. Я не буду давить на Чимина и попрошу тебя так же не делать этого. Он пережил огромнейшую утрату. Вы пережили, — поправляет себя вожак. — Но я убежден, что он, будучи папой, перенес это совершенно иначе… Мне жаль. Прими мои соболезнования еще раз. — Все нормально. Все нормально, — Юнги приходится сказать это дважды, ибо на самом деле ничего не было нормально. — Давайте… Давайте лучше перейдем к основной теме сегодняшней встречи. — Я понял вас. В таком случае, я передаю слово Сокджину. У него есть информация, которой хочется поделиться. Хмыкнув, омега встает, разворачивает по центру стола карту их леса, привлекая к ней всеобщее внимание.  — Чтобы понять, как победить Дана, давайте вернемся к самым первым вопросам, на которые мы не знаем ответа. Нападение на Хосока и отравление пищи. В данный момент граница ваших территорий проходит здесь, верно? — спрашивает Сокджин, указывая на жирно очерченную линию. — Верно. И она охраняется день и ночь, — напоминает Юнги.  — Какова протяженность пограничных земель? Сколько времени потребуется волку, чтобы пробежать из глубины леса до опушки возле человеческой деревни? Не менее получаса. А сколько волков требуется выставить, чтобы вся граница была в постоянной видимости? — Это физически невозможно. Поэтому мы полагаемся на все чувства сразу, включая обоняние и слух. Приспешники Дана не смогли бы проникнуть бесшумно и не оставив следов. Вдобавок, запах им тоже не скрыть и не подавить.  — Как мышь без единого звука передвигается под снегом, так и волк, хорошо знающий лес, сможет найти в нем тайный проход. А если ему будет сопутствовать ветер или непогода, то ни следов, ни запаха не останется. — Твою мать, — опустошенно выдыхает Чонгук.  И вместе с его вздохом осознание приходит к каждому сидящему здесь. — Чонхен, — озвучивает догадку Юнги. — Он единственный знает наш лес как свои пять когтей.  — Мы думали, что та буря вышла нам на руку, но оказалось, не мы одни видели в ней некоторые возможности, — продолжает Намджун. — Выходит, он проник на территорию за несколько дней до нападения на Хосока и все это время поджидал его, — мрачнеет Чонгук. — Эта западня могла стоить ему жизни. План мог провалиться из-за одного нежелания Хосока выходить на ту глупую прогулку. — Возможно, Чонхен достаточно хорошо знает Хосока и именно из-за этого знания может поставить на кон свою жизнь. На сей раз возражений нет. Каждый смиренно хмыкает и соглашается про себя, что, зная Хосока, любой бы ожидал от него желания как можно скорее вырваться из дома после нескольких дней заточения. За годы наблюдения в стае Намджуна Чонхен не мог не заметить этой особенности альфы. — Вдобавок, — продолжает вести размышления Сокджин, — Хосок был ключевой фигурой их плана сразу из-за двух моментов. — Его нюх, — заканчивает за Джина Намджун. — И запах. И если первая догадка кажется очевидной, то суть второй не ясна никому. Даже Хосок с удивлением поворачивается на Сокджина, не в силах понять ход мыслей омеги. Рассказ предстоит неприятный. — В процессе применения стандартных для нашей стаи наказаний, — начинает издалека Ким, — Дан обнаружил одну очень интересную особенность. Как вы все знаете, феромон оборотней выходит из тела через клыки, когда мы кусаем жертву и срабатывает рефлекс. Мы плохо это контролируем, потому процесс считается почти неуправляемым, не считая периода гона. Но… — не сдержавшись, он переводит взгляд на Хосока, — если клыки удалить, то можно получить концентрацию феромона в максимальном количестве.  — Он вытекает из десен, когда клыки выбиты, — поясняет Хосок. И от услышанной информации все замолкают в немом удивлении. Каждый из присутствующих представляет себе насильственную картину в голове. Кто-то может лишь отдаленно вообразить ощущение боли и вид ситуации. Кто-то в голове воспроизводит реальный момент такой «казни». А кто-то, переживший совсем недавно это на себе, слишком отчетливо помнит эту пытку, чтобы успеть ее забыть.  — Насколько его много? Разве… феромона хватит, чтобы перекрыть собственный запах, — с недоверием спрашивает Намджун. — Все зависит от оборотня. Чем сильнее его сущность, тем больше его в теле. У альф его больше, чем у омег. Я видел даже целые чашки, наполненные секретом. Но меньше нескольких жменей не видел ни разу. — Постойте, — перебивает Чонгук. — Но ведь феромон и наш запах, соответственно, это не жидкость. Он же передается по воздуху и оседает на теле волка. — Это лишь одна из его форм, — отвечает за Сокджина Юнги. — В нашем теле он формируется в виде жидкости, точно так же как и кровь. И через клыки при укусах и метках передается его первоначальный вариант. Запах — это слабая форма феромона, выделяющаяся через запаховые железы. Чимин бы смог объяснить лучше… — Нам не так важна терминология, Юнги, — качает головой Намджун. — Гораздо важнее другое: такая форма феромона действительно может спрятать другие запахи и надолго остаться на поверхности?  — Я уверен в этом. Иного объяснения, почему Дан и Чонхен хранят чужой феромон и выбитые клыки, нет.  Последняя неразгаданная загадка теперь лежит на поверхности. И вновь, несмотря на очевидность и простоту, им требуется время, чтобы осознать произошедшее.  План Чонхена и Дана был донельзя последователен и нисколько не запутан. Но его искусство наблюдения за окружающими, которое он тренировал втайне ото всех годами, и изощренная жестокость делали невозможным раскрытие этого плана.  — Никто не хватился Хосока, потому что знали о его свободолюбивости, — с горьким отчаяньем в голосе говорит Юнги.  — И мы даже не подумали, что Хосока могли похитить, ведь они распространили его запах по лесу, — продолжает Чонгук.  — Выходит, в самой деревне тоже кто-то все время находился, прикрываемый феромонами Хосока? Этот кто-то наблюдал за нами исподтишка, чтобы дать стае знак, когда мы уйдем из деревни. — И я, кажется, даже знаю, кем был этот «кто-то», — рычит Чонгук. Старый ублюдок! После всех его деяний даже смерть будет искуплением! — В общем, сомнений в том, что все эти события имеют связь, у меня нет. Я изучил тех личинок, что вы нашли в погребах, — Сокджин поворачивается к Намджуну. — Я не шибко разбираюсь в насекомых, но таких я видел у нас в низинах и около заболоченных мест. Они любят прохладу и влагу, так что вполне могут жить в таких местах, как погреба и подвалы.  — Разве все это важно прямо сейчас? Мы не вернем волчат и стариков, пока будем вести рассуждения. И знание того, как нас обставили вокруг пальца, не поможет отомстить за убитых! — выходит из себя Чонгук. — Но поможет нам защитить своих родных в следующий раз, — напоминает Намджун. — Защитить?! В следующий раз?! Чонгук вскакивает со своего места, в ярости ударяя кулаком по столу. — Мы собираемся ждать следующий раз?! Мы собираемся снова защищаться? — не веря услышанному вопрошает Чонгук в отчаянии. — Намджун, пока ты будешь отбиваться снова и снова, рядом с тобой не останется кого защищать! С каких пор ты стал таким трусом?! — О, прекрасно, значит, пока я пытаюсь придумать, как спасти нашу стаю, я, по-твоему, трушу?! — точно так же быстро заводится Ким. — А ты у нас, выходит, собрался бросаться грудью на когти? — Да, собрался! Собрался, ибо выхода иного нет! Лучше так, в лоб, чем забиваться в щель и ждать, пока ты снова что-то выдумаешь. Или пока ты за моей спиной не принесешь кого-то в жертву ради всеобщего блага, — цыкает Чон. Хватает лишь одного слова, чтобы огонь непотухнувшей ненависти вспыхнул снова. У Чонгука есть все основания злиться на Намджуна. У него есть все причины на то, чтобы попытаться убить Кима вновь. — Я не собирался приносить Тэхена в жертву! Черт возьми, кому ты веришь больше, своему гнилому отцу или другу, который ни разу тебе не врал? Ты веришь отцу, желающему тебя умертвить лишь из-за того, что ты родился, или собрату, который принял твою самку и ни слова не сказал поперек твоему желанию создать пару с человеком?! И, Чонгук, я все еще не говорю тебе ни слова, хотя твоя самка калека и обуза для стаи! И, черт побери, я все равно продолжу защищать Тэхена, даже хромого, даже больного, даже если мне придется умереть из-за того, что он не может ходить нормально! Я буду это делать потому, что я уважаю тебя, уважаю твои чувства и я верен тебе как другу… Закончить мысль Намджуну не дает удар по лицу. Щека горит, а челюсть пульсирует после чонгукова кулака. — Твоя преданность звучит как жалость. Лучше не раскрывай больше свою пасть, если не хочешь подохнуть прямо здесь. Я не отвечаю за себя, Намджун, когда ты унижаешь мою самку. Может, я и верю тебе, но, знаешь что, Намджун? Если мой отец, жаждущий смерти собственного сына, оскорбляет Тэхена и причиняет ему боль, то это… нормально. Иного от старого подонка я и не ожидаю. Но когда это делает мой товарищ, тот, кто называет себя моим другом и братом, это ранит куда сильнее. Ты не считаешь Тэхена равным, и потому сейчас давишь на жалость, выставляя героем себя перед стаей. Защищаешь калеку? Хромого?! Косого?! — от одних этих слов у Чонгука вновь зудят клыки. — Почему это звучит как нечто удивительное? Разве Тэхен не заслуживает этого? Что, его стоит задушить из-за этой ноги? Так давайте избавляться от всех, кто нас слабее, трусливее и медленнее! Кажется, Дан как раз такую идею поддерживает, да?  — Чонгук, успокойся, — начинает Юнги. — Как? Как я могу успокоиться, когда стая, а если быть точнее, вожак стаи, однажды чуть не убил мою самку?! Как мне быть спокойным, если от Тэхена все пытаются избавиться?! Вы уважаете меня, но не его! Как я могу рисковать жизнью ради стаи, если после моей смерти она даже не позаботится о моей самке?! — Чонгук… — Что, Намджун? Снова напомнишь мне, что Тэхен обуза? Снова укоришь его в том, что он слабее и, тем не менее, хочет жить?! Но вместо пререканий и ругательств, Намджун выдает совершенно иное. Альфа садится перед Чонгуком на колени, лбом упирается в пол в глубоком поклоне. — Я понимаю, что никакие слова не залатают образовавшуюся между нами брешь. Слова умеют ранить, но они не способны мирить и залечивать раны. Ты не примешь моих извинений, но, я надеюсь, посчитаешься с моей гордостью.  