И в морозном лесу я навеки останусь

В доме слышно тихое, не слишком торопливое, но и не расслабленное копошение. Шуршат на кухне, скрипят промерзшими половицами в коридоре и постоянно возвращаются в комнаты, стучат хлипкими дверцами шкафчиков и перебирают полки. В маленькой деревянной люльке, что еще пахла смолой, вертятся двое волчат. Без внимания родителей они ворчат и пищат, изредка переходя на протяжный, требовательный вой. Отец небольшого семейства сегодня особенно нервозен — на любой звук громче шепота отзывается раздраженным рыком, и омега тут же бросает все дела и подбегает к детям, ласково и торопливо укачивает их, успокаивая и в сотый раз умоляя их заснуть. Куда там — запах нервозности родителей и атмосфера беспокойства в доме раздражала их чувствительные носики-кнопочки, не давая устроиться на обеденный сон. — Ты точно все собрал? — в невесть какой раз переспрашивает Чонхен у омеги. — Проверь мясо и одежду. Лучины не забыл? — Все собрал, — кивает омега. — Вот здесь теплые вещи, — кивает он на одну из сумок, что стоит на столе, — здесь наши запасы пищи и кое-какие травы, чтобы справиться с болезнями. Я взял еще немного посуды, кремень и пару ножей.  — Посуду лучше оставь, — тут же требует Чонхен. — Или возьми по одной чашке, а все остальное брось. С одеждой так же. Топор хорошо бы взять… — задумывается альфа. — Но все остальное оставь в доме. Пусть лежит на своих местах. Приберись пока здесь, а то развели суматоху, будто ураган по дому прошелся. Омега послушно кивает, уходит на кухню, чтобы расставить все на свои места. — Еду тоже забирай не всю, — следом ступает Чонхен, жуя губы от напряжения. — Крошки со стола не вытирай. Поставь мою чашку здесь. А тряпку положи вон там. Стулья не задвигай. Постель тоже оставь неубранной. — Это уже похоже на похищение, а не побег, — несмело замечает оборотень. — Точно. Да. Да, ты прав. Не надо перебарщивать. Но колыбельку не убирай.  — Думаешь, он действительно будет разглядывать каждый угол?  — Ему не нужно ничего разглядывать! — рычит мужчина. — Он все видит и чувствует за версту. Черт побери, может у этого монстра есть чутье особое, дар волшебный, и он уже знает о наших планах! Я не удивлюсь, если он прямо сейчас стоит за дверью, продумывая план нашей казни!  Внезапный стук в дверь заставляет вздрогнуть обоих. Чонхен сухо сглатывает, оборачиваясь на дверь, а его омега в ужасе сжимается у стены. На глазах у напуганной самки непроизвольно выступают слезки, а ее феромон приобретает тошнотворный кисловатый запах. — Чонхен, — слезы страха градом катятся по щекам, но голос не дрожит, не всхлипывает, — что нам делать, Чонхен? — Иди к волчатам, возьми их, быстрее. Сумку с едой надень на себя. Если я дам команду, уходите через окно, к горам.  Омега безропотно кивает, принимая планы своего альфы. В нем не возникает ни капли сомнений, он не тратит ни секунды, тут же доверяя свою жизнь и жизнь детей в руки мужчины. Чонхен не получает в ответ глупых вопросов о том, что он собирается делать, что с ними будет дальше и что произойдет, если альфа не справится. Его омега выбрал себе мужчину, выбрал осознанно и жизнь положил, молодость ради него.  Он вложил свое счастье и сердце в когти Чонхена, подарил ему годы и терпение, ничего не прося взамен. Он ждал Чонхена двадцать лет, понимая все трудности и тяжести, что он нес на плечах. Он никогда не жаловался и не задавал вопросов. И никогда не рассказывал о том, как трудно ему было самому, здесь, в стае и в одиночестве. У Чонхена был с Даном уговор насчет неприкосновенности его омеги, но в голове всегда сидело подозрение, что все не может быть так просто, все не может быть так легко. Все не может быть по-человечески. Потому каждый раз, возвращаясь в стаю, Чонхен допускал, что может не увидеть огонек в знакомом доме, может не услышать родной запах, может не встретить теплую молчаливую улыбку. Его омега не ревновал, не требовал внимания, но, чтобы не ранить себя лишний раз, не пытался узнавать о жизни Чона там, за границей стаи. Он прекрасно знал о другом омеге, о ребенке, о том, что другие называли счастьем, но ни разу не спрашивал об этом у Чонхена лично. Его омега был куда сильнее самого Чонхена.  С молодостью утекла легкость тела и души. Чем глубже залегали морщины на лице Чонхена, тем грубее становился он разумом и тем меньше в нем оставалось любви. Он убивал, предавал и врал. Его жизнь наполнялась гнилью, и он одаривал ею окружающих. Семья, обязательство и постоянные приказы Дана ждать, терять годы, быть вдалеке от истинной любви, отравляли его.  Чонхен ненавидит папу Чонгука до сих пор. Из-за него жизнь альфы оказалась разрушена. Из-за его любви, мерзкой и непринимаемой, Чонхен не познал истинного счастья. А Чонгук, так называемый плод их любви, со своими проницательными глазенками, постоянно тянущийся к отцу, пробивал на ярость. Рука дрогнула придушить его в детстве, и теперь Чонхен расхлебывает последствия. Теперь начнется эта война, в которой может пострадать его настоящая семья. Теперь он, видя лицо этого выродка, постоянно вспоминает о слабости. Чонгук напоминает ему о собственной никчемности и загубленном прошлом. Чонгук напоминает ему о том, из-за кого истинный избранник Чонхена не заимел счастья.  У Чонгука лицо его папы, и смотря на него, Чонхен каждый раз напоминает себе, что до папы мальчишки ему уже не добраться. Всю боль, от которой ноют когти и которой он мечтал одарить этого омегу, теперь получит его чадо. Чонхен хочет видеть боль Чонгука.  Ненависть, десятилетиями копящаяся внутри, сегодня разрывает его на части. Чонхен сможет выдохнуть спокойно, лишь когда он увидит холодный труп своего «плода». Плода гнилой любви. Тогда и только тогда в душу придет умиротворение.  Его заставляли давиться любовью. И он ее отдаст сполна.  Крепко стиснув зубы, Чонхен не спеша направляется к двери, в которую стучат уже в третий раз. По дороге со стола он забирает нож, аккуратно пристраивая его под поясом штанов. На правой руке, которую он держит за бедром, пальцы изгибаются, хрустят от натуги, позволяя острым зачаткам крепких и острых когтей показаться наружу. Места, где когда-то были клыки, зудят, предвкушая возможность рвать соперников. С годами Чонхен стал получать удовольствие от физического преимущества и чужой боли. Теперь ему нравилось убивать.  — Хвала волкам, что вы дома, господин Чонхен, — альфа в дверях бледен как никогда, будто смерть увидел. — Я… Я… Я так боялся, что вас не окажется в поселении и мне придется идти прямиком к господину Дану. Он бы убил меня на месте! — Что вы уже натворили, идиоты?! — яростно шипит Чон, ожидая неприятного подвоха. — Я даже вообразить не могу, где вы успели оплошать, но шею свернуть тебе и твоим дружкам уже хочу! — Не гневайтесь, господин, прошу! Мы не виноваты… Мы сами не поняли, как это могло произойти! — оборотень перед ним невольно пригибается, голову руками закрывает.  — Го-во-ри, — цедит по слогам.  — Это все гордячка! То есть, это Сокджин! Мы сегодня когда патрулировали деревню, почуяли его запах. Я сперва подумал, что мне померещилось, а когда проверили яму, то… она оказалась пуста.  — Какого черта?! — Чонхен в диком гневе хватает волка за грудки. — Упустили, не уследили, идиоты! Я тебя, дурака, сейчас в эту яму отправлю, чтобы ты землю жрал и гнил там заживо! — Это не я, я не виноват, господин Чонхен! — верещит щенком альфа. — Он сбежал, пока мы все охотились на волчат стаи Намджуна! Дан приказал пойти всем альфам, и мы не могли ослушаться! Сокджин, наверное, сожрал ту ищейку, набрался сил и смог сбежать под шумок! Чонхен отталкивает от себя альфу, раздраженно скрипя зубами. Юнец перед ним рассуждал здраво. Вот только назвать здравомыслящим Дана у Чонхена язык не повернется. Братец слушать не станет, своей недальновидности не признает. Он не разбирается, кто виноват, а кто нет, и рубит с плеча, живя по принципу «Не справился с обязанностями — получил наказание». В их стае каждый день как на войне, и любая оплошность приравнивается к смертельной ошибке. А за сбежавшего пленника Дан спустит шкуру не только с оболтусов, что упустили его, но и с самого Чонхена, что не должен был допустить идиотов к такой задаче. Как утомительно. Мужчина выдыхает сквозь зубы, нервно трет виски, зажмурившись. Дану ни о чем говорить нельзя, а беглеца надо вернуть как можно скорее и не важно, живым или мертвым. Как не вовремя, как же все не вовремя!  Хотя нет, уйди Чонхен с семьей на час раньше, его бы уже хватились и пустились вдогонку. Лучше дождаться, пока эту самку не изловят и не приволокут обратно в деревню. А Чонхен по темноте, в ночи уйдет, когда стая утихомирится. — Собери столько волков, сколько нужно, и выследите эту волчицу. Не можете изловить живьем, значит, приволоките мертвого и скиньте труп обратно в яму. Достанем через пару дней, никто и внимания не обратит. — Проблема в том… — Чонхен рычит на сжавшегося оборотня и его подозрительно проседающий голос, — что мы не можем понять, в какой стороне от деревни он скрывается. Его запах… он повсюду.  — Твою мать, значит, бери всех охотников и пусти их на все четыре стороны! Вы что, одну недобитую омегу поймать не в состоянии?! — вконец выходит из себя Чонхен. — Какие из вас тогда, к черту, охотники?! И хватит стоять передо мной, поджавши хвост, пока я тебе его не оторвал! — Извините. Простите, то есть… еще раз извините! — по несколько раз нелепо кланяется альфа, медленно отступая. — Мы приведем его, мы вернем. Но… Что, если это ловушка? Вдруг Сокджин планирует выкрасть своего волчонка, и ему будет только на руку, если все охотники покинут деревню? — Тебе должно быть плевать на его планы. Какой бы хитрый план он ни выдумал, ему не справиться с целой стаей. Считаешь полудохлого волка соперником? Не позорься! Чтоб до захода солнца его тело лежало у моих ног! Или я лично прикончу тебя, изуродую до такой степени, что отец родной не узнает, и скину в яму вместо этой самки! А теперь пошел вон! Больше вопросов паренек не задает, бессмысленной болтовней и своим раздражающим заиканием на голову не давит, и Чонхен шумно вдыхает, позволяет морозному влажному воздуху привычно охладить грудь и разум. Плохо, чертовски все плохо. Какого хрена все навалилось именно сегодня? Почему это не могло произойти завтра, когда бы это уже перестало касаться Чонхена и его семьи? Мысли пытаются зацепиться за Сокджина, подумать хоть секунду об этой ситуации, о причине и способах действий этого омеги, но разум заполонен братом. Дан, Дан, Дан. Что скажет Дан, что будет, если узнает, что будет, если настигнет. Чонхен с усталым мычанием хватается за волосы, с силой оттягивает их в разные стороны, словно пытается вырвать не их, а злополучного брата из головы.  Этот ублюдок точно имеет какие-то магические способности. Всегда чует все ошибки Чонхена, всегда поджидает опасность первым и успевает подстелить себе соломку. И сейчас наверняка все разузнает и придет к Чонхену, будет ждать, пока брат в очередной раз, как малец, не встанет перед ним на колени с повинной.  Дан всегда управлял силой и болью. Чонхен перенял его манеру поведения. Но вот только Дан добился успеха, выстроив по струнке всю стаю, а Чонхен… Чонхену приходится постоянно отвечать головой за других. Дан ни перед кем не ответственен, ибо он достаточно силен, чтобы быть независимым. Он достаточно силен, чтобы властвовать над другими. А Чонхену, всегда более слабому, всегда приходится подчиняться. В детстве подчинялся брату, отдавая свои порции сладкого. Сейчас подчиняется вожаку, выполняя за него самую грязную работу. Он больший раб Дана, нежели любой другой волк. Он его личная собственность. Ему принадлежит не только тело — вся его, порядком уже поношенная, жизнь. И пока он будет в этой стае, свободу он не обретет.  Выбитые клыки все еще ноют по ночам, во сне они все еще ощущаются как родные. Первый Дан выбил ему лет в двадцать пять, когда Чонхен узнал, что самка из стаи Намджуна беременна. Беременна Чонгуком. Он хотел уйти, хотел все бросить, ибо видеть рядом еще и ребенка было бы совсем невыносимо. В тот день Чонхен попытался поднять на брата руку, чтобы в бою вырвать себе свободу. Он проиграл. Волоча драный хвост, едва передвигаясь, ему пришлось вернуться в свою клетку, к чужому омеге, что не мог налюбоваться растущим животом. К омеге, что сиял от любви, которую Чонхен не хотел ему отдавать. С того дня он больше никогда не улыбался и не показывал зубы.  Второй клык Дан выбил ему совсем недавно, когда его омега наконец разродился двумя чудесными волчатами. Чонхен вновь пошел против слова Дана, не позволив забрать своих новорожденных щенков. Дан снова одолел его, но Чонхен загородил ему дорогу, сообщив, что будет стоять насмерть. Умрет за детей и семью, за счастье, которого ждал чересчур долго. Дан тогда усмехнулся, плюнул как-то насмешливо и оставил его в покое. — Твоя глупая привязанность погубит тебя, — равнодушно сообщил вожак. — Но так и быть, свободу своему выводку ты вырвал зубами, — оскалился Дан, перебирая в пальцах окровавленный клык.  Лишаться третьего клыка не хотелось. Но если Дан посчитает это справедливой карой за проступок, то Чонхен подчинится. Пока у него есть привязанность, от которой он не хочет избавляться, альфе приходится быть более покладистым.  — Все нормально? — осторожно спрашивает омега, высунув одну лишь голову в проход. — Это ведь был не Дан? — Нормально. Так, мелкие проблемы, не бери в голову.  — Мы пока не уходим, верно?  — Да, — кивает Чонхен. — Подождем до ночи и пойдем по темноте. — Ты ведь говорил, что тогда нас хватятся сразу утром, и будет меньше времени, чтобы оторваться.  — Говорил, — вздыхает мужчина. — Но в деревне сейчас будет неспокойно. Больше, чем одна ночь, у нас не будет. Если лес решит одарить нас удачей в кои-то веки, то хватятся нас только к обеду. За это время мы должны успеть пересечь хотя бы половину гор. Ты лучше иди отдохни, поспи, нам еще не скоро доведется передышка. Даже если мы окажемся по ту сторону гор, расслабляться будет нельзя.  — Пойдешь полежать с нами? — имеет в виду волчат и себя.  — Не могу. Лучше останусь на стороже. У меня дурное предчувствие. Не выпускай волчат из рук. — Никогда, — мотает головой омега. 

***

Сосредоточенный взгляд покрывшихся янтарем глаз смотрит только перед собой. Острый слух концентрируется на дыхании и равномерном скрипе снега под лапами. Все тело Чонгука напряжено, мысли собраны в кучу — силы направлены на движение, только движение вперед. Где-то неподалеку раздается вой волков, но Чонгук не пытается притормозить, втянуть носом холодный воздух и различить, где свои, а где чужие. Кто-то уже наверняка столкнулся с недругом в схватке, но времени помогать, пока Чонгук не выполнил свою цель, у него нет.  Вой переходит в визг, кто-то уже ранен, и, возможно, это один из его братьев, из тех, с кем он делит пищу и воду с пеленок. Сегодня они готовы потерять друзей. Сегодня они готовы потерять себя.  Чонгук, Юнги и еще несколько волков движутся к поселению Дана с левого бока. Намджун и Сокджин, имеющие больше всего феромона Кима, пытаются проникнуть в деревню сзади и спереди — они берут весь основной удар на себя. Остальные группы волков должны будут постараться с минимальными потерями проникнуть в центр селения. Единственная четкая цель была одна: найти и обезвредить Дана. Это было их единственным шансом закончить войну без лишней крови. Но Чонгука это не касалось. У него своя цель, к исполнению которой он пойдет один. Это только его дело, и альфа не потерпит, не примет помощи даже от самого близкого друга. Это дело семьи Чонгука. И решать они будут его в исключительно семейном кругу. Это отношения отца и сына. Это вопросы, которые должны были быть заданы не один год назад, и должки, что остались не выплаченными. На правах нынешнего главы семьи Чонгук будет судить отца за его грехи.  С разъяренным рычанием из сухих кустов выпрыгивает обезумевший от гнева волк, и Чонгук замедляется, чтобы увернуться от укуса и царапин. Его бок прикрывает Юнги, набрасываясь на врага через пригнувшегося Чонгука. Юнги с рыком вгрызается оборотню в холку, когтями пытается добраться до незащищенного живота. Чонгук издает мягкое урчание, благодаря друга за самоотверженность. Юнги его отпускает, берет противника на себя, чтобы Чонгук не отвлекался от своей истинной цели. Чтобы Чонгук на сей раз не упустил отца.  В голове опять возникает образ Чонхена. Чонгук раздраженно стискивает зубы, но выгнать отца из своих же мыслей попросту не в силах. Чонхен там поселился уже как полгода, с той самой августовской ночи, когда покинул деревню. У Чонгука внутри слишком много вопросов. Неозвученная вслух правда болит, и Чонгук чувствует, что когда она наконец вскроется, будет еще больнее.  Отец никогда не любил его. Чонгук никогда не мог получить его внимание, гордость, хотя бы одобрение. Пока другим волчатам не приходилось делать ничего, чтобы заслуживать похвалу и понимать, что они любимы, Чонгук до пота и слез трудился, лишь бы впечатлить Чонхена. Чонгук никогда не хотел быть охотником, но отец признавал только силу. Чонгук всегда был слишком добрым, как говорил его папа, а Чонхен на это кривил губы, говоря, что омега растит из ребенка сосунка. Чонгук никогда не хотел причинять боль ни врагам, ни любимым, но Чонхен считал, что на боли строится власть и уважение. Чонгуку никогда не нужна была власть, на что отец с презрением называл его жалким созданием, что был рожден пресмыкаться перед другими.  Папа учил Чонгука любви, а Чонхен ругал его, совсем еще ребенка, за просьбу взяться за руки или обняться. И маленькому мальчику, и уже взрослому мужчине не нужна была судьба воина, героя или убийцы. Но Чонгук эту судьбу принял. Он принял ее ради отца, принял, чтобы считаться настоящим мужчиной и правильным сыном. Ведь сыном он очень хотел быть.  