Не поднимая от земли глаз, Ким тяжело вздыхает. — Я совершаю ошибку за ошибкой в последние дни. И исправлять я буду их куда дольше, чем совершать. Я действительно оскорбил твою омегу. И мне искренне жаль. Я не хотел причинять Тэхену боль. Я не должен был вымещать свою злость на нем как тогда, так и сейчас.  — Наверное, мне стоит присоединиться к извинениям, — вмешивается Хосок. — Ведь я знал обо всех намерениях Намджуна и должен был остановить его на этапе зарождения идеи. Но, наверное, — криво усмехается альфа, — судьба уже порядком наказала меня за все мои грехи. — Если хотите хоть как-то загладить свою вину, то лучше скажите все это еще раз, но уже Тэхену лично, — смягчается Чонгук. — Все, чего я хочу сейчас, это чтобы он мог жить в стае и не думать, что все вокруг желают ему смерти. Вы понятия не имеете, через что он прошел. И вам неизвестно, что пришлось сделать мне, чтобы заставить его осознать собственную ценность, — альфа тяжело вздыхает. — Мне действительно не стало легче от твоих извинений, Намджун. И не станет, даже если я снова тебя побью. И даже если ты окончательно раскаешься, я все равно до конца своей жизни буду помнить, до чего ты довел Тэхена. Я всегда буду думать о том, как ему было страшно, как ему было больно и в каком отчаянии он пребывал из-за тебя. И раз ты все еще остаешься вожаком, я больше не могу говорить, что я на стороне стаи. Но я точно на той стороне, что намеревается убить Дана. Головой я понимаю, что враг здесь не ты, а он и мой отец. Череда всего этого горя и трагедий была начата ими. И мы больше не можем спускать им это с рук. — От судьбы не убежишь, — выносит вердикт Юнги. — Рано или поздно эта схватка должна была случиться.  Они понимают это все. Однако понимание не приносит им смирения. И так, сидя на распутье и не зная, что ждет тебя завтра и наступит ли оно вообще, становится смешно. Тебя пробирает на хохот от осознания собственной никчемности на фоне беспристрастной судьбы. Неужели они все были рождены, чтобы в момент, когда счастье было так близко, так внезапно и болезненно его лишиться? Неужели им была дана возможность мечтать, чтобы никогда не воплотить мечты в жизнь?  Неужели жизнь даровала им способность любить, чтобы это нежное чувство, в конце концов, так безжалостно и жестоко их погубило?  И все здесь присутствующие боятся не боли. Их вгоняет в страх темнота. Смертельная боль коротка относительно жизненных декад, но темнота, следующая за ней, бесконечна. Юнги обязан отомстить за своих детей, но шанс того, что он никогда не увидит Чимина и последнего оставшегося в живых ребенка, душит его, отнимая все силы. Сокджину необходимо убедиться, что его малыш, плод любви его семьи, впредь будет в безопасности и сохранности. Однако мысль о том, что ему, скорее всего, больше никогда не посчастливится прикоснуться к этому крохотному комочку, разрывает его сердце на куски. Чонгук пойдет на все, чтобы защитить Тэхена. Но осознание того, что перед уходом он увидит улыбку человечка в последний раз, заставляет руки дрожать от ужаса.  И неизвестно, кому страшнее шагать в завтрашний день: тем, кто защищает, или тем, кого так отчаянно пытаются защитить.  — У нас все еще есть шанс вернуться живыми, — вздохнув, решает все же договорить Сокджин. — Я не уверен, насколько хорош этот план, но он, кажется, наша единственная надежда. — Мы будем рады иметь хотя бы ее.   В этой надежде каждый из них сумеет воссоздать образ счастья. Счастья семейного и родительского. Счастья личностного роста. Счастья первой настоящей и безумно яркой любви.  — Твой план был хорош, Намджун. Вот только Дан, как я уже говорил, абсолютно равнодушен к кровожадности и жестокости. Но чего у него не отнять никогда, так это мстительности. И я уверен, если он обнаружит, что Хосок и я сбежали и живы здоровы, он не оставит нам и шанса жить дальше в тишине и спокойствии. — Я против того, чтобы мы рисковали Хосоком, — тут же выдает Чонгук. — Мы уже чуть не потеряли его, и я не могу отпустить его в их логово снова. На сей раз мы можем не успеть.  — Но я здесь единственный, кем не жалко пожертвовать, — слегка растерянно возражает Хосок. — У меня нет семьи и возлюбленного, ради которых мне стоит жить дальше. Никто не будет печалиться обо мне. А у вас… У Юнги и Сокджина волчата, у тебя, Чонгук, твой человек, а у Намджуна стая.  Лицо Чона, перемотанное повязками, забавно вытягивается от удивления, стоит почувствовать касание руки. — А у тебя товарищи, Хосок. Друзья, которые дорожат тобой не меньше, чем своими детьми и возлюбленными, — Намджун говорит за всех них. — Поверить не могу, что ты всерьез посчитал, что мы пожертвуем тобой ради мира, — зло выплевывает Юнги, обычно держащий себя в руках. — Мы не пойдем по чужим костям. — Но придется… — сокрушительно качает головой Хосок. — Кто-то из нас наверняка останется там навсегда. Для кого-то это собрание, эта встреча и такие спокойные разговоры о будущем окажутся последними. — Лучше мы умрем все вместе, чем будем смотреть, как убивают кого-то одного, — до последнего противится Юнги.  — Давайте пока не хоронить друг друга раньше времени… — неуверенно тянет Сокджин. Но как бы они ни старались, мысли каждого то и дело возвращались к наиболее мрачному.  Чертовски тяжело ощущать скоротечность жизни и дней. В этот миг их и без того маленький мир сжимается до размеров комнаты в доме Намджуна, а где-то за окном, далеко-далеко среди облаков, солнце замирает и застывает ветер. Для них останавливается время. Оно пойдет вспять, полетит, стоит им покинуть дом Намджуна, принять, что мир все же больше, чем кажется, и впереди их все так же ждут холод, боль, отчаяние и пока не пролитые слезы. Но сейчас жизнь словно дает им прощальный подарок, возможность насладиться последним моментом, когда у них все как прежде. Это последний раз, когда они сидят за этим столом в полном составе. Это последний раз, когда они слышат голос друг друга и обсуждают дела стаи.  Это последний день, когда все твои друзья еще живы. А завтра чье-то место будет пустовать. Возможно, это будет именно твое место, и тебе из темноты, что гуще ночи, будет на это плевать. А может, это будет стул напротив, и только увидев его непривычно пустым, тебя как от удара по лицу осенит, что друга, брата, с которым ты провел всю свою жизнь, больше нет.  Этот прощальный подарок мирной жизни — скорее плевок в душу. Ты ни черта не наслаждаешься моментом, когда семья в сборе. Ты лишь давишься в панике, задыхаешься от мысли, что с каждым ударом твоего сердца время, отведенное вам судьбой, утекает сквозь пальцы. Ты боишься, ведь завтра наступает слишком быстро.  Ты боишься, что вчера, такое теплое и родное, будто поцелуй папы или вечер на печи в родительском доме, уже никогда к тебе не вернется. А воспоминания, сперва безумно добрые и приятные, как шерстяное одеяло, с каждым прожитым днем будут все тише, дальше, и от этого колючее.  Ты не умеешь ценить время. Ты не умеешь наслаждаться счастьем. Тебе кажется, что время тягуче и медлительно, но стоит однажды проснуться, как ты перестанешь за ним поспевать.  — Я не могу принять такое решение, — в конце концов хрипло подытоживает Намджун, когда тишина снова давит на горло, подтаскивая ком беспокойной тошноты. — Я не могу никем вот так пожертвовать. Ни другом, ни омегой. Никто из вас не заслужил этой участи. И я не могу оценить чью-то жизнь выше другой.  — Тебя обрадует, если я скажу, что нам необязательно расплачиваться жизнями? Нам нужен лишь феромон. — Черт возьми, — в восхищении выплевывает ругательство Юнги. — Но как… как… — повторяется Чонгук, не в силах переварить услышанное. — Их не провести собственным трюком. — Трюки на то и создаются, чтобы дурачить лишь единожды. И их пока никто так не дурачил. Преимущество на нашей стороне, ведь ни Дан, ни Чонхен не знают, где сейчас Хосок и я. Есть шанс, что нас еще даже не хватились.  — Но если вашу пропажу обнаружили, то логичнее всего ожидать, что Хосок вернется в свою стаю, — резонно замечает Намджун. — Для тебя, может, и логично. Однако не стоит говорить за других. Мы понятия не имеем, что творится в головах у Дана и Чонхена. Но если ты попробуешь не угадывать и не додумывать, Намджун, то у нас может получиться.  — По их мнению я был ходячим трупом, — поддакивает Хосок. — Чонхен говорил, что я умру к рассвету.  — Если первой же мыслью Дана станет желание поймать и добить за дерзость, то мы можем выиграть, Намджун, — заверяет Сокджин с горящими глазами. — Мы застанем их врасплох. Сформируем несколько мелких, но быстрых отрядов охотников, которые распространят мой запах по округе и запутают след. Чем сильнее будет ярость Дана и желание отыскать меня, тем больше волков он отправит в погоню за мной. Мы выловим их по лесу и ослабим защиту деревни. Так смертей будет намного меньше. — А если не сработает? Если они поймут, что это ловушка? — Тогда нам ничего не останется, кроме как идти напролом, — вымученно улыбается Джин.  Пожалуй, сегодня у них нет возможности выбирать.  — Вы собираетесь убивать детей и омег так же, как это делал Дан? — все же решается уточнить Хосок. — Разве после такого поступка мы будем лучше него? — Я думаю, что мое существование есть доказательство того, что в нашем племени еще не перевелись волки, жаждущие перемен. Если дать им надежду, показать, что они могут быть сильными и свободными, то они пойдут за нами. Нужно показать им мир без Дана. Их нужно разделить. — Тогда мы сможем перетянуть преимущество на свою сторону, — заканчивает мысль Юнги. — Но среди охотников в стае Дана есть и самки, — напоминает Чонгук. — Скорее всего, нам придется с ними драться.  — Детали плана мы можем обсудить позже. Меня волнует сейчас другое. Каким образом мы добудем столько твоего феромона, Сокджин? — переводит тему Намджун. Ким заглядывает в глаза омеге, глядит слишком пронзительно, на самом деле все понимая по глазам. Кажется, Сокджин вот-вот качнет головой в отрицании, усмехнется мудро и признается, что нашел способ. Но по бледнеющим щекам и потускневшему виду омеги, разом растерявшего всю смелость, становится ясно как день: у них нет другого пути. У Сокджина нет иного пути. — Ты ведь уже слышал историю, как его получают, Намджун.  