Со смертью папы они невозвратимо отдалились. Папа был маленьким, с виду хрупким звеном, что соединяло Чонгука и Чонхена. Папа делал их семьей. И если в детстве, в подростковом возрасте, пока папа был жив, Чонхен хоть с какими-то эмоциями глядел на сына, то с уходом супруга его взгляд окончательно померк. Чонгук перестал интересовать его. И все достижения, давшиеся через кровь, пот и слезы, стали насмешкой. Взойдя на вершину, на которой его должен был ждать отец, забравшись настолько высоко, что воздуха перестало хватать, Чонгук вновь испытал разочарование. Пик «успеха» был совершенно одинок. Никто, включая самого Чонгука, его там не встретил.  Впоследствии Чонгук был благодарен отцу. Без его строгого словца, без напутствий и тренировки силы воли сына, сегодня Чонгук не был бы мужчиной, способным защитить дорогих сердцу людей. Но отчаянный вопрос «Почему именно он?» так и остался терзать душу. Почему именно Чонгук так и не заслужил любви отца? Почему все отцы любили своих сыновей просто за то, что они есть, а Чонхен Чонгука словно презирал? Почему, даже когда Чонгук вырос сильным и мужественным, отец так и не стал им гордиться? Дело было действительно в способностях Чонгука или же в его личности?  Почему Чонхен даже не попробовал полюбить своего ребенка? А второго своего сына, омегу, он бы любил? Или малыша бы постигла та же одинокая, лишенная родительского тепла участь? Чонгук до сих пор не понимает.  И папа, его драгоценный, родной папа. Чонхен ведь любил папу? Его-то он точно любил, Чонгук не может ошибаться! Но почему он тогда так легко позабыл о своем супруге, об омеге, с которым он захотел прожить свой век? Да, отец родился не в их поселении, но Чон убежден, что именно папа все эти годы удерживал его здесь. Чонхен бы не вернулся к Дану, будь их семья крепкой и дружной. Чонхен бы не вернулся, будь папа жив. Он бы не бросил его.  Закрадывающиеся в голову размышления пугают. Будь Чонгук сейчас в человеческой форме, по его спине пробежался бы холодок. Что бы было, расскажи ему Чонхен о своей тайне? Как бы отреагировал мальчик, признай его отец в этот момент, протяни он руку и позови с собой, в другую, родную для отца стаю? Пошел бы Чонгук с отцом в новый мир, наполненный его историей, его прошлым, его истинным я? Усы оборотня подрагивают. Ответ ему известен. Ради отца, ради того, чтобы быть его сыном, ради того, чтобы быть семьей… Чонгук бы предал стаю без раздумий. Его пробирает дрожь от отсутствия сомнений. Даже сейчас, спустя годы, Чонгук не колеблется с ответом. Он перестает рассуждать здраво, когда дело касается семьи. А Чонхен еще пару лет назад был ее частью.  Дом впереди знаком до боли. Здесь, в ноябре разрушился последний мост, ведущий к семье. Здесь Чонхен прилюдно отказался от Чонгука и памяти о покойном супруге. Именно с того рокового дня альфа считал себя никому не нужным, созданием, лишенным родственных связей и всякого смысла существовать. Так он считал до появления Тэхена на своем пути. Месть никогда не была самой целью, но теперь она была необходима. Лишь с местью Чонгук отпустит прошлое, отпустит боль, избавится от мальчишки внутри, которому запрещали плакать и кривить губы от обиды.  Они сталкиваются в один миг. Оба с ревом набрасываются друг на друга. Чонхен поджидает его у двери, кидаясь на поглощенного яростью зверя, валится на пол под его весом, хватая того за морду и с шипением сбрасывая Чонгука вбок. Лицо Чонхена испещрено глубокими бороздами от когтей, но мужчина, сморщившись, смахивает кровь ладонью, чтоб не заслоняла обзор, и тут же бежит на волка вновь. Чонгук в последний миг переворачивается со спины на лапы, прикрывает живот, до которого пытался добраться отец, чтобы ударом передних лап откинуть Чона обратно к стене.  Эмоции волка и человека перемешиваются, голову разрывает от обострившихся чувств сразу двух душ, но Чонгук почти сразу поддается болезненному процессу трансформации, вырывая у волка власть над своим телом. Обращение проходит слишком быстро, неконтролируемо, и на некоторых участках тела у Чонгука содрана кожа, а мышцы ног и рук тянет, будто их только что сложили вдвое или втрое.  — А я знал, что ты придешь, — тяжело дыша, посмеивается Чонхен. — Знал и радовался. Мой дорогой выродок пришел в мои лапы сам. Сегодня моя душа наконец очистится.  — Очистится?! Перестанет мучать совесть?! — ревет Чонгук, сталкиваясь с отцом на руках. — Убьешь меня и забудешь о старой жизни окончательно, пойдешь нянчить новых выродков? Ты всех детей так называешь или только меня?!  — Только… — Чонхен наотмашь бьет альфу по лицу, — тебя! Ты не волчонок, а чудовище! Меня никогда не мучала совесть! Я был отравлен слабостью и виню себя за это до сих пор! За то, что не придушил тебя, пока ты еще ползал!  Оборотень замахивается на упавшего Чонгука, но тот подкидывает перед собой ноги, попадая ими прямо по животу отца. Ведущая роль в борьбе переходит Чонгуку, и он в тот же миг бьет скрючившегося отца под дых, намереваясь снова повалить на землю.  — Чем я заслужил твою ненависть? Что я сделал не так?! — крик полон боли и отчаянья. — Что мне нужно было сделать, чтобы ты признал меня? Чего ты от меня хотел?! — Чтобы ты исчез с глаз моих долой! — зло выплевывает вместе с кровью Чонхен. — Чтобы ты никогда не рождался! Ты не плод любви, ты есть следствие моих страданий! Ты продолжение моей ненависти к миру, Чонгук, — ухмыляется.  — Но почему? — альфа невольно прекращает бить. — У тебя ведь было все? Папа любил тебя и только тебя! Мы любили тебя! Чего еще тебе не хватало? Ты хотел власти? Ты хотел быть вожаком? Что тебе было нужно, чтобы ты мог просто любить нас в ответ?! Чонхен так же замирает, и двое потрепанных альф так и стоят друг напротив друга. Внезапно мужчину пробирает на дикий, лишенный всякого здравого смысла хохот. Чонхен едва не рыдает от смеха, хватаясь за побитый живот, закатывает глаза, и его лицо, всегда нахмуренное и испещренное морщинами, неестественно растягивается. Чонгук лицезреет, как под хохот отца царапины на коже стягиваются, оставляя после себя лишь размазанные следы крови.  — Кто сказал, что мне была нужна любовь твоего папаши? Кто сказал, что я планировал любить вас?! Я ненавидел тебя и твоего драгоценного папочку за это тошнотворное чувство, из-за которого вы тянули ко мне свои руки! Мне противна была ваша любовь! А ты, Чонгук, не должен был рождаться вовсе! Ребенок, как любят говорить, — кривится мужчина, — это продолжение чувств двух взрослых, чья любовь была настолько сильна, что сумела породить новую жизнь. Я ненавижу тебя и твоего папу за то, что вы силой вытащили эту любовь из меня! Она предназначалась не вам!  Чонгук в потрясении лишается дара речи. Воздуха в груди внезапно перестает хватать, и альфа дышит шумно, быстро и отрывисто, но кислорода в легких так и не прибавляется. Раскрыв глаза от удивления, Чон обнаруживает себя на снегу, а руки отца обвитыми вокруг шеи.  — Я не хотел, чтобы ты рождался, я не хотел, чтобы ты рос! Я не хотел тебя воспитывать и делать сильным! Все это время я лишь молился, чтобы ты случайно сдох во время охоты или тренировок! Ты его чертова копия во всем: лицо, глаза, улыбка, даже поганый характер! Мне было бы легче видеть, что ты растешь такой же никчемностью, как я! — в сердцах выдает Чонхен, сильнее стискивая руки на горле Чонгука. — А этот… этот омега! Тянул из меня жизнь и эмоции, высасывал вместе с кровью! Я отгораживался как мог, лишь бы не видеть его довольного лица, лишь бы не слышать его счастливого смеха, а он все равно цвел рядом со мной! Я касался его сквозь отвращение лишь в празднества, а он получал удовольствие! Меня тошнило от прикосновений к его телу! — ревет мужчина, отчего лицо его покрывается краснотой, а на висках набухают вены. — Меня трясло от осознания, что он пользуется мной, что он наслаждается, и любое мое действие вызывает в нем стон удовольствия! Он не должен был все это испытывать! Не должен был, пока тот, кого я любил по-настоящему, страдал и ждал в одиночестве! Из-за него я предавал самку своего сердца! И из-за него родился ты! Как?! Как он это сделал?! Как он породил тебя?! Я не хотел от него ребенка! Да лучше было сдохнуть, чем жить в этой семье как в клетке! Ты и он! Вы забрали мою молодость! Вы забрали мой шанс иметь настоящую семью!   Задыхающийся Чонгук с трудом отталкивает от себя отца, и они оба, тяжело дыша, перекатываются по отрезвляюще холодному снегу на бок. Чонгука все еще душат, но уже не руки, а правда, что вскрылась гнойным нарывом. — Какого… — кашляет альфа, ловя губами мороз, — какого черта ты жил с ним все эти годы? Почему ты не сказал ему правду? Зачем ты вообще начал жить с папой? Если не любил его, зачем отравлял жизнь своей неудовлетворенностью?  — Я?! Отравлял?! — хмыкает мужчина. — Этот омега был ходячим счастьем, желанием жить и процветать! Он был как сорняк: рос и цвел в холоде, голоде и грязи. Его желание тянуться к солнцу и быть счастливым топило все невзгоды вокруг. Почему таким родился именно он?! Почему столько радости, даже тебя, выродка, получил он? Все это предназначалось не ему! Не он это заслужил! — Папа заслуживал счастья как никто другой! Больше любого! — уязвленно рычит Чонгук в ответ. — Он был лучшим папой на свете, и я рад слышать, что он, несмотря на такой кусок дерьма рядом, жил полной жизнью!  — Засранец! Тебе пора отправляться к любимому папочке! 

***

— Для тебя есть работа, — обыденно извещает Дан, сложив руки в замок на столе. — Только ты можешь ее выполнить. — Братец как обычно без меня как без рук? — довольно скалится Чонхен, закинув ноги на стол, но, не услышав ответного расслабленного смешка, хмыкает и садится нормально, выпрямляет спину. — Что за работа? — Тебе необходимо проникнуть в стаю Минчжуна. Отец был достаточно осторожным вожаком, хоть на этом построил стаю, — морщится Дан, — он никогда не брал тебя на собрания, и Минчжун не знает о твоем существовании. От услышанной новости Чонхен недовольно хмурится. Совсем нерадостно слышать, что собственный отец скрывал тебя от мира за пределами стаи. Ну, его, старика, винить смысла нет, ведь дело было в Дане: рядом с таким одаренным сыном, как он, любой казался бы бездарностью.  — Ты хочешь, чтобы я убил Минчжуна? — щурится альфа. — Я хочу, чтобы ты проник в его стаю, — скрипя зубами, повторяет Дан. — Минчжун тебе не ровня. Он десять лет управляет стаей не просто так.  — Считаешь, я не способен его одолеть один на один? Может, завалим его вдвоем тогда? С отцом это сработало. Ты отомстил ему за то, что он не хотел отдавать тебе стаю, а я, — Чонхен улыбается, вспоминая прошлое, — за то, что тот посчитал меня слишком слабым, чтобы чуть что противостоять тебе. — Я считаю, что если ты вздумаешь сотворить глупость, то мне придется отречься от тебя и придушить самолично. Я не стану тебя спасать, Чонхен. Просто выполняй мои приказы, и твоя жизнь будет тихой и счастливой. — Хорошо. Я понял тебя, — помолчав некоторое время, нехотя соглашается юноша. — И сколько времени это займет?  — Столько, сколько потребуется. Стая Минчжуна нам не по зубам сейчас. Но в лесу может быть только один вожак. Его земли и волки должны подчиниться нам.  — А как же моя самка? Как же семья? Мы планировали следующим летом завести волчат!  — Год или два, разницы нет, — ставит точку в диалоге Дан, выходя из комнаты.  То было время их молодости, можно даже сказать зеленой юности. Дан, только-только вступивший в право наследования стаей, был чересчур агрессивен и резок в своих поступках. А Чонхен, наоборот, в силу неопытности был мягок и слаб. Их отец был волком справедливым, но на первое место всегда ставил стаю, а не семью. В этом его манеру управления перенял и Дан, пускай и извратив своими властными наклонностями. Отец, однако, нездоровую тягу к контролю и излишнюю жестокость в старшем сыне заприметил сразу, пусть и не говорил об этом вслух. Младшего же, Чонхена, вожак никогда не считал ровней ни себе, ни старшему брату, окрестив хиленьким еще с щенячьих возрастов.  Идея провести выборы следующего лидера стаи казалась поначалу безумной, однако вскоре волки достаточно оживленно и радостно приняли эту новость. Дана в стае в действительности недолюбливали все, а Чонхена… к нему относились тепло, но вожака, альфу в нем почти никто не видел. На первых голосованиях, тем не менее, он занял третье место, в то время как за Дана не проголосовал никто: старожилы, верящие в то, что власть должна передаваться вместе с кровью, решили выбрать меньшее из зол и принять сторону слабого брата.  Дан решил судьбу стаи в ту же ночь. Вместе с прошлым лекарем их стаи, у которого травить получалось куда лучше, чем лечить, они на досуге часто маялись смешиванием разных вонючих трав в ядреные смеси. Наработки имелись уже давно: похоже, Дан с самого начала планировал избавиться от родителя раньше положенного срока и занять место на верхушке стаи. Регенерация престарелого волка не смогла справиться с десятком разнообразных отрав, которые Дан силой влил в отца, наблюдая за продолжительными мучениями родителя вплоть до первых рассветных лучей. Чонхен все это время стоял позади, забился в угол, впервые понимая, почему отец никогда не отдавал ему предпочтения: Чонхен действительно не мог и слова поперек сказать Дану. На протяжении всей ночи, пока брат упивался медленной мукой их вожака, Чонхен так ни разу и не смог заглянуть отцу в глаза.  Поутру Дан провозгласил себя новым вожаком, ибо законы так и не были приняты, а значит, власть все еще передается по праву наследования. Чонхен наблюдал за церемонией брата из-за его спины, из его тени. Чонхен всегда был тенью Дана. Большего он не заслуживал. Избавившись от одного вожака, Дан не умерил свой пыл — наоборот, раззадорился еще сильнее. Он хотел себе во владения всех и каждого. Дану было мало управлять стаей. Он хотел властвовать над всем лесом. — Мне нравится понимать, что они все моя добыча, — делится однажды брат с Чонхеном. — Я могу каждого раздавить двумя пальцами, будто они всего лишь муравьи на моей ладони. Обычный оборотень равен своему товарищу, но я равным быть не собираюсь. Мне было предназначено быть больше, выше, сильнее, — на лице альфы появляется оскал.  — Ты бы мог добиться того же результата, укрепив тело, — пожимает плечами Чонхен. — Трать больше времени на тренировки, вызови на бой сильнейшего волка нашей деревни и заполучи его место в честном бою. — Идея, в которой твоя сила в любой день может перестать считаться всевышней, не имеет смысла. Быть сильнейшим волком и при этом считаться с каждой грязью у ног, что пытается доказать тебе обратное? Истинная сила неоспорима! Когда твое верховенство определяется законами природы, когда ты на ступень выше, ни одна мелюзга не посмеет вылезти из-под твоего сапога. Сколько бы она ни старалась, ты все равно будешь ее давить, даже не замечая. Именно поэтому куропатки бегут в ужасе от волка, вышедшего на охоту. Им даже не приходит в голову мысль дать отпор. Они понимают, что были рождены только для того, чтобы стать обедом. И точно так же сильнейший волк преклоняет колени перед своим вожаком. — Наши охотники подчинялись отцу из-за уважения, а ты говоришь о страхе. — Уважения? — Дан громогласно хохочет, показывая клыки. — Они лизали зад отцу в надежде подобраться поближе к кормушке! Стоило ему заговорить о наследнике стаи, как все одобрили его идею, потому что поняли: это мой шанс стать кем-то, стать оборотнем среди оборотней! Всем было плевать на старого дурака. И это только показывает его дурость! — рявкает Дан. — В моей стае, там, где буду править я, каждый, даже щенок, не умеющий менять себе пеленки, должен знать, кто их вожак. Звание вожака и мое имя должны быть несменяемы. Стая должна понимать, что для меня что куропатки, что волки, жрущие этих куропаток — всего лишь очередная добыча.  Стая Минчжуна приняла его с распростертыми руками. Впервые заглянув в глаза с виду добродушного альфы, Чонхена пробило на холодный пот: в этом могучем взгляде он увидел силу, о которой грезил Дан. От нее не исходила угроза никому, кроме Чонхена, задумавшего гнусную мысль. Минчжун не имел на Чона зуб и не подозревал в нем предателя: одна лишь аура альфы медвежьих размеров буквально воспевала о том, что у Чонхена нет и шансов против него.  Рядом с Минчжуном жутко было всегда. Даже когда этот добродушный мужчина катал на своих широких плечах подрастающего сына Намджуна, Чонхена прошибало на ледяной пот, а кожа на спине покрывалась мурашками. Это была сила, данная свыше. Словно сам лес приложил корень к рождению этого волка, которому было суждено править и вести стаю в светлое будущее. Теперь Чонхен должен был идти в это будущее рука об руку с вожаком и его огромной семьей. Но, как и все рожденное в сырости и темноте, от солнечного света Чонхен горел и засыхал.  — Тебе никак не одолеть его, Дан, — разводит руками Чонхен, с опаской поглядывая на ссутулившегося брата в темноте. — Никто, разве что отчаянный безумец, не бросит ему вызов. В стае даже верят, что Минчжун бессмертен и является перерождением первого вожака, создавшего их стаю. Их культура и традиции буквально построены на поклонении циклу перерождения, а их вожак является живым доказательством существования этого цикла! Говорят, он даже спит с открытыми глазами! Мы бессильны.  — Культура? Традиции? — фыркает Дан. — Тебе за пару месяцев успели промыть разум этой чушью? Я докажу им, что все эти глупые верования лишь отражение их страха перед реальностью! Считают своего вожака корнем? Сердцем леса? И что они тогда будут делать, когда их могучий дуб сгниет изнутри? — Сосна, — не замечая, поправляет его Чонхен, — их символ силы — это сосна.  — Да хоть болотный камыш! Мне плевать! А теперь слушай сюда, — хмурнеет Дан, — ты убьешь вожака. Вернее, ты сделаешь так, чтобы Минчжун загнулся от времени. Хотел бы я нести лавры убийцы нового бога, но, боюсь, реальной силы, чтобы одолеть его, у меня нет.  — Ты хочешь, чтобы я отравил его, как и отца? — догадывается Чонхен.  — Ты будешь травить его долго. Жизни в нем, как в медведе, ежели не больше. Будешь подмешивать яд в его пищу и воду каждый день. Получать травы будешь раз в месяц с запиской, как их правильно использовать.  — Но как же мне подобраться к его столу? Раз, может два и выйдет, но рано или поздно меня поймают, и произойдет это куда быстрее, чем Минчжун умрет. Да и вообще… — Чонхен неуверенно жует губы, — его регенерация будет противостоять яду в теле.  — Что, тоже поверил, будто Минчжун бессмертен? — со злобой посмеивается Дан. — А насчет стола не переживай, к нему я тебя проведу.  Спустя два месяца Дан находит ему омегу. Эта самка даже взгляда Чонхена ни разу не цепляла, хотя постоянно вилась в кругах друзей вожака. Как позже выяснилось, будущая «омега» Чонхена пользовалась безумным уважением у вожака из-за тесных отношений их семей. Минчжун в шутку называл его братишкой.  Чонхену не понравился выбор Дана. Тот искал самку по своему вкусу, и он с предпочтениями брата никак не считался. Но, словно насмехаясь над Чонхеном, судьба распорядилась так, что этот чертов омега почти сразу же воспылал чертовски яркими и крепкими любовными чувствами к нему. Теперь «мягкое» давление шло не только со стороны Дана, что буквально требовал войти в названную семью вожака, но и со стороны самого Минчжуна, который своих близких в обиду давать не собирался.  Говоря комплименты сквозь зубы, касаясь бархатной кожи, что казалась ему серой и шершавой, Чонхена ломало от сердечной боли. Искренняя любовь в это время ждала его в старой стае, доверительно ожидая, когда закончится обещанный год разлуки. Он близился к концу. Но вместо того, чтобы возвратиться в стаю, сердечно обнять и высказать все те нежности, что скрашивали его будни среди чужаков, Чонхен был вынужден обнимать совершенно другое и оттого противное тело, отвечать на раздражающие поцелуи чужих губ, принимать чужие откровенности и секреты.  Принято считать, что альфа, мужчина желает любую самку перед собой, имеющую привлекательные формы и красивое лицо. Чонхен согласиться не мог, ведь когда ему преподнесли чужую красоту, когда вложили в его ладони чужое тело, никакого желания он не почувствовал.  Обменяв верность на цель брата, Чонхен в конце концов вошел в близкий круг, и отныне ужины с вожаком стали ежедневной рутиной. Только тогда Чонхена настигло осознание того, как надолго он застрял в этом аду. От тех капель яда, что он каждый вечер добавлял в напитки вожака и которыми омывал свежеприготовленное мясо, Минчжун даже не менялся в лице. На то, чтобы довести альфу до могилы, уйдут годы, годы Чонхена, возможно, вся его сознательная жизнь. И если Дан целенаправленно решил положить молодость на создание правильной стаи, то Чонхен не готов костьми лечь ради мечты брата. У него были свои желания.  В тот злополучный вечер, когда ярость и отчаяние на себя, на брата, на Минчжуна и на омегу, от запаха которого воротило, охватили разум, Чонхен использовал весь имеющийся в запасе яд, успев высыпать щепотку даже в стакан Намджуна, отпрыска вожака. И если на самого лидера это никак не повлияло, то мальчишка слег с ужаснейшей болью в животе, а кожа его едва не позеленела, настолько дурно ему было. И хотя сын вожака не умер, а всего три дня провалялся в постели со страшным отравлением, Чонхен осознал, что дни его сочтены: Минчжун дураком не был и ни за что не поверил бы, что крепкого растущего волчонка повалило плохо приготовленное мясо.  Чонхену должны были свернуть шею при первой же попытке докопаться до правды. Но пока альфа готовился к смерти, мысленно прощаясь с дорогими ему людьми, от которых его отделяли километры нехоженых лесных троп, на судьбу мужчины откликнулось снисхождение. Его омега слег с точно такими же симптомами, хотя Чонхен его не травил. А на следующий день лекарь объявил о его беременности. Хворь Намджуна с усмешкой приняли за знак приближающегося счастья.  Так появился Чонгук, а Чонхен за отсутствие контроля и непослушание Дану лишился первого клыка. Всеобщая радость, подарок леса и предков для Чонхена стал трагедией, горем, осознанием, что отныне и навсегда его жизнь загублена. А мысль, никак не желающая уходить из головы, что худшая ночь в жизни, от воспоминаний о которой его до сих пор ломает и бросает в дрожь, породила новую жизнь, теперь не дает альфе существовать и днем.  