***

Смеркается, как обычно бывает зимой, стремительно. Стоит раскрыть глаза ранним утром в полумраке, как он, так и не успев сойти с домов, возвращается на улицу. Тэхен послушно ждал Чонгука дома весь день, едва не сойдя с ума от скуки и переживаний. Но когда дом альфы погрузился в кромешную вечернюю тьму и пришлось зажечь свечи, Тэхен потерял всякое терпение. На зимнем вечернем небосводе, покрытом тягучими серыми облаками, кое-где пробиваются кусочки голубого неба. В их краях чистое небо и отблески солнца были непозволительной роскошью, особенно в период суровой и затяжной зимы. Потому даже крошечный клочок голубых небес, лишь тусклый отблеск солнечного лучика были особенно ценны и с жадным вниманием поглощаемы. Однако сегодня Тэхен, глядя на них, впервые морщится, поспешно отводя взгляд. Эта бледность даже не похожа на настоящее синее небо. А солнце, да что там оно — его отражение, никак не разглядеть, даже если отчаянно вытягивать голову. Будто сама природа не посчитала их достойными солнечного света, отвернулась, лишь бы не видеть вечно копошащихся и шумящих людишек.  И лес, и небо, и снегопад — все силы мироздания если и наблюдали все еще за проблемами волков, то делали это лишь косо, исподтишка и с явным пренебрежением. Не могли простить желание этих существ пойти против природы и собственной сути: убивать, вместо заложенного порождать.  Чем громче будет буря, тем тише мир перед ее началом. И тишина эта угнетает. В ней стук собственного сердца оглушает.  Тэхен шагает впопыхах, утопая ступнями в рыхлом снегу. Омега опирается на тонкую, но прочную палку, которую ему нашел и обстругал Чонгук — в последние дни снег в поселении никто не убирал, и передвигаться по сугробам в одиночку Тэхену стало совсем невмоготу. После происшествия ходить по деревне без Чонгука за спиной было неуютно. Тэхен ждал альфу с собрания до последнего, знал, что они обсуждают, и понимал, что хороших новостей Чон точно не принесет. Когда же стало темнеть, человек решил для себя, что больше в беспокойном одиночестве не вытерпит, а искать Чонгука по деревне ночью будет слишком боязно.  Уже дойдя до порога дома Намджуна, Тэхен отчего-то оборачивается, словно предчувствовав, и замечает выходящего из дома Минов альфу, машет ему рукой и окрикивает.  — Не спеши, человечек, куда же ты, — взволнованно подлетает к омеге мужчина, руками тут же за плечи обхватывает, давая опору. — Что-то произошло?  — Альфу потерял. Он ушел ранним утром, уже ночь на дворе, а он так и не вернулся.  — Человечек, ну чего ты так раскис? — пускает смешок Чон, обнимая юношу и потирая носом успевшие нарумяниться щеки. — Я же просил тебя дождаться дома. Сейчас в деревне совсем кавардак, вдруг ты бы упал или ногу подвернул в этих сугробах? — Такое в моей жизни случалось и не раз, но жив ведь остался, — буркает Ким. — Мне неспокойно было без тебя. Это больнее, чем ногу подвернуть, — и как бы ни старался не выдавать душевных терзаний, а в руках Чонгука так и хочется разреветься. — Почему ты был у Чимина и Юнги? — переводит тему, тайком прикусывая щеки, чтобы унять дрожь губ. — Юнги угостил меня чаем, — показывает на маленький сверток Чонгук. — А еще я взял с них одно обещание. — Какое обещание? С лица Чонгука сходит всякая улыбка.  — Чонгук, какое обещание? — спрашивает Тэхен снова, чуть повышая голос, и тут же морщится от режущей боли в горле. — Чонгук, прошу тебя, не молчи! — с силой цепляется за воротник куртки мужчины. — Тише, человечек, ну, чего же ты так распереживался, — голос Чона вмиг теплеет, а его широкие ладони мягко накрывают омежьи, осторожно снимая их с воротника. — Я просто поговорил с Юнги и Чимином. Попросил их присматривать за тобой, если завтра не вернусь.  Тэхену кажется, будто его только что ударили в живот и вышибли весь воздух. На горле вновь цепью сомкнулись чужие руки, душа и вытягивая из него жизнь. Иначе он не может объяснить накатившую на тело слабость, возникшую из ниоткуда дрожь в руках и болезненный трепет сердца. — Т-ты… — выдыхает слишком рвано и всем весом опирается на Чонгука, стоит ногам предательски подогнуться, — т-ты что, с-собираешься остаться т-там на… на несколько дней?  Лицо Чонгука расплывается от выступивших в уголках глаз слез, но даже так Тэхен умудряется разглядеть щемящую улыбку и ласку на лице альфы. — Нет, человечек. Я взял с них обещание позаботиться о тебе, если я никогда не вернусь. Если я завтра умру в стае Дана и не смогу сам заботиться о своей самке. И стоит Чонгуку озвучить самый страшный исход вслух, как вся стойкость Тэхена окончательно ломается, а из горла вырывается первый истерический вопль.  — Пожалуйста… умоляю тебя, Чонгук, не надо. Не ходи… не ходи туда. Останься завтра со мной. Давай убежим, давай спрячемся или… или попробуем пересечь горы. Я смогу, я пройду. Я не буду уставать или тянуть тебя назад! — не замечает, как плавно оседает на землю в объятьях альфы. — Прошу… — всхлипывает, уже не видя перед собой ничего, — не оставляй меня. — Ох, человечек, ты даже представить не можешь, как сильно я тебя люблю, — шепчет Чонгук любовно, губами промакивая слезинки. — Люблю такого нежного, такого чувственного и такого эмоционального, — Чон усыпает рыдающего омегу поцелуями, утешает, даже баюкает, продолжая осыпать комплиментами и ласковыми словами. Но Чонгук так и не дает ни одного обещания, ни одного согласия, которые так необходимы сейчас Тэхену. Альфа, не прекращая бормотать нежности на ухо человечку, подхватывает его на руки, прижимает к груди, внемля каждом всхлипу, стону и болючему крику. Чонгук несет Тэхена домой. В доме терпеливо раздевает Кима, не способного даже расстегнуть пуговицы на шубе, несет его в сторону кухни, намереваясь заварить котелок ароматного травянистого чая. Пока мужчина суетится у печи, концентрируясь на мелких, совершенно не требующих этого действиях, он продолжает свою нестройную вязь слов, говоря то о чае, то о Тэхене, то о них двоих сразу. Лишь изредка Чонгук кидает короткие взгляды на омегу, но тут же отводит их: не может смотреть на враз сжавшегося, потерявшего всякую силу человечка. Потерянный, с померкшим от горя взглядом, он сидит весь подобравшись, руками держит стиснутые колени, и на руки все продолжают капать слезы. Тэхен больше не кричит, лишь тихо-тихо всхлипывает, заливаясь горючими слезами. Чонгуку больно от одного вида человечка, он не в силах прямо сейчас идти вглубь сердечных терзаний омеги, ведь там — выжженное дотла поле.  — Попробуй, человечек, — в конце концов ставит дымящуюся глиняную чашку перед Кимом. — Тебе понравится. Но чай сейчас последнее, на что Тэхен обращает внимание. — Обними меня, Чонгук, — голос надломленно дрожит, — пожалуйста, Чонгук, обними. Впервые прикосновения грубоватые, чересчур крепкие, возможно, сжимающие до боли. Тэхен всеми силами цепляется за мужчину, стискивает пальцы на плечах до дрожащего напряжения, до красных отметин на коже под рубашкой Чона. Держится так, будто альфа исчезнет прямо сейчас, в последний момент жаждет насытиться ощущением чужой кожи, чувством близости и рождающейся лишь рядом с Чонгуком окрыленностью.  Тэхену от Чонгука не оторваться, не отпустить никак, ведь стоит отпрянуть, как альфа тут же растворится и исчезнет навсегда. И хотя кожей Тэхен все еще прекрасно чувствует широкие плечи мужчины, плавный спуск к предплечьям, увитым венами, и выступающие костяшки на ладонях, сердце его уже медленно отмирает, готовясь потерять любимого человека навсегда.  Тэхен стоит на краю обрыва. Больше некуда шагать, ибо впереди без Чонгука его ничего не ждет. Он думал, что жизнь завершается тягуче и постепенно, когда с каждой секундой тебе все больнее и больнее, когда сила вытекает из тела, оставляя тебя мучаться и ждать, когда ты перестанешь чувствовать последнее. Когда ты перестанешь чувствовать боль. Именно так Тэхен представлял свою смерть на протяжении долгих лет. Именно так, он ожидал, будет добивать его голод, отгрызая понемногу конечности и пальцы. Но лишиться Чонгука ощущалось совершенно иначе.  Лишиться Чонгука равно вырвать с мясом по очереди все руки и ноги, разорвать всего Тэхена на куски и вырезать сердце. Испытывать боль можно и без него, но любить без сердца невозможно. Без Чонгука Тэхен так и останется лежать на краю обрыва: впереди ничего, а сзади лишь отголоски ярких теплых дней, где есть Чонгук. И до них Тэхену без рук и ног никак не доползти.  