Новый дом, в котором его ждали поцелуи от любвеобильной самки и нуждающийся во внимании ребенок.  Чонгук раздражал с первых дней своего существования. В нем Чонхен не видел ничего, кроме собственного клейма, напоминания о проступках и сломанной жизни. Возможно, он сходил с ума, раз считал пускающего пузыри младенца корнем всех своих проблем, но Чонхен искренне хотел причинить ему боль. Он невольно улыбался, когда Чонгук хныкал от боли или истерил по ночам, будя обоих родителей. Но если причинить физическую боль ребенку Чон не мог, то моральную вполне себе: обходиться строго с волчонком, чтобы замечать его обиду, ощущалось приятно.  Иногда, в те моменты, когда Чонхен оставался наедине с ребенком, в его голову закрадывались мысли о том, какими изощренными способами он мог бы уничтожить эту ошибку своей биографии. Однако каждый из них, будь то накормить маленького Чонгука отравой, задушить во сне или нечаянно кинуть в печь, казались слишком жестокими для слабовольного Чонхена. В такие моменты он жалел, что не родился таким же бесчеловечным, как Дан.  И годы полетели. Его существование потеряло краски. Мир окрашивался в цвет лишь в редкие ночные встречи со своей парой, в которые они даже не могли поговорить — слова комом вставали в горле. Чонхен смирился с так называемой ролью отца в семье, свыкся с ролью крысы в стае. До боли медленно, но яд делал свое дело, и Минчжун с течением времени терял крепкость, худел и бледнел, сначала изменяясь до обычного оборотня, а после походя на болезненного мужчину. Однако за долгие двадцать лет Чонхен уже не различал, где работа времени, а где яда.  Встречи с Даном стали еще более редкими — братьям удавалось видеться от силы два-три раза в год, обычно во времена смены сезонов, и происходило это теперь на нейтральной территории — Чонхен не мог даже на ночь вернуться в родную стаю. За долгие годы Дан благодаря брату не раз воспользовался запасами стаи Минчжуна, получил множество ценных сведений прямиком из центра вражеских сил и даже убрал руками Чонхена несколько ключевых волков стаи, но всего этого было недостаточно, чтобы перейти от осторожных витиеватых переговоров к решительным грубым действиям. Сколько бы времени ни шло, а стая Дана продолжала оставаться кучкой голодных дикарей на фоне процветающих волков Минчжуна. И политика брата нисколько не способствовала росту стаи — их популяция ежегодно сокращалась от голода, болезней и, в особенности, от того, что самки перестали рожать волчат.  — Я все знаю, — однажды объявил папа Чонгука, загородив Чонхену проход. — Я знаю, куда ты сбегаешь по ночам. Я видел тебя с другим омегой. Что же, в конце концов, это должно было произойти. Разлука с течением годов и появлением новых морщин становилась невыносимой. В последние месяцы Чонхен терял связь с реальностью: альфа постепенно забывал о своих мечтах, реже напоминал себе, для чего, вернее, ради кого он терпит приказы Дана. Чонхен стал забывать, что, помимо щенка на побегушках у брата, он тоже является личностью.  И если чувства и жажда, что всегда двигала его вперед, стала угасать, то что же творится с тем, кто доверился этой жажде? Вопреки собственной безопасности, ставя под угрозу все амбиции Дана, Чонхен стал сбегать к своей омеге. — И? — смеряет равнодушным взглядом самку Чонхен. — Побежишь и растреплешь все нашему дорогому вожаку? — Это дело нашей семьи, не Минчжуна, — решительно отвечает папа Чонгука, — Не приплетай его сюда, — наивности как у куропатки, похоже, что он решил, будто альфа просто завел интрижку на чужой стороне, какой дурак. — И? — повторяет Чон. — Что ты сделаешь? Омега, не прогибаясь под напором сущности Чонхена, только сверкает пожелтевшими глазами.  — Ничего, — ледяным тоном говорит он, — просто знай, что тайное стало явным. И ведь действительно ни слова не рассказал вожаку. Вернувшись с рассветом, Чонхен не обнаружил поджидающих его охотников, не встретил разъяренного вожака, желающего разорвать его на месте. Дома его все так же ждал супруг, обнимая подушку альфы во сне, а в соседней комнате спал ничего не подозревающий уже взрослый Чонгук. Узнай он правду, тоже бросился бы на отца с кулаками. Но этот влюбленный идиот даже сыну правду не рассказал, все в себе схоронил. От распаляющейся злости у Чонхена зубы скрипят. Он так надеялся, что «семья» от него отвернется.  — Чонхен, — зовет папа Чонгука, сидя у костра, — иди к нам. Стиснув зубы, альфе приходится подчиниться, хотя встречаться с высеченным в памяти лицом и слушать отложившийся в ушах голос совсем не хочется. — Посиди с нами. У меня безумно затекла спина, разомнешь плечи, пожалуйста? — омега наигранно выдыхает, жмурится от удовольствия, стоит Чонхену нехотя положить руки на узкие изящные плечи. — Так приятно знать, что любящий муж всегда рядом, — лучезарно улыбается людям напротив.  Рука на чужом теле дрогает от мимолетной потери контроля. Этот ублюдок… Вот, значит, каков его истинный ответ. Решил затянуть на шее Чонхена цепь потуже. Решил напомнить, кому он принадлежит.  И до того был не ад, а блаженство. Папа Чонгука, вероятно, смирившись с тем, что сердце возлюбленного навеки от него закрыто, захотел всецело присвоить себе тело. Перед волками стал жаться, обниматься, зацеловывать альфу на дружеских ужинах, будто не виделся с любимым долгие годы. — Вы уж простите мне мое поведение, — хихикает омега, поглядывая на посеревшего Чонхена, — феромоны кружат голову. У меня скоро течка, — щеки покрываются румянцем, — и мы подумали, раз еще не поздно, то стоит завести еще одного волчонка… Чонхен в немом ужасе поворачивается на омегу. Во рту все пересыхает, а к горлу подкатывает приступ обреченной тошноты. Этот оборотень, сидящий рядом с ним, самое настоящее чудовище. Его пытки хуже любой кары, что способен выдумать Дан.  — Ох, как здорово! — с неподдельной радостью восклицает папа Юнги. — Детки это просто прекрасно! Желаю, чтобы у вас получилось как можно скорее! Вот бы природа одарила вас сразу несколькими волчатами, как моего сына. Вы ведь уже знаете, да? — оборачивается на собравшихся омега средних лет. — Чимин снова понес. Юнги считает, что на сей раз будет омежка. Ну, его звериное чутье и в прошлый раз не подвело, когда он почувствовал двойню.  Чонхен готов рыдать и умолять, как ребенок. Он даже готов встать перед чудовищным супругом на колени, но тот и так заставил пасть его ниц, придавил еще и ногой сверху, одним взглядом разъяснив место альфы. Омега подчинил его своими уловками. Теперь Чонхен был и его рабом. Ему снова не позволили быть личностью. У него отобрали последние крупицы мечтаний и надежд. По одному лишь взгляду и коварной улыбке, с которыми омега приглашал Чонхена в постель, воркуя в течке о новом щенке, были понятны его требования. У альфы не было вариантов, кроме как навсегда распрощаться с дорогим сердцу человеком. Поглаживая уже округлившийся живот, папа Чонгука мог часами с упоением разглядывать чрево, в котором вновь росла и крепла жизнь. Плод был еще более гнилым и наполненным муками Чонхена. — Братик, у тебя будет братик, Чонгука, — сидит омега в обнимку со старшим сыном, продолжая исподтишка сверлить Чонхена взглядом. — Кого бы ты хотел? — Это неважно, папа, — нежно отзывается совсем возмужавший юнец. — Если это будет омега, я буду заботиться о ней и охранять, чтобы быть лучшим старшим братом. Если это будет альфа, я буду учить его всему что знаю. «Надеюсь, плод внутри мертв», — хочет добавить свои предположения Чонхен. — И ты снова идешь к нему? — сталкивается омега с Чоном в тот же вечер, не спуская руки с живота. — Снова уходишь в холодные объятья той самки? — Тебя это не касается. Иди домой.  — Да, и правда. Это даже не важно, — чересчур расслабленно отвечает папа Чонгука. — В конце концов, поутру ты все равно вернешься ко мне. Может, ты и отдаешь сердце ему, но телом ты всегда будешь здесь. На тебе мой запах, а на мне твой. И это под моим сердцем растет очередной твой наследник. Кто знает, возможно, он не последний, и ты еще не раз подаришь мне, — делает акцент омега, — волчонка. Ты еще не рассказывал ему о пополнении в семье? Или поделишься радостью, когда я рожу крепкого и здорового щенка?  Кажется, папа Чонгука продолжает говорить, но Чонхен уже не слышит его слов. В ушах раздается собственный пульс, а после слух вовсе закладывает от шума крови, гонимой по венам. Чонхен глубоко и тяжело дышит, воздуха в легких становится слишком много, но он продолжает им давиться, лишь бы в теле, в сердце, в душе не осталось и капли места для проклятых мыслей. А они все равно есть, набатом повторяют слова супруга, болью отзываются в каждой конечности, словно Чонхена режут на живую.  Морщины болят. Они болеть не могут, но мужчина слишком отчетливо ощущает обжигающий жар в образовавшихся складках возле глаз, в натянутой коже на руках, в бороздах, что недавно стали залегать у рта. Это вновь зудят годы, напоминают о молодости, о жизни, что он упустил. Чонхен из-за собственной слабости упустил сразу две жизни, разрушил не только свою судьбу.  Он терпел, смиренно соглашался, проглатывал ожидания и надежды, успокаивая себя тем, что рано или поздно этот ад закончится. Рано или поздно ему позволят жить так, как он мечтает вот уже двадцать лет. Рано или поздно его оставят в покое и вернут свободу. Но ад не закончится. Счастливое завтра для Чонхена никогда не наступит, пока этот омега будет жив. Теперь он мастерски управляет ошейником альфы, то затягивая туже, то ослабляя ради глотка воздуха, который только продлит его мучения. И ошейник с него не снимут никогда. Даже если он выполнит миссию Дана, из стаи его не выпустит уже папа Чонгука. Злоба на мир, на людей, на себя, что копилась все сознательные годы, уже не находила места в давно сгнившем сердце. Последние надежды зачахли, стоило осознать, сколько тяжестей еще предстоит вынести. И все из-за этого омеги, только из-за него. Он — проклятье Чонхена, наложенное за слабость.  У Чонхена дрожат кулаки. Ненавидит, ненавидит, ненавидит, как же сильно он ненавидит этого ублюдка! Улыбки, ласки, семейное и родительское счастье — чем он заслужил все это? Почему ему далось это так легко, а Чонхену даже за тяжкие труды это не досталось?! Почему его посчитали достойным это иметь, а другого же подобной роскошью не одарили?! Почему папа Чонгука продолжал радоваться жизни и оставаться безнаказанным, отравляя жизнь Чонхена? Почему ему было позволено медленно пить соки из альфы, а Чонхен лишь по месту рождения оказался загнан в непреодолимую яму, из которой ему вовек не выбраться? За чьи грехи ему было уготовано расплачиваться? В конце концов плохим человеком всегда был брат, купающийся сейчас во власти, а не он! Его наказывают за слабость? Разве этот омега сильнее него? Сильнее. Так шепчет противный внутренний голос Чона. Папа Чонгука намного сильнее. И дело не в физической силе, ты знаешь это сам. Последующие минуты Чонхен помнит плохо. Даже спустя годы, почти каждый день воспроизводя этот момент в памяти, альфа не может вспомнить, говорил ли он омеге что-то или набросился с молчаливой яростью. И даже спустя годы он так и не нашел успокоения. Папа Чонгука тогда лишь глуповато раскрыл рот от удивления, беспомощно взмахнул руками, пытаясь найти опору, и стремительно повалился назад, в так удачно оказавшуюся рядом канаву, грубо ударенный в грудь. Он не издал ни звука, умирая, только сипло вдохнул, словно всхлипнул, а его шея звонко хрустнула.  Убить оборотня сложно, ведь его регенерация на протяжении всей жизни оберегает хозяина, непрерывно латает и оттягивает смерть на долгие-долгие, совсем уж дряхлые годы. Однако с моментальной смертью, когда останавливала свой ход даже кровь, регенерация была бессильна. Перелом шеи убивает на месте даже оборотня. Впоследствии Чонхену хотелось выть от досады. В его так и не вырвавшемся крике не было страха и сожаления своим поступком. В нем вопило отчаянье и новый виток самобичевания. Чонхен слишком легко позволил папе Чонгука умереть. Он не заслуживал такой легкой смерти.  Всю ночь он шатался по лесу в припадке, стирал когти в кровь от ярости, пускал себе кровь и натурально бился головой о прочные стволы деревьев. Истерика отпустила лишь в предрассветные часы, когда, возвращаясь в деревню, Чонхен искренне надеялся получить кару и наконец освободиться. Его не могли оставить безнаказанным за такой проступок. Ранним утром деревня ожидаемо стояла на ушах. Но кроме рыдающего Чонгука, папы Юнги и так и не сумевшего спасти плод Чимина рядом с уже охладевшим трупом самки Чонхен никого не увидел. С петухом раздался омежий плач и тяжелый, прерывистый всхлип возмужавшего Намджуна. Вожак стаи, Минчжун скончался в ту же ночь.  Папа Чонгука снова спас его, в третий раз уберег своей любовью. Снова заставил Чонхена быть обязанным. Теперь альфа знал: это чудовище будет дожидаться его на той стороне.  