Завтра не наступит для него без Чонгука. Их дорога заканчивается сегодня. — Зачем ты уходишь, Чонгук? — когда все слезы выплаканы, осипшим голосом вопрошает омега. — Я понимаю, но… но почему… почему нельзя… почему тебе нельзя остаться в живых, Чонгук? Почему ты просто не можешь быть рядом со мной? — Потому что я должен защищать тебя, человечек, — прижимает к себе так же сильно омегу. — Чтобы ты мог жить в нашем лесу, нашей стае спокойно, без страха. Чтобы ты больше никогда не испытывал боль и не видел смерть. И чтобы на твоем очаровательном личике больше никогда не было слез. Я должен уберечь тебя от тех, кто еще не раз будет пытаться причинить тебе боль. — Но сейчас ты виноват в этих слезах. И мне намного больнее, чем в тот день, когда я попал в капкан.  Чонгук тягостно вздыхает, сжимая губы. — Все потому, что я недостаточно силен, чтобы дать тебе обещание. Я могу поклясться, что отдам все силы на твою защиту, но не могу обещать, что они останутся, чтобы вернуться к тебе. — Тогда не нужно клясться! Не нужно защищать! — протестует Тэхен. — Я всегда знал, что мне суждено умереть рано. Какая разница, погибнуть от голода, собственной слабости или от руки другого человека. Моя судьба такова, и я не хочу утягивать тебя за собой! — Глупый человечек, — улыбается Чонгук. — Мой глупый и любимый человечек. Тебе уготовано быть счастливым. Я тебе это уготовил. Еще в тот момент, когда впервые тебя увидел в той пещере, обессиленного, но не сломанного и не лишенного сердца. Я уже однажды вырвал тебя из лап смерти, и я вырву тебя еще раз. Мне плевать, какие там у жизни были планы на тебя, ведь я решил, что у моего любимого человека все будет иначе. Твое теплое крохотное, но очень любящее сердечко будет биться столько, сколько способно от природы. Я обычный человек, и весь мир перевернуть мне не дозволено. Но перетворить один маленький мир вокруг тебя, только чтобы для моего человечка все изменилось, я могу. Если лес и высшие силы посчитают это непомерной наглостью и не позволят после такого бесцеремонного решения быть счастливым рядом с тобой… Что же, я с их решением смирюсь.  — Я не согласен, я так не хочу! — протесты звучат как мольбы. — Мне это все не нужно! Мне нужен только ты, Чонгук. Я никогда не знал роскоши, тепла и сытости до встречи с тобой, и я спокойно могу вернуться к такой жизни! Лучше я буду всю оставшуюся жизнь страдать как прежде, но быть рядом с тобой! Чонгук будто его не слышит, не отвлекается ни на секунду, заставляя Тэхена промакивать губы в чае, вкуса которого он не ощущает. И хотя на лице альфы глубоко залегает тоска, взгляд его также выражает непреклонность. Не услышит Тэхена. Омега не сумеет достучаться до него. — Мой любимый человечек, — голос мужчины шаткий, он сам едва держится. — Я не такой сильный, как Чимин и Юнги. Я не выдержу такого испытания, как твоя смерть или смерть наших волчат. Не смогу я жить дальше, однажды найдя твое остывшее на снегу тело. И после того, как ты навсегда закроешь глаза, ни месть в ответ, ни жестокость уже не будут играть никакой роли.  — А я? Почему ты думаешь, что я выдержу такое, Чонгук? — губы дрожат, едва проговаривая слова, а в глазах ничего, кроме мольбы.  — Потому что ты должен жить дальше при любом раскладе. Это не твой бой. С самого начала, еще с момента в той пещере, это был не твой поединок. Из-за моей слабости ты был втянут в войну между стаями. Я бы мог тебя спрятать, мог увести из стаи, но моего сегодняшнего решения это бы не изменило. Такие у нас, волков, принципы. Нам даны зубы и когти, чтобы убивать врагов и защищать любимых. Мы должны бороться и защищать вас, человечек. Отдать жизнь за свою самку — обязанность любого мужчины. Тэхен все понимает. В глубине души знает ответы на все свои вопросы и без объяснений Чонгука. Но сколько бы бед он сам ни пережил, сколько несправедливостей и пинков судьбы на себе ни ощутил, сердце, что впервые ощутило любовь и теплоту, обжигало от обиды. И как бы по-детски Тэхен сейчас ни звучал, он все еще не был железным и бесчувственным. Не мог человек, обиженный и раненый холодом жизни, окончательно смириться с уготованной ему бессовестной тьмой.  — Разве это справедливо? — вопрошает он у альфы, изливая всю накопившуюся горечь. — Неужели мы не заслужили просто жить дальше… просто жить вместе. Разве мы не достаточно страдали и не заслужили покоя?! Почему все так происходит? Почему именно я снова должен страдать! — годами накапливаемая душевная боль разбивает испещренную трещинами оболочку на осколки. — Неужто я настолько ужасный человек и совсем не достоин счастья, хотя бы капельки радости в жизни?! Мне ничего не нужно, кроме такого же человека рядом! Оставьте, оставьте его рядом со мной! Это крик, которым Тэхен пытается достучаться до небес, до чего-то всесильного и явно не слышащего. Того, что еще ни разу не обратило свой взор на Тэхена, ни разу не сжалилось и, судя по всему, забыло о существовании своего творения вовсе.  И никто, ни сам Тэхен, ни Чонгук, ни кто-либо живущий в деревне или за ее пределами, не могут дать ответов на поставленные вопросы. Ни один рожденный на земле не в силах познать мышление мироздания. Осознание, если оно и приходит, то лишь в момент максимальной близости с нематериальным, когда на жизнь остается лишь смотреть через плечо. Смерть дарует всем бесконечную мудрость. Но с ее приходом эти знания тебе и даром не нужны. Стоит этой чертовке протянуть свою костлявую руку, как сердце разом теряет весь груз, весит теперь с пушинку. То сбрасываются все горести, все беды и моменты счастья. Радость тоже тяжелая, а любовь — неподъемная. Она всех людей к земле тянет, ослепляет и оглушает.   Тэхен не найдет ответов, пока будет держать в ладонях груз любви к Чонгуку. И омега и так знает, что эту ношу он никогда не отпустит — она есть его смысл, его существование. Теперь, возможно, в этих чувствах навеки останется память о Чонгуке. А память — единственное, что свидетельствует о жизни и пути человека. Быть может, ответы были давно озвучены, а подсказки оставлены на самых видных местах. Но люди — существа безумно глупые, приходят на эту землю беспомощными и ничего не знающими. И им это простительно.  Утихающая истерика приносит утомление. Тэхен лишается всяких сил, чтобы кричать, противиться и злиться. Чонгук это замечает, омегу аккуратно на руки подхватывает, унося в спальню. Укутав Тэхена в теплое одеяло-кокон, сам ложится рядом, соединяя их ладони. — Обними меня, Чонгук. Пожалуйста, обними меня так крепко, как только сможешь. И не выпускай, — повторяется Тэхен, ибо никогда не насытится, никогда не сумеет получить прикосновений вдоволь.  Чонгук просьбу исполняет, свою самку в руках стискивает, пытаясь запомнить форму хрупкого, маленького тела, носом дышит одной тэхеновой макушкой, чтобы природный слабый запах ему в воздухе потом чудился.  Сегодняшние объятья кажутся наиболее сладкими, наиболее драгоценными. У Тэхена вновь наворачиваются слезы от мысли, как, оказывается, безопасно и правильно ощущается в руках альфы.  Тепло, обоим безумно тепло. И хотя прикосновения пальцев Тэхена к щеке мужчины холодны и отрезвляющи, как первый ноябрьский снег, попавший за шиворот, Чонгук к ладони любовно притирается, тонкие пальцы стискивает, к губам подносит, окропляя мелкими поцелуями. Родное тепло, родной запах, родное лицо напротив своего. Вновь, совсем как в первый раз, по телу идет дрожь от такой близости.  Шурша под одеялом, Тэхен ступнями касается ног Чонгука, носом прижимается к горлу мужчины, жадно вбирая горечь и пульсацию кожи. Касаться чужого тела ценно. Особенно ценно, если это тело твоего самого близкого человека. Руки все продолжают свои путешествия по шее, плечам и бокам Чонгука, получая искреннее удовольствие от ощущения гладкой упругой кожи под собой. Все это сейчас необходимо. Тэхену без этого не прожить никак. И он все прижимается, хочет быть еще ближе, хочет, чтобы было еще теплее, чтобы тоску из сердца прогнало и вновь подарило окрыленность.  