***

Больно в груди. Чонгуку не хватает воздуха. Грудь разрывает, а жадные вдохи будто сильнее душат его, и в глазах уже темнеет. Лицо мокрое от слез, а соленые ручейки тут же хватаются кусачим морозом. Дыхание прерывистое от всхлипов, взгляд плывет, и образ Чонхена уже не такой четкий, как прежде. Чонгука мутит от паники, и уже через пару мгновений он обнаруживает себя на земле, сотрясаясь от рвотных позывов. Желудок скручивает в узел, пока остатки завтрака выходят на снег. Чонхен все это время наблюдает за мучениями сына со стороны, не вмешиваясь.  В ужасе, стоило желудку опорожниться, Чонгук хватается за сердце, до отрезвляющей боли стискивая грудь. Кажется, что ребра вот-вот раздробит нечто изнутри, в попытке выгрызть себе проход на волю. Руку ломит, передавливает и выворачивает наизнанку, и Чонгуку сперва мерещится подскочивший отец. Пьяно отшатываясь в сторону, Чонгук слабо вытягивает конечность вперед, разглядывая вместо розовой кожи и пальцев белую шерсть с проступившими когтями.  — Неужели от правды начал терять рассудок? — насмешливо спрашивает Чонхен. — Ты! Все это время… значит… Ты убил папу! — воет Чонгук, захлебываясь слюной и стекающим с окрепших клыков феромоном. — Это был не несчастный случай! Ты убил и его, и брата! — Я жалею, что сделал это слишком быстро! Я бы хотел с гордостью и в красках рассказать тебе, как убивал его, но мне не позволили даже прикончить его правильно!  — Ты разбил ему сердце! Ты… Ты сломал его! Все эти годы ты пользовался его заботой! Ты видел, что он был искренен в своей любви, так почему продолжал лгать? Неужели в тебе не было ни капли сочувствия и понимания! Ты же был знаком с этим чувством, пусть и любил другого! Зачем ты ответил ему взаимностью? Ты присвоил его себе, хотя папа мог построить семью с другим оборотнем, не таким куском дерьма, как ты! И сейчас он был бы жив! — Эй, полегче, щенок, тебя бы при таком раскладе и в помине не было, — напоминает Чонхен. — Плевать! Зато папа жил бы полноценной жизнью! Но вместо этого ты, слабак, сломал его! А папа, даже осознав, каким ублюдком ты являешься, продолжал считать тебя своей парой, продолжал защищать! Он пытался сохранить семью! Ни ты, ни я не можем себе представить, насколько глубокая рана поразила его сердце! И он жил с ней несколько лет, пытаясь сохранить семью!  — Он не имел права считать нас семьей! Он не был моей парой! — выплевывает Чонхен. — Его веселило то, что я отчаянно рвался к своей настоящей паре. Ему нравилось наблюдать, как я едва не становился на задние лапки перед ним, лишь бы получить глоток свободы! Он считал себя выше моей самки, хотя мне даже трахать его было противно!  — Не смей обвинять папу в своих бедах. В этом виноват кто угодно, но только не он! — продолжает рьяно защищать родителя Чонгук, подгребая ногами снег.  — Ты не был в моей шкуре, чтобы поучать меня, щенок!  — Ты мог прийти с повинной к Минчжуну с самого начала, и вместе вы бы победили Дана. Ты мог привести своего омегу в нашу стаю и сейчас жить с ним полноценной жизнью! Но ты запуганный слабак, у которого никогда не хватит духу пойти против брата! Ты ничтожество, которое не способно бороться за свою мечту! И то, что ты продолжаешь обвинять во всех бедах беззащитного омегу, лишь доказывает мои слова! В голове продолжает стоять образ папы, светлый и ничуть не запятнанный проклятыми словами Чонхена. Чонгук, пытаясь вернуть себе контроль над телом, продолжает думать о родителе, заранее принимая любой исход сегодняшней битвы. Даже если он проиграет человеку, что ранее звался его отцом, Чонгука все равно ожидает встреча с папой. И если ему все же предрешено умереть, то честь папы он все равно отстоит.  Правда все еще не осознается до конца. После Чонгук будет не раз перематывать слова отца в голове, каждый раз раня себя этим еще больше. Но сейчас концентрироваться на боли и страдании папы нельзя. Сейчас нужно помнить о злобе, что своей температурой прожигает ему ребра. Злоба просится наружу.  Первые секунды отец стоит растерянно, переваривая сказанное. Этого времени Чонгуку хватает, чтобы, сгруппировавшись, запрыгнуть на отца и ударом кулака по челюсти сбить с ног. — Я убью! — второй жесткий удар до первых брызг крови из рассеченной губы. — Я убью тебя!  — снова удар. — Я не позволю! — в ярости перехватывает дыхание снова, а кулаки опять медленно перетекают в звериное обличье, раздирая в мясо лицо отца и расплескивая кровь по кристально белому снегу. — Я не позволю тебе, ублюдку, убийце и дальше ходить по земле! За все свои грехи ты заплатишь мне своими муками!  — Не дорос ты еще, — кряхтит Чонхен, выплевывая один из передних зубов, — чтоб судьей мне быть. Силенок не хватит! Чонхен пытается оттолкнуть сына от себя, но Чонгук хватает его за волосы, с силой припечатывая затылком о заледеневшую землю. — Заткнись! Заткнись, закрой свой поганый рот! Тебе лучше молчать! Я больше ничего не хочу слышать из твоего поганого рта! Тело горит, плавится от переполняющей его силы, что подпитывается местью. Каждая новая рана на теле отца, каждый стон, случайно вырвавшийся из сжатых зубов, наполняют Чонгука энергией. Он не успокоится, пока Чонхен не получит сполна.  Дикий животный вопль вырывается из Чонгука, пока он находится на грани между человеческим и звериным, пока набрасывается на Чонхена с особым упоением, раздирая его тело на лоскуты. Отец, не справляясь с напором, едва успевая прикрывать от ударов рук и ног жизненно важные органы, отползает назад, но Чонгук хватает его за ногу, рывком возвращает назад, с нажимом давя на лопатки. Локтем альфа захватывает напряженную шею отца, сжимает, перекрывая воздух. — Я сильнее тебя. Я превзошел тебя, и одолеть меня ты не в силах. Это известно нам обоим. Ты проиграл, — сообщает Чонгук, тяжело выдохнув отцу на ухо. — Выходит, — кряхтит Чонхен, — ты перестал быть сопляком только после того, как я свернул шею твоему папаше? Надо было сделать это в далеком детстве у тебя на глазах. Глядишь, вырос бы достойный наследничек, — продолжает издеваться альфа несмотря на свое положение. Обостренный слух Чонгука реагирует на хруст спереди, и мужчина моментально переводит взгляд вверх. Омега, скрывавшийся до этого в дверях, сжимая в руках тихо копошащийся сверток, осторожно ступает на снег. Все чувства Чонгука концентрируются на вражеской самке. Будет нападать? Хочет защитить свою пару? Чонгуку придется драться с двумя? Омега тем временем замирает, на Чонгука даже не смотрит. Стеклянный взгляд направлен на Чонхена в руках оборотня. Послабления хватает Чонхену, чтобы извернуться в чужих руках и вырваться на свободу, и оба мужчины в следующий же миг снова с ревом набрасываются друг на друга.  Острая боль пронзает живот в районе печени, наливается мокротой и опасным теплом. У Чонгука от неожиданности подкашиваются ноги, и он невольно оседает в руках отца. Чонхен проворачивает нож в плоти, вырывая из Чонгука первый сиплый вскрик и первую боль, пока еще приглушенную. С пропитавшей кожу кровью тело альфы наливается слабостью. Лезвие вошло прямо в орган.  — Ты прав, ты действительно стал куда сильнее, Чонгук, — шепчет отец сопротивляющемуся ранению альфе. — И мне никак тебя не одолеть. В честном бою, — коварно кривится он. Чонгука шатает, он борется с накатывающей слабостью, концентрируясь на регенерации. Тело стремительно теряет жизнь вместе с кровью. Пытаясь перейти из нападения в защиту, Чонгук отшатывается от Чонхена, пригибается, но отец, подгадав момент, вонзает нож в грудину, проходя им аккурат возле кости и протыкая легкое.  Вдох тут же отзывается болезненной хрипотой, а во рту скапливается кровь. Чонгук ладонями тянется к ране, сжимает зубы, рефлекторно делает еще один вдох и кашляет, давясь кровью. Дышать невозможно. Тело перестает слушаться, молниеносно пустеет сразу из-за двух ран. Пульс сбивается, и остатки здравых мыслей Чона требуют сосредоточиться на восстановлении. Дыхание… нужно как можно скорее восстановить дыхание.  В глазах темнеет. Боли все еще нет, но сознание угасает. Чонгук тянется к снегу, хочет упасть в него лицом, чтобы охладить тело, хотя бы приостановить течение крови, но Чонхен заботливо сжимает руки альфы за спиной, не позволяя упасть.  — Думаешь, я дам тебе возможность регенерировать? Ты проиграл, Чонгук. 