Но насытиться родным человеком не успеет. Не хватит пары стремительно утекающих часов на всю оставшуюся жизнь. — Ты думаешь, самое ужасное — это не успеть защитить, да, Чонгук? — спустя некоторое время бормочет Тэхен, все так же не отрываясь от шеи оборотня. — Знаешь, куда ужаснее видеть, как погибает тот, кто до этого дня казался всесильным. А все что тебе остается… это просто наблюдать, потому что слабые не могут даже о себе позаботиться. Черт, я так хочу быть сильным, — скулит Тэхен невнятно, — хочу быть достаточно сильным и иметь крепкое плечо, чтобы оно могло быть твоей опорой. Я так хочу, чтобы мой альфа не боялся упасть. Ведь тогда бы, — губы расплываются в дрожащей улыбке, — я всегда мог помочь ему подняться.  — Ох, человечек, мой хороший человечек, какой ты все-таки… — Чонгук в известном ему одному предвкушении вдыхает, — глубокий. В тебе столько силы, столько заботы, столько любви… Как же я хочу познать каждую твою сторону, испытать вместе с тобой каждую твою эмоцию. Твой способ выражения любви — самое нежное и трепетное чувство, что мне довелось испытать. Ни в юношестве, ни в более зрелом возрасте я никогда так не любил и даже не подозревал, что можно любить.  Впервые комплименты не радуют, а наполняют лишь более глубокой тоской. Тэхен подавленно жмурится и удрученно вздыхает. Теперь уже сложно распознать эмоции внутри. Тэхену просто очень плохо. И сопротивляться пожирающей его боли он не в силах.  Он так устал. От переживаний, мыслей и паники даже тело наливается свинцом, а голова гудит. Тэхен заторможенно моргает, ловя ускользающую мысль, что раскрыть глаза вдруг стало в разы тяжелее. — Я не хочу, чтобы сегодня заканчивалось. Я не хочу засыпать и просыпаться завтра в одиночестве. Если ты… если ты не вернешься, Чонгук, мне не хватит воспоминаний на оставшуюся жизнь.  Месяц счастья, один-единственный на долгие годы одиночества и утраты. Это звучит как насмешка. У омеги в животе все недобро сворачивается от мысли, какую короткую часть жизни он был по-настоящему счастлив.  Лучше бы его век был короток. Лучше бы он был подобен цветку: ярким и наполненным красками в своей мимолетности. — Все будет хорошо, человечек, — целомудренно целует в макушку альфа, — что бы завтра ни случилось, у тебя все будет хорошо. Отдохни, мой хороший, — монотонно гладит по спине, убаюкивая Тэхена. — Нет, нет, я… — язык заплетается, — я не хочу, Чонгук. Давай еще немного побудем так, — а сам уже едва способен шевелить губами. Разум словно мед, и мысли в голове все липкие, тягучие, не дают Тэхену ухватиться ни за какую из них. — Там что-то было в чае? Ты напоил меня… тем же, чем поите… Чимина, — телом шевелить уже не может, отдает оставшиеся усилия, чтобы проговаривать слова, — ты специально, да… — Тебе нужно отдохнуть, человечек. Я буду рядом, мой хороший, я здесь. Прямо сейчас я не хочу никуда уходить. — Нет, Чонгук, нет… Я не хочу… Я не хочу, чтобы это было моим последним воспоминанием о… о тебе.  Но на этом сегодняшний вечер обрывается. Чонгук еще долго наблюдает за спящей омегой, методично гладит его затылок, спину и поясницу, не в силах отвести взгляд.  Чонгук Тэхену не расскажет о том, как сам глаз сомкнуть не мог, запрещал себе так бездарно тратить минуты рядом с омегой, что стали ценнее десятилетий. Ведь проснется Тэхен уже на холодной и опустевшей постели.

***

Солнце сегодня настолько яркое, что слепит во сне, печет голову, плавя остатки снов и предутренних неспешных раздумий. Чимин лениво хмурится, переворачивается на бок, не находя в себе мочи встать и задернуть сверкающее окно занавесками. Словно назло омеге, участвуя в заговоре на будущую чиминову головную боль, подушка именно сейчас кажется глубокой и безумно мягкой: утопая в ней, как в патоке, добровольно выбраться было невозможно. Одеяло Чимина тоже замышляет против лекаря дурные дела, раз именно сейчас ощущается приятной тяжестью на теле и плавно распространяющейся по коже прохладой.  Чимин еще долго ворочается в кровати, как в колыбели, сладко посапывает и зазывающее зевает, ежась от проскользнувшего в дом порыва ветра. До чуткого носа долетает запах росы и природные, все еще отдающие молочным оттенком, запахи детей. Выходит, даже волчата уже проснулись, один Чимин проспал все на свете? Желание потискать сонных малышей с припухшими щеками побеждает сонливую лень, и Чимин неторопливо сползает с кровати, потягивается, сжимая пальцы на ногах от привычно ледяного пола. Оставив кровать незаправленной, Чимин, обдуваемый сквозняком с открытой двери, с легким подозрением шлепает босыми ногами по полу, щурясь от чересчур яркого солнечного света впереди. Где-то в далекой сосновой кроне за домом щебечет птица. Пение ее красиво, но, если прислушаться так глупо: как заводная, она напевает одну и ту же коротенькую трель, каждый раз начиная сначала. Чимин сперва пытается вспомнить, что за птица может издавать такие одновременно знакомые и в то же время неправильные звуки, но, так и не отыскав ответа на подкорках сознания, плюет на это и идет дальше.  Полдень. Жарит неимоверно. Чимин не понимает, как мог так глубоко заснуть и проспать до обеда. Он пропустил нечто важное? Почему деревня такая пустая и тихая, что можно услышать даже скрип кузнечиков в траве под ногами? Почему Юнги не разбудил его? — Папочка! — тонкий детский голос вперемешку со звонким безмятежным смехом как рукой сгоняет все мысли.  — Сиен! Волчок мой! — на пятках разворачивается Чимин, успевая подхватить напрыгнувшего на него ребенка. — Красавица моя! Ребенок смеется, головой мотает, золотистыми прядками, разлетающимися во все стороны, щекочет лоб и щеки Чимина. Маленький омега прижимается к папе, словно давно скучал, носиком о нос трется.  — Папа! Эй, папа, папа, смотри! — словно из-под земли рядом выскакивает Сынгу, вешается на ногу Паку, вытягивая в руках пышный букет полевых цветов. — Это тебе, папа, нравится? — Какая прелесть, Сынгу! — искренне восклицает Чимин. — Ну конечно же нравится! Какой заботливый альфочка у меня растет, — по-родительски воркует Пак. На лице Сынгу вытягивается улыбка до ушей, а в одном месте зияет темный проем: у волчонка совсем недавно выпал зуб. Так, глядишь, и до смены клыков недолго останется. — Папочка, у меня тоже есть подарок для тебя! — переводит на себя внимание Сиен. —Я сам его сплел. На голову Чимина укладывается изящный венок с белыми мелкими цветочками и гибкими прутьями ивы.  — Какие же у меня талантливые волчата, — урчит довольно Чимин. — Такие чудесные подарки делаете своему папе. Но, Сиен, разве ты не сделал венка и для себя? Не могу же я один красивый ходить. — А мне венки уже не нужны, папочка.  — Как это не нужны? — озадаченно спрашивает омега. Сиен хихикает, будто бы забавляясь глупости папы, копошится на руках у Чимина, проворно спрыгивая на траву. Волчонок, то и дело оглядываясь на родителя, играючи смеется и бежит вперед, схватив старшего брата за руку. — Пойдем пить чай, папочка! С твоим любимым вареньем! — Я с ума, наверное, схожу, — тянет Пак, в задумчивости разглядывая сверкающие краски вокруг. Все блестит чрезмерно ярко, везде и всюду, но взгляда не слепит. Чимин с удивлением замечает крупные капли росы на ложбинках листочков и трав. Роса в обеденное время? Разве это возможно? Капли просто огромные, катятся по стеблям сочных зеленых трав, заставляя их кончики тяжело изгибаться под давлением и тут же дрожаще отскакивать. Чимин слышит тихие, но отчетливые удары капелек о землю: напоминают перезвон чашечек или детский смех.  Чимин задирает голову, рассматривает чересчур голубое, отливающее глубокой синевой небо. На нем ни облачка, нет даже перьев, остающихся от крупных пушистых облаков.  — Папуль, ну ты чего? — окликает его Сиен. — Чай сейчас остынет! — Я, наверное, устал, — подытоживает Чимин, стараясь не обращать внимания на несвойственную телу его возраста легкость. — Конечно, устал, папочка! Ты так долго заботился и растил нас! Теперь мы с Сынгу позаботимся о тебе!  Взяв в свободную ладошку руку Чимина, Сиен тянет омегу в сторону от дома, к цветущей и пахнущей нектаром поляне. Они усаживаются прямо на ковер из россыпи маленьких, невзрачных, но пестрых в своей многочисленности цветов, и Чимин не сразу замечает на коленях чашку чая и свежий ломоть душистого хлеба, густо вымазанного в варенье.  У колен Чимина трясется и едва ли не звенит на ветру гроздь сиреневых колокольчиков. На один из них присаживается пролетающая мимо бабочка, машет своими крыльями расслабленно, то скрывая их в тонкую черную линию, то раскрывая Чимину кусочек небесной голубизны. Разве бывают бабочки такого цвета? От вида варенья на языке не возникает ощущение любимой кислятины, да и в целом в горло не лезет кусок. Чимин переводит взгляд вдаль, щурится, но видит лишь зеленую пелену, едва отделяя кроны деревьев от стволов. Их лес всегда был таким густым и непроходимым? Разве он превращается летом в плотную стену, которую не перелезть, не обойти? А разве сейчас лето? — Папочка, почему ты не кушаешь? Это же твое любимое смородиновое варенье. — Я не знаю… Я просто… Чувствую себя как-то странно, — один Чимин печален в уже раздражающее светлом и сказочном пейзаже. — Ты совсем себя не жалеешь, папа. Тебе нужно больше отдыхать, — с важным видом советует Сиен. — Да, папа. Ты перестал улыбаться и гулять. И с кровати целыми днями не вылезаешь. Быть лежебокой можно только больному, — поддакивает Сынгу, уплетая за обе щеки варенье прямо из банки. — Лучше вы расскажите мне что-нибудь. Как прошел ваш день? — переводит тему Чимин, хмурясь. — Я сегодня целый день ждал папу, — гордо отвечает Сиен. — Я искал самую красивую рубашечку и хотел заплести косички, но у меня не получилось.  — Потому что у тебя руки-крюки!  — Сынгу! Не говори так со своим младшим братом! Сиен, чего же ты меня не позвал, волчок? Я бы тебе сделал любую прическу, какую ты мне показал. Мальчик отрицательно качает головой. — Нет. Папочку нельзя сюда звать. Папочке нельзя здесь быть.  — Кто сказал вам такие глупости? — тут же вспыхивает искрой Чимин. — Это не глупости. Так дедушка сказал, — серьезно отвечает Сынгу. — Дедушка встретил нас и сказал, что мы больше не сможем вернуться к папе. Но Сиен очень долго упрашивал дедушку о встрече с тобой, и он, в конце концов, сжалился. Сиен всегда умел клянчить… И у тебя, и у отца… — А что, завидно? — фыркает мальчик. — Я просто родился с милым личиком и красивыми глазками. Кто ж виноват, что ты оказался уродцем и забиякой! — Ха! Да я… Да я… Я зато очень сильный! Быть сильным намного лучше! — Ничегошеньки ты не сильный! — кривляется омежка. — Чонгу выше тебя и, значит, сильнее! Ты всегда боялся его злить, потому что думал, что он тебя поколотит!  — Тоже мне знаток! Тебе откуда знать! Мы силой так и не померились, так что никому не ведомо, кто из нас сильнее! — Ну, — тянет Сиен в своей дразнящей манере, — Чонгу здесь нет. Значит, он все-таки сильнее.  Данный аргумент, похоже, застает маленького альфу врасплох, и Сынгу пристыженно опускает глаза, закусывая еще по-детски пухлую губу. Ребячье замешательство позволяет Чимину наконец вклиниться в спор: — О чем вы вообще говорите? Какой дедушка? И где ваш брат, Чонгу, раз уж вы удосужились вспомнить о нем? Я ведь говорил вам, чтобы вы всегда были вместе!  — Что значит какой дедушка? — Сынгу словно возмущается глупости родителя. — Наш дедушка! Папа отца! — Что вы такое говорите? — у Чимина голос внезапно слабеет, словно ему связки надорвали. — Вы, наверное, играете во что-то и дурачите своего папу, да? Нельзя шутить с такими вещами! Дедушка ведь… умер еще прошлым летом, — договаривает шепотом. Прошлое лето? А сейчас что на дворе? Разве сейчас не зима? Чимин сходит с ума или это всего-навсего злые насмешки его подсознания? Растерянный взгляд мутнеет, плывет будто от попавшего в глаза песка, и как бы Чимин ни пытался рассмотреть местность вокруг, он видел лишь желто-зеленое пятно. Все звуки враз становятся в тысячу раз громче, шелест травы скрипит в голове, стук капель росы, слишком ритмично падающих на землю, подобен падению камней, а птичья трель, в один миг превратившаяся в мерзкий крик, спиралью закручивается в ушах. Чимин слепнет от яркости, глохнет от эха криков, явно уже не птичьих, жмурится и уши руками закрывает, но мир будто сжимается в точку, набрасывается на Чимина в попытке раздавить, размазать, уничтожить. Это все кошмар, кошмар, просто кошмар, сейчас он проснется в своем доме, в кровати в объятьях своего мужа, а за окном будет очередная бешеная пурга. Вот только звуки и блики становятся лишь сильнее, Чимину кажется, будто уже сотня птиц кружит над ним и вопит, силясь раздолбить своими клювами и криками его голову. А потом все затихает. Чимин фокусирует взгляд, четко видя перед собой лишь своих детей. — Папочка, — с нездоровым спокойствием обращается к нему Сиен, — неужели ты забыл? Мы тоже… — Чимин вопит во весь голос, но из его раскрытого рта не вырывается и звука, — мертвы.  Такие желанные еще несколько мгновений назад воспоминания каменным градом сыпятся на Чимина, бьют по голове, а он лишь жалко сжимается, пытается уйти от ударов, сжимая уши и виски. Кровь, кровь, кровь — это была кровь его детей на снегу. Крики, вопли, рыдания — это кричал сам Чимин, обнимая холодные посеревшие тела. Больно, слишком больно и страшно вновь увидеть изувеченные детские тельца, увидеть уродливые раны, сломанные конечности и посиневшие губы.  Чимин видит один и тот же кошмар изо дня в день. Одни и те же картины, одни и те же слова, одни и те же крики, из-за которых он медленно сходит с ума. Чимин тонет в крови своих детей, рыдает от ужаса, видя их разлагающиеся и все менее походящие на людские тела, глохнет от их предсмертных криков и слепнет, когда жестокое подсознание показывает ему леденящие душу картины убийства его детей. Они страдают. Они страдают, потому что Чимин не сумел их защитить. Чимин лишил их всего, Чимин сам загубил своих детей! Теперь они никак не упокоятся, теперь они потащат Чимина за собой, изведут его своими посмертными мучениями.  Это Чимин убил своих волчат.  У него совсем не осталось сил. Чимин больше не может терпеть эту пытку. Но омега уже наизусть знает этот сон: пока он не откроет глаза, пока не посмотрит на своих разорванных на куски детей, пока в тысячный раз не услышит их вопли и мольбы не причинять им боль, он не проснется. Кошмар не отпустит его разум, пока Чимин не увидит синее лицо Сынгу со сломанной шеей и закатившимися глазами, пока не услышит, что Сиен прошепчет ему высохшими серыми губами, придерживая вытекающую со внутренностями кровь из распоротого живота. Лучше убейте его самого. Убейте его, наконец! — Папочка, — тихий ровный голос младшего сына заставляет глаза распахнуться.  Сперва думает, что это ловушка, чтобы заставить его окунуться в кошмар с головой. Но Сиен сидит перед ним абсолютно целый и невредимый. За его спиной прячется Сынгу, держась за хрупкие плечи брата.  Яркая поляна успевает превратиться в крошечный островок света. Трава, солнце и бабочки — все это обволакивает их тончайшим слоем, за которым следует кромешная темнота. Чимину не двинуться — тут же падет в глубокую темную яму отчаянья и страха. Омега голову наклоняет, видит на далеком черном дне следы крови и очертания раскинутых в стороны детских конечностей, крошечных ручек, вытянутых в попытке уползти, поджатых в попытке уклониться от смертельного удара ножек.  — Папочка, — Сиен мягко разворачивает голову Пака на себя. — Не бойся этого места, папочка. Не делай его плохим. Нам здесь хорошо.  — С-сиен… С-сиен, Сынгу… Простите меня, пожалуйста, простите, я… — Все хорошо, папа, — маленький пальчик накрывает его губы, прося замолкнуть. — Нам не больно, папа. И тогда тоже не было. Мы тебя очень любим, папочка. — Но я ведь… я ведь не успел… я должен был… — слезы градом льются по лицу Чимина. — Дедушка сказал, что плохие волки будут всегда. Это они виноваты. Папочка не сделал ничего плохого. Мы знаем, что он очень любит нас. И мы тоже любим его, — Сиен обнимает рыдающего Чимина, щекой прижимается к родительской груди, ища заботы и ласки. — Когда мы пришли сюда, было немного страшно, но дедушка был с нами. Это место волшебное, но пустое, мы с Сиеном тут одни, и иногда немного скучно, — подползает к Паку с другой стороны Сынгу. — Но зато здесь мы можем делать все что захотим! Даже есть варенье и мед на завтрак, обед и ужин! А еще целыми днями играть на улице, и чтобы ночь никогда не наступала, а вокруг было тепло, как летом! Правда, лучше бы я никогда в жизни не видел сладостей, но был, как раньше, рядом с папой, — вздыхает волчонок. По мере успокоения Чимина пространство вокруг вновь теплеет и светлеет. Трава разрастается все дальше, заполняя собой темноту, впитывая в себя багровую кровь и превращая ее в кристально чистую росу. Один миг — и вокруг снова поляна, окруженная мутноватым лесом вдали, смотря на который слишком долго, начинает рябить в глазах. — Значит, я тоже умер? — не понимает Чимин, разглядывая детей в своих руках.  — Нет, папочка. Тебя здесь нет. Я знаю, что ты очень хочешь прийти к нам, но нельзя. Слышишь, папочка, тебе сюда нельзя, — серьезно глядит на омегу Сиен. — Тебе нужно быть с отцом и Чонгу. Я знаю, что ты скучаешь. Мы тоже… тоже очень сильно по тебе скучаем. Я все время думаю о тебе и папе, но дедушка сказал, что так нельзя, потому что мои мысли слишком громко зовут тебя. Поэтому сегодня последний раз, когда мы видимся. — Больше у тебя не будет кошмаров, — поддакивает Сынгу. — Нет-нет-нет, постойте! Приходите, пожалуйста, приходите ко мне вот в таких же светлых и добрых снах! Как же это… Не бросайте меня! Не оставляйте меня одного! —всхлипывает Чимин. — Нельзя, — качает головой Сиен. — Мы скоро уйдем отсюда тоже. Дедушка сказал, что нам нужно отправиться на небо и снова родиться. Мы уйдем летом, когда ты посадишь наши атмы в день Большого солнца. Ты же посадишь, чтобы мы нашли дорогу домой, правда, папочка? — Да, — кивает Чимин, задыхаясь от истерики, — да, к-конечно, я посажу. Я посажу, мои хорошие. Летом, рядом с деревом дедушки, я посажу очаровательную березку, — заправляет за ушко волчонка нежные золотистые прядки, — и большой-пребольшой каштан, — гладит по макушке приластившегося альфочку. — И буду… б-буду каждый день приходить. — Не надо каждый день, папочка. Не переживай, у нас все будет хорошо. Сейчас нам немного грустно, но скоро мы будем счастливы. — Мы все видим, — признается Сынгу. — Из-за нас ты болеешь и плачешь. Прости нас, пожалуйста. — Запомни, папочка, тебе плакать нельзя. Когда ты плачешь, крошечка тоже грустит.  Всхлипнув последний раз, Чимин вытирает слезы рукавом и в непонимании вылупляется на ребенка, изредка шмыгая носом. О чем он говорит?  — Крошечка еще очень слабый, ты должен заботиться о нем. Если ты будешь болеть, крошечка умрет, а дедушка сказал, что этого нельзя допустить. — Кто такой крошечка? — все еще не понимает Пак. Сиен улыбается, хихикает, и его глаза на миг превращаются в узкие полумесяцы — становится копией Чимина в моменты задора и шалости.  — Папочка иногда такой глупенький. С крошечкой сейчас сидит Чонгу, защищает его. Но Чонгу, хоть он и старший братик, ничего в крошечках не смыслит, так что тебе пора возвращаться, папуля.  Сиен с Сынгу встают на ноги, берутся за руки и в последний раз оглядывают юношу. Чимин только сейчас замечает, что одежды обоих детишек совершенно одинаковые: белоснежные, свежие и чистые. Даже после долгого сидения на траве, на них не остается ни пятнышка. Они уходят. На сей раз навсегда. Вот так, как суждено им было родиться братьями, точно так же предрешено было уйти семьей сейчас. Они были рядом, как бы постоянно ни пререкались, ни дрались и ни спорили. Сиен и Сынгу оба были младшими братьями для Чонгу.  Двое детей все сильнее отдаляются и уменьшаются, а Чимин, хоть и пытался их изо всех сил окликнуть, так и не сумел проронить ни звука. У самой кромки расплывающегося леса дети превращаются в волчат, оборачиваются, оба восхитительно плюшевые и пушистые. Чимин снимает с головы венок, прижимает и его, и подаренный букет к лицу, впервые ощущая в этом необычном мире запахи. Грудь наполняется свежим лесным воздухом, в котором угадываются нотки душистого цветочного нектара. Чимин замирает, задерживает дыхание, чтобы выпустить со вздохом все свои эмоции. — Я люблю вас! — кричит он, и голос его разлетается дальше птичьих перезвонов.  Волчата слышат его. Волчата тоже любят его. Они скрываются за деревьями. Чимин распахивает глаза в судорожном вздохе, подскакивает с кровати, вырывая из сна и Чонгу, что дремал рядом с папой, обнимая его за живот. Не успевая вымолвить и слова, омега лишь мычит, сжимает губы, рукой ища под кроватью деревянный таз. Позыв невозможно сдерживать, и лекаря тут же выворачивает наизнанку, полоскает нещадно, выталкивая из организма жалкие остатки последнего приема пищи.  — Папа, папа! — кричит разволновавшийся Чонгу, с кровати подскакивает и тут же несется в сторону кухни за водой.  Чимин глубоко выдыхает, когда неприятный наплыв отступает, утирает размазавшиеся по лицу слезы. Взгляд невольно опускается на живот. — Значит, крошечка… — шепчет он одними губами, поглаживая мягкую кожу. 

***

На следующее утро впервые не было холодно. Мороз уступил место сырости и плаксивости. Весь воздух был пропитан влагой, а снег под ногами непривычно кряхтел, а хлюпал, отчего ноги мокли и тонули в низинах. Кажется, даже дождь редкими каплями накрапывал с серых небес, придавая снегу грязно-серую окраску и налет.  Всеобщей хандре и истеричности поддавался и Тэхен. Разбитый после подсыпанного Чонгуком снотворного, он все равно проснулся до рассвета, но любимого человека рядом не обнаружил. Ушел не только Чонгук — вся деревня опустела без своих защитников-альф. Оставшиеся наедине с тревогой омеги позапирали двери, не выпустили на улицу детей. Наверняка они все еще с ночи собрали всю прожитую здесь жизнь в кульки и теперь сидели, притаившись у окон, ожидали то ли кончины, то ли спасения. Тэхен видел их напуганные лица и остекленевшие глаза. Во взглядах прижатых к груди детей, наоборот, читалось лишь непонимание и любопытство. Наивная невинность, даже не подозревающая о жестокости мира вокруг. Нет, не так. Жестоким этот мир сделали убогие люди. И прямо сейчас Чонгук и остальные рискуют своими жизнями, чтобы эти волчата с еще нежными сердцами и непорочными душами не сломались и не стали ломать следующее поколение.  Сидя на их постели, что враз стала чересчур огромной для него одного, Тэхен какое-то время рыдал в голос. Но когда слабость и уязвимость отступили, разум омеги заполонили сотни мыслей. От них голова шла кругом, бросало то в жар, то в холод, а живот скручивало в необъяснимых спазмах. Мысли давались тяжело и с боем, а решение высосало из него все силы, словно смертоносная болезнь. Сколько себя Тэхен ни помнил, у него за душой ничего не было. Он всегда был налегке, всю жизнь мог сложить по карманам: обычно то был засохший кусок хлеба да какая-нибудь безделушка, которую он брал бы с собой лишь бы успокоить себя, лишь бы поверить, что нечто особенное есть даже у него. Сейчас дом был полон вещей, а карманы Тэхена были все так же пусты. Все в их общем доме принадлежало Чонгуку. Все было частью его жизни, его прошлого: посуда, которой он пользовался с детских лет, баночки да скляночки, которые вечно тащил в его дом Чимин вместе с записками, глиняный слепок с двумя ладонями, крошечной и чуть побольше, которые сделал папа Чонгука сразу после рождения альфы. Дом Чонгука был полон огарков от свечей, которые альфа никогда не выкидывал — похоже, любил собирать и оставлять на память. У него был набор глиняных чашечек на пять персон с криво вырезанными когтями символами природы, который он слепил вместе со своими друзьями.  На полке на кухне альфа хранил стопки баночек и блюдец с разными кремами и бальзамами — выторговал их у Чимина для Тэхена и мазал легко обветриваемую в зимнюю погоду кожу омеги ими каждый вечер перед сном. Оказалось, что Чонгук сохранил даже старую одежду человека, посчитав это ценной памятью. А с недавних пор прикроватная тумбочка была захламлена исписанной и перечерканной угольками березовой корой — Чонгук вечерами все чертил, рисовал да голову ломал над ними, говорил, что летом хочет перестроить их дом и соединить с баней.  Все эти мелочи, что постоянно попадались на глаза, местами сваленные в беспорядке, местами разложенные чересчур дотошно, создавали видимость присутствия человека, его прожитых лет и планов на будущее. И хотя многие из них вернулись или появились в доме альфы вместе с приходом Тэхена, это все еще была его жизнь. Что из этого Тэхен мог взять с собой?  Только если все разом, чтобы унести память о Чонгуке с собой. Но жить один в доме, что будет воплощать всю жизнь мужчины, он не сумеет. По итогу собирать ничего не стал, скрепя сердце оставил все позади, повесив на спину лишь привычный самодельный колчан со стрелами. Из дома омега выходит за ответами, дать которые ему сейчас может лишь один оборотень в деревне. После трех долгих стуков в массивную дверь, ему несмело отворяет Чонгу, явно до этого пытаясь в щель рассмотреть гостя. Мальчишка стоит в одних широких домашних штанах, а вся его грудь и плечи все еще перевязаны чиминовыми лечебными повязками.  — Тэхен, — усталое лицо мальчика тут же румянится при виде человека, — ты пришел к папе? Как ты себя чувствуешь? От внезапного осознания, что о его состоянии беспокоится ребенок, переживший столько физической боли от безжалостных взрослых, едва не наворачиваются слезы. Чонгу только-только сумел встать на ноги и оправиться от ран. Мальчик чудом избежал смерти и еще долгое время будет оправляться от последствий. А что говорить о его в клочья растерзанном сердце, которому слишком рано пришлось пережить потерю обоих братьев? По непривычным залегшим синячкам под глазками можно понять, что он плохо спит по ночам и, как бы ни крепился и ни старался быть сильным, быть мужественным альфой, наверняка много плачет втайне от родителей, не в силах пережить эту потерю.  Доверительный взгляд альфочки сметает оставшуюся нетерпимость Тэхена, и омега встает на колени перед ребенком, сгребает его в мягкие чувственные объятья под нечленораздельные и явно смущенные мычания Чонгу.  Тэхен все понимает. Тэхен с самого начала все понимал. Чонгук и остальные ушли бороться за будущее таких прекрасных малышей, как Чонгу. У них таких ребятишек осталось совсем немного, и они просто обязаны защитить и вырастить их, показать им все краски и прелести жизни, которые посчастливилось пережить им. И Тэхен теперь всецело соглашается с мыслями Чонгука. Ким тоже хочет защищать. Он хочет защищать своего мужчину и Чонгу. — Я так счастлив, что ты идешь на поправку, — шепчет с легкой дрожью в голосе омега. — Так рад, что тебе уже лучше. Выздоравливай скорее, Чонгу, хорошо? Расти и будь здоровым дальше ради меня, пожалуйста, — гладит затылок мальчишки напоследок. — Х-хорошо, Тэхен. Я буду… — очаровательно заикаясь и покрываясь румянцем неловкости до самой шеи, отвечает Чонгу. — Отведешь меня к папе?  Чимин отыскивается у печи. Стремительно исхудавшая за последнюю неделю фигура плавает вокруг стола, что-то напевая себе под нос, нарезая овощи и проверяя нечто ароматное, готовящееся в жаровне. Бессмысленные мотивы на несуществующем языке навевают подозрения, ведь еще вчера лекарь лежал трупом и не мог куска хлеба в рот взять. Подобное изменение говорит лишь об одном: Чимин не справился, сломался и лишился рассудка. Глянув на застывшего в проеме Чонгу, Тэхен делает осторожный, лишь бы не напугать, шаг вперед. — Чимин. Пение тотчас умолкает, а омега, словно пробужденный ото сна, вполне спокойно разворачивается на зов. Впалые щеки, утратившие яркость глаза и давным-давно запутавшиеся волосы — все говорит о чистом безумии и болезни, вот только опустошенный взгляд ясен как никогда.  — Зачем ты пришел, Тэхен?  — Поговорить. Я должен кое-что спросить у тебя.  — Почему ты никогда не даешь мне жития? — Чимин слишком устал, чтобы звучать раздраженно. — Никак не можешь оставить меня в покое и не попадаться мне на глаза хотя бы парочку дней. Чонгу, — голос лекаря становится на каплю мягче. — Иди в спальню, пожалуйста. Дождавшись, пока двух взрослых оставят наедине с их предстоящим разговором, Тэхен задает вопрос в лоб: — Они точно ушли, да? Чимин кивает. Похоже, эта тема нисколько не ранит его, а воспоминания о своем альфе не натягивают струны души. — Что будет, если они не вернутся? Чонгук сказал, что взял с тебя и Юнги обещание. — Если наша стая проиграет и будет повержена, все омеги уйдут с детьми из этих лесов в сторону гор, туда же, куда направились когда-то люди из твоей деревни. Мы не знаем, есть ли там подходящее место для жизни, — опережает вопросы Пак. — Это запасной план Намджуна, и мы решили, что лучше мы все погибнем от голода или острых скал, чем подчинимся Дану.  — Неужели ты совсем не боишься за Юнги? Тебе не страшно, что он может не вернуться? — режет раскаленным лезвием прямо по открытой ране, потому что не может отравлять этим страхом кровь только одному себе.  — Страшно.  — Тогда почему ты не остановил их?! Как ты позволил ему, Чонгуку и всем остальным уйти?! Я всегда был уверен, что такой сильный омега, как ты, не даст этим дуракам так бездумно распоряжаться своей судьбой! Ты же… ты же должен был на них накричать, стукнуть пару раз и отругать, чтобы без плана хорошего и соваться не смели! Где ты растерял всю свою омежью гордость и своенравность?! Чимин равнодушно оглядывает Тэхена, неторопливо присаживается на стул. — Моя гордость, свободолюбие и непокорность все еще при мне. Их у меня никто не отберет. Силы, пожалуй, сейчас по меней, но это и то поправимо, — украдкой поглядывает на готовящийся обед. — И я точно знаю, направь Дан все силы, всех своих прихвостней, подчини он даже природу, чтобы меня отыскать и добить, добиться желаемого он не сумеет. Если Юнги и остальные охотники погибнут, я сбегу вместе с остальными омегами. Если стая будет вымирать или нас станут преследовать, я уйду из стаи и скроюсь, как сквозь землю провалюсь и счастье свое не потеряю. Оно теперь всегда при мне, и беречь я его буду как зеницу ока, — любовно кладет руку себе на живот. — Я не всесилен, я всего-навсего обычный лекарь, который никогда не хотел мириться с судьбой и законами. Если Юнги из лап смерти не сбежит, я все равно не смогу вытащить его с того света. А загубить еще одну жизнь, которая всецело от меня зависит и нуждается во мне, я могу. Крошечке и Чонгу моя любовь сейчас нужнее, чем Юнги.  Тэхен осознает происходящее не сразу. Но с каждым мягким движением Пака по его животу, с каждым тихим урчащим звуком, раздающимся из горла Чимина, понимание накрывает его все больше.  Крошечка пришел к Чимину так не вовремя, но все же в положенный час. Подарок и бремя. Чимин в конце нашел свое начало.  — Не смотри на меня так. Можешь осуждать, мне плевать. Но знаешь что, Тэхен? Хватит убеждать себя, что ты беспомощен. Хватит сбрасывать свой долг на чужих. На могиле Чонгука плакать придется тебе, а не мне. И стоит уже понять, что в самый последний и страшный момент спасение не придет. Ты пришел ко мне в надежде, что я отправлюсь на помощь своему альфе, а заодно и твоего домой приведу?  — Я бы никогда не стал. — Так для чего тогда ты здесь? — кривится Пак. — Справиться о моем здоровье? Позаботиться? Либо смирись с тем, что в омеги своему мужчине такой трусливый и никудышный не годишься, либо хотя бы в своих желаниях будь откровенен! Пока ты их и себя страшишься, ты ни одного дела в своей жизни не сделаешь! Беззвучно сглотнув, Тэхен кивает. Соглашается, во всем соглашается с Чимином. Стать честным и громким с самим собой — то, с чего он должен начать. Тэхен не раз уже себе говорил, что смерти не боится, так чего бы ему не прокричать это во все горло? Чтобы даже Чонгук услышал его мысли, почувствовал его смелость и понял, наконец, что его омега желает.  Пускай альфа этого не одобрит, пускай посчитает неправильным и, возможно, даже обиду затаит на него, но все это не сравнится с тем самобичеванием, что уже начало медленно отравлять Тэхена.  У них с Чонгуком у обоих любовь. И любовь эта совершенно одинаковая. Так отчего же они должны поступки любовные по-разному совершать?  — Тогда я пойду, — сообщает он отчего-то Чимину. — Пойди, — скучающе фыркает тот. — Только как ты добираться до стаи Дана планируешь? Пока доползешь, они там все состариться трижды поспеют.  — Чимин! Где ты, Чимин? — доносится с крыльца. — Я вхожу, Чимин! Прости, что без стука, но времени у меня ругаться с тобой нет, — заявляет появившийся из ниоткуда Хосок, стоит ему до кухни добраться. — Намажь меня своими самыми сильными обезболивающими настоями да поскорее! Вот уж черти, меня, значит, напоили бурдой какой-то, к кровати привязали, а сами стаю спасать пошли! И без меня, без меня-то! Поэтому давай, неси свои примочки лекарские, мне еще друзей своих выручать. И в рот трав каких-нибудь запихай, чтоб я кровью собственной не подавился ненароком!  Тэхен улыбается одними кончиками губ, наблюдая за суетящимся и шумящим Хосоком, что выглядел здоровее всех здоровых. Внутри зарождается уголек надежды, который разгорается пламенем веры.