***

Длинное острое лезвие ножа пронзает и Тэхена, наблюдающего за поединком из-за насыпного снежного холма. Хосок оставил его здесь одного, вынужденный вернуться на помощь Юнги и другим волкам, что никак не могли одержать верх над заставшим их врасплох отрядом врагов. Убегая прочь, Хосок несколько раз оборачивался на уменьшающегося в размерах Тэхена, явно считая эту затею дурной. Человек же не раздумывал ни секунды, едва увидел своего альфу, сцепившегося с отцом.  Прижавшись к снегу пластом, Тэхен затравленно наблюдал за движениями двух противостоящих оборотней, не упускал из виду ни одного взмаха кулака или ноги, не закрывал глаз ни на миг, но все равно не знал, как подобраться ближе, как помочь Чонгуку в его тяжелой схватке. Руками омега сжимал лук, а пояс штанов, совсем как раньше, оттягивала рукоять топора. Но против взрослого, здорового оборотня у него все еще не было и шанса. Тэхен ахает, зажимает рот рукой в последний миг, наблюдая, как болезненно закатились глаза Чонгука, а кожа на лице приобрела белый оттенок. Тэхен в ужасе качает головой, замечая, как его альфа с каждым шагом слабеет и оседает на снегу, словно тряпичная кукла, лишившаяся руки кукловода. Руки, сжимающие лук, дрожат, как у дряхлого старика, а из глаз льются слезы, ибо наблюдать, как страдает, как медленно, но верно умирает мужчина, выше сил Тэхена. Беспомощность отравляет, режет своим лезвием безнадежности, и собственное сердце бьется уже совсем не в ритм. На что Тэхен надеялся? Чем он может помочь Чонгуку? Он даже вполовину не такой быстрый, как Хосок. У него нет силы, как у Юнги, и он обделен такой сообразительностью, как у Чимина.    Отчаяние, однако, куда сильнее здравого смысла. Оно пожирает ясность ума, заполоняет голову паникой. А паника гонит вперед.  Руки двигаются сами по себе, когда Чонхен, схватив Чонгука за шиворот, приставляет нож к горлу альфы. Позабыв о всякой безопасности и беспомощности, Тэхен натягивает тетиву лука, направляет наконечник стрелы в голову Чонхена.  — Не трогайте его! — кричит Тэхен сквозь поток слез что есть мочи. — Отпустите, отпустите, хватит! Оба альфы тотчас поднимают глаза на вылезшего из укрытия Тэхена. Чонхен довольно ухмыляется. Чонгук обреченно морщится, будто не верит, что перед ним настоящий Тэхен, а не предсмертное видение. — Становится все интереснее и интереснее, — замечает Чонхен, скашивая глаза на сына. — Ты притащил сюда самку? Хотя нет, ты не можешь быть таким идиотом. Кажется, она пришла сюда сама, собираясь спасти тебя. Такой героический поступок. Ты гордишься своей омегой, Чонгук? — У…хо…ди, — слабо, едва шевеля губами, стонет Чонгук. — А ты и правда считаешь себя охотником, раз постоянно таскаешься с этой штукой, — продолжает говорить Чонхен, уже обращаясь к Тэхену. — Мы видимся только второй раз, и ты снова угрожаешь пустить стрелу мне в лоб. — Отпусти Чонгука, или угроза превратится в действие! — Ты хоть веришь в это сам, человечишка? Веришь, что тебе хватит смелости, хватит духу бросить мне вызов? Серьезно считаешь себя хищником?  Тэхен крепче сжимает в левой руке рукоять лука, подавляет усилившуюся дрожь, из-за которой прицел кренится вбок. — Молчишь, человечишка, — констатирует факт Чонхен, — молчишь, потому что добыча здесь ты. Охотник, хищник, он всегда готов идти на риск. Добыча не обладает смелостью пожертвовать. Ты боишься выстрелить. Ты боишься промахнуться и ранить Чонгука. Не кори себя, человечишка. Ты рожден быть жертвой, в этом твоя природа, твое нутро. Его не изменить. — Поэтому вы никогда не дадите отпор Дану?! — смело выкрикивает Тэхен. — Вы для него такая же добыча, как и я для вас, — продолжает омега, несмотря на мрачнеющего волка. — Неужели за эти годы вы не поняли главного? Пищевая цепочка изменчива! В ней нет вершины и нет низа, ибо каждое создание имеет своего охотника и свою добычу! Вы с легкостью можете убить меня, но вас убьет Дан. А я… — медлит Ким, — я также далеко не самый безнадежный!  Времени, чтобы размышлять нет. Возможности сделать все правильно тоже нет. Тэхен полагается лишь на боковое зрение и когда-то отточенный навык. Не успевая прицелиться, он резко отводит прицел вбок, в ту же секунду выпуская стрелу.  За необдуманным действием не успевает даже сверхбыстрая реакция оборотня. Чонхен с Чонгуком лишь поворачивают голову, провожая стрелу взглядом, а омега, держащий на руках двух волчат, неуклюже ступает назад, не успевая ни прикрыть рукой, ни увернуться. Под пронзительный щенячий писк Тэхен достает вторую стрелу, пуская ее в ту же цель. Он еще не видит, в какую цель попал выстрел, не успевает осознать, кто издал визг, полный незаслуженной боли и непонимания. Вторая стрела туго заходит в успевшего нагнуться омегу, проходит меж костей плеча, волоча за собой хруст и хлюпающие звуки. Самка Чонхена, прерывисто выпустив воздух из груди, ссаживается на одно колено. Раненая рука слабеет, опадает вниз, выпускает на снег теплый сверток. — Нет! — непроизвольно вырывается изо рта Чонхена, до конца не верящего в происходящее. — Нет-нет-нет!  Альфа отпихивает от себя Чонгука, и тот мешком падает на снег. Чонхен, спотыкаясь, скользя и торопясь, растеряв всякое спокойствие и контроль, которые не утрачивал даже находясь между жизнью и смертью в бою против Чонгука, рвется к раненой паре, к затихшему свертку волчат. Он хочет добраться до семьи, что не успел защитить. Удар лицом о ледяную корку на земле и потекшая из носа кровь чуть отрезвляет, и Чонхен, не ожидав падения, оборачивается глуповатым взглядом на схватившего его за ногу Чонгука. Пинком Чонхен отталкивает голову сына от себя и тут же взвывает от прострелившей лодыжку боли. Чонгук, неровно сопя, вгрызается зубами в кость, дробит ее напором челюсти и вызывает в конечности отца жгучую горечь от разъедающего кровь феромона. В отличие от него, у Чонгука есть клыки.  — Гаденыш, — сквозь мычание выдавливает Чонхен. — Ты уже одной ногой в могиле! Чонгук крепче сдавливает плоть челюстью, не давая отцу и шанса вырваться, не разорвав связки. Не пустит, ибо в этот момент к подстреленному омеге хромает, спотыкаясь и катясь по склону, Тэхен.  Человек, не справившись с уклоном, падает, выставляя перед собой руки, катится кубарем по горке, и у подножья тут же встает, даже радуясь такому быстрому спуску. Слабость Чонхена, как и многих альф, в их самках, этому Тэхена научил Чонгук. Только так Ким сможет переменить ход битвы.  — Не двигайся, — хрипя от отдышки, требует Тэхен у сжавшегося от боли омеги. — С такого расстояния я не промахнусь. Тэхен задирает руку за спину, тянет следующую стрелу из колчана, но застывает, опуская глаза на кулек из пеленок. Белая ткань, сливающаяся со снежным покровом, краснеет от расползающегося кровавого пятна. В ужасающем осознании Тэхен со страхом отшатывается, не веря своим глазам, до последнего отказываясь принимать, что именно он сотворил.  Первая стрела, слепо выпущенная из-под давящей тетивы, нашла свой конец в самом невинном создании, которого быть на поле боя не должно. Накрученные поверх друг друга пеленки не дают разглядеть личика младенца, но по запаху крови, вызывающему приступ тошноты, и пятну, что будет всплывать в кошмарах, Тэхен прекрасно понимает, что произошло.  Он убил волчонка. Он убил ребенка, сотворил тот же грех, что и волки Дана. Вспоминается рыдающий Чимин, лужи крови и закостеневшие тельца детей, расплатившихся жизнями за грехи родителей. Вспоминается маленький Чонгу, переживший нападение недругов, кое-как сумевший сбежать, вырваться из безжалостных окровавленных лап врагов.  У Тэхена теперь руки тоже покрыты невинной кровью. Одним неосторожным действием он оборвал жизнь. Всего за секунду, за которую стрела успела порвать плоть, он стал убийцей. До сегодняшнего дня он думал, что путь от миролюбия к жестокости бесконечен. Но он проходится за один нечаянный шаг.  — Я не хотел… — беззвучно говорит Ким, теряя все силы. — Я не хотел ранить ни в чем не повинных. Я не хотел заставлять страдать малышей… Они… Они не виноваты. Они должны были остаться в целости и сохранности… Тэхен потерянно смотрит на застывшего перед собой незнакомого омегу. Ким не слышит шума ветра, гуляющего в верхушках сосен, не видит, как сбоку слабо дерутся альфы, один смертельно раненый телом, другой душой. Тэхен не обращает внимания на наполнившийся криками и рыком лес вокруг — кажется, оборотни Намджуна прорвались в центр поселения. Все звуки, краски, запахи — все сжимается в крошечную точку. И нет перед ним ничего, кроме воспоминаний о трагедии. То, что отпечаталось в памяти чужим горем, сегодня вновь стало явью, но уже для незнакомца перед ним.  Оцепеневшее лицо, застывшее тело — омега перед ним бесповоротно разбит, хотя все еще до конца не осознал, что жизнь разделилась на до и после. Он даже не дрожит, не плачет, словно глубоко в душе умер от того же выстрела.  Тэхен пропускает метнувшуюся вперед фигуру, не слышит тоскливого рыка, совсем не грозного, как у альф, а напоминающего кошачий, валится назад, когда ловкая, несмотря на рану, омега придавливает его телом, расцарапывая лицо. — Мои волчата! — плаксиво рыдает самка, и соленые слезы капают прямо на появившиеся порезы Тэхена, жаля своим горем. — Мои волчата! Я так ждал, так мечтал о милых детках! — не находит в себе сил даже бить, мстить в ответ и продолжает горевать. — Я не верил, думал, уже не получится, но мне так повезло. Мои милые детки… — Я не хотел! — повторяет Тэхен, тоже не сдерживая слез. — Я не собирался убивать! Я только хотел спасти Чонгука! Мы… — говорит, причисляя себя к стае, — мы пришли сюда, чтобы защитить наших волчат, а не разрушить ваши семьи! — Но ты убил! Ты разрушил! Я так… Я так долго ждал счастья, не верил, что оно придет, и теперь у меня его нет! Его больше не будет! Моих волчат не вернуть! В истерике омега замирает, бегает заплаканными глазами по лицу Тэхена, сомневаясь в дальнейших действиях. Когтистыми пальцами он до боли сжимает виски человека, фиксирует хваткой, не давая вырваться. Но больше он не бьет. Этот омега драться явно умеет, но не убивать. Совсем как Тэхен до этого мгновения.  — Зачем вы пришли сюда?! — в сердцах вопит омега. — Почему обе стаи не могут оставить нас в покое?! Что сделала вам моя семья? Что вам сделали мои волчата?! — Ничего, — всхлипывая отвечает Тэхен, — твои волчата ничего не сделали нам. Мне жаль, — мотает головой Ким, — мне очень жаль. Но Чонхен… Чонхен и Дан убивали наших волчат. У моего друга погибли двое детей. Одному… сломали шею, а д-другому вспороли живот. Они не успели убежать. Никто не успел, потому что Чонхен и Дан догоняли каждого и добивали. А их папы… их папы были далеко, и маленькие волчата так и не дождались их перед с-смертью. — Замолчи! Замолчи! Не говори, не рассказывай мне все это! — Это поступки твоего альфы! Твой альфа, отец ваших детей — убийца! Он был безжалостен, ломая, раня, разрывая на куски тех, кто не мог дать отпор! Эти дети тоже были не виноваты, они убегали, им было страшно! Зачем так поступили с ними?! — Не знаю, я не знаю, — в слепом безумии сползает с него омега, закрывая лицо ладонями. — Не спрашивай у меня! Я не хочу об этом думать! Я устал, я устал от всего и хочу тишины! — Ты ведь знал, чем занимается твой альфа! Ты ведь слышал то, как он обошелся с другим омегой! Ты знаешь обо всех его грехах и смертях, которые он принес! За грехи всегда… приходится расплачиваться. — Тогда и ты! Ты тоже расплатишься! За смерть моих волчат тебя тоже покарают! — сыплет проклятьями оборотень. — Да, да, верно, — кивает Тэхен. — Меня наказание тоже ждет. Я тоже теперь убийца. Я сам покараю себя… Но скажи мне, — в упор глядит на испуганно втянувшего воздух омегу, — ты и правда сможешь жить с Чонхеном рядом, зная, сколько крови на его руках? Ты сможешь обнимать этого мужчину, после того, как он на твоих глазах убьет своего сына? Если у вас будут волчата снова, ты сможешь ставить им отца, детоубийцу, в пример? Можешь ли ты быть уверен, что он не обойдется также с твоими сыновьями? Неужели ты тоже винишь во всех грехах того несчастного омегу и его ребенка? Ты считаешь, что Чонгук должен умереть?  Омега в растерянности раскрывает рот, садится на колени, не обращая внимания на холодеющие ноги. Он заторможенно поворачивается на барахтающихся на земле, промокших от крови и снега мужчин, утомленных и недобитых растянувшейся схваткой. Окропляя своей кровью, с синюшными губами и побелевшими костяшками, Чонгук с ножом нависает над отцом, а тот, кряхтя и задыхаясь, удерживает грузное тело на упоре ладоней, отталкивая от своего горла. Они оба борются уже не за себя. Оба понимают: проиграешь — и умрешь не один, а со своей самкой. Любовь, что живет в груди альфы, наполнит жизнью даже мертвеца.  — Я всего лишь хотел спокойной жизни, — бормочет омега Чонхена. — Я… хотел самые обычные, ничем не примечательные дни. Мне нравился Чонхен таким, какой он был… пускай не самый сильный, может, трусливый, но мягкий… Я готов был ждать, ведь построить семью я хотел только с ним. Но… — голос дрожит и ломается, — теперь это уже не тот Чонхен, которого я представлял в роли отца своих волчат. Он бежит от прошлого, которое все никак не отпускает его, и… я вижу, он никогда не убежит от него. Даже когда он убьет своего сына, голоса в его голове не утихнут. Я видел, как мой альфа медленно превращается в чудовище, как он становится похожим на Дана… Я понимал, что доброй и любящей семьи у нас уже не будет, но я так ее хотел… И я хочу ее до сих пор. Я без Чонхена не смогу. По лицу оборотня видно, что он впервые за долгие годы сталкивается с удручающей правдой. Десятилетиями он избегал ее, прятал в глубинах сердца, делал все, лишь бы она не показывалась ему на глаза. Тэхену искренне жаль этого омегу. По затупившемуся взгляду, по обреченным глазам и безвольно опавшим рукам читается сломанная судьба. Это осознание упущенных лет, жизни, что текла бесконечным руслом и внезапно дошла до своего очевидного завершения. Любое создание, ходящее по земле, понимает, что срок его не вечен. Об этом знают даже крошечные букашки и нежные зеленые стебельки: эта мысль, пускай и бессознательная, на уровне инстинктов, заставляет их бежать вперед, расти вверх и выполнять свое предназначение как можно скорее.  Человек тоже знает, что однажды умрет. Он представляет это через далекие-далекие десятилетия, воображает себя немощным стариком, увидевшим не одно поколение. Старость и смерть он не видит даже на горизонте дороги, по которой идет, а очередной прожитый день, месяц и даже год никак не приближают его по ощущениям к последнему дню. Человек до конца не верит, что смерть, его собственная, существует. И когда она появляется вдруг, как мираж, в следующем дне или даже шаге, человек беспомощно замирает, не готовый ко встрече с ней. Далеко-далеко, за его личной темнотой, личной бездной небытия, еще видятся новые приключения, эмоции, мечты, которых он еще не достиг. И нет шанса даже остановиться, перевести дыхание, вернуться назад. Любое создание, ходящее по земле, на пороге смерти жаждет вернуться в свой самый мучительный день. Потому что за ним точно наступит следующий. А за смертью нет ничего.  О чем сейчас размышляет этот омега? Жалеет ли он, что отдал свое сердце Чонхену? Горюет, что так и не испытал радости? Молит о втором шансе? — Я не виню Чонхена ни в чем, — резко говорит омега, хотя Тэхен ни о чем его больше не спрашивал. — Чонхен боролся как мог. Но, похоже, мы действительно были всего-навсего добычей для Дана и стаи, не имевшей шанса на спасение. Чонхен делал все, что было в его силах, и я не имею права его судить. Ведь я бы никогда не сумел сделать и половины его заслуг.  Тэхен лишь нелепо раскрывает рот, не находя в себе силы издать хоть один звук. — Чутье подсказывает мне, что победа будет на вашей стороне. Я не знаю, что со мной будет после смерти Чонхена. Даже если вы решите оставить меня, омегу, в живых, то… жить без своего альфы я все равно не сумею. Я бы никогда не сумел. Поэтому и не смог отказаться от него в молодости. Оборотень подползает к свертку с волчатами, накрывает его своим телом, обнимает руками, пропитываясь детской кровью. Орошая слезами мокрую холодную ткань, он разворачивает кулек, с ужасающим вдохом вздрагивает, разглядывая, как метко выпущенная стрела насквозь пронзила неокрепшее тело одного щенка и ранила второго, но не смертельно. Волчонок еще жив, едва слышно поскуливает, почти лишенный всяких сил от потери крови. Обнимая живого малыша, омега прижимает его к себе тесно-тесно, шумно вдыхает его слабеющий аромат.  — Он жив… Мой волчонок… один щеночек еще живой, — задушенно воет омега. — Ты слышишь, слышишь, как он дышит? У него все еще мокренький носик, он чувствует мой запах. Я… я должен жить ради него, да? Но без Чонхена я не смогу. У меня не хватит сил воспитать его достойным альфой. Я не смогу объяснить малышу, что его отец был плохим оборотнем, а вы, хорошие, убили его за это. Но и оставлять его одного в этом мире тоже нельзя. Кто знает, какое будущее его ждет в мире? Оно точно будет одинокое и наполненное горем. Я не хочу, чтобы из моего сына выросла копия Чонхена. Я не хочу, чтобы трагедия повторилась снова.  Тэхен в шоковом состоянии отползает назад, догадываясь, к чему ведет омега.  — Ты ведь можешь завершить начатое? Ты поможешь мне обрести наконец покой и тишину?  — Нет, — сразу отказывает Тэхен, чувствуя, как тело немеет от страха. — Нет, я не смогу! Я не буду этого делать! Х-хватит нести чушь! Приди в себя! Ты в отчаянии, но у тебя есть сын! Тебе не нужно настраивать его против отца! Расскажи ему правду, и пусть он сделает вывод сам, когда вырастет!  — Как родитель я должен сделать его жизнь полной радостей. Нельзя обременять его ответственностью прошлого, — тоскливо улыбается, болезненно натягивая кончики губ омега. — Либо он станет врагом для стаи, либо она для него. Я уже все решил. Ты прав, я сейчас не в себе, — нездорово усмехается оборотень, — но потом, в здравом рассудке мне никогда уже не хватит духу сделать этого. Сегодня я должен все закончить, иначе мне придется существовать и страдать еще очень долго. Нам придется, — переводит взгляд он на щенка. — Наверное, так поступать нельзя. Нельзя заставлять тебя брать на душу еще один грех.  Из-за простреленного плеча он двигается не так стремительно, и силы в его движениях не столь много. Однако ее хватает, чтобы опрокинуть потерявшего бдительность Тэхена наземь, прибить своим весом и вырвать из его колчана стрелу. Захватив желанное, оборотень отпрыгивает обратно, отступает еще на несколько шагов от человека, на случай, если тот вздумает мешать. Растерянному, травмированному сегодняшним днем Тэхену не хватает скорости мыслей, чтобы среагировать на это. Ким только следит заторможенным взглядом за чужими руками. — Я люблю тебя, — шепчет омега щенку, — я очень сильно люблю тебя. Я так мечтал стать лучшим папой. Надеюсь, в следующей жизни ты позволишь мне попробовать снова.  Перекладывая волчонка в раненную так и не вынутой стрелой руку, здоровой омега одним молниеносным движением нажимает на голову волчонка. Тот не успевает издать даже писк, как жизнь его обрывается. Настолько быстро, что даже безболезненно.  — Прости меня. Молю, прости, — опадает оборотень. Под пристальным взглядом человека, не обращая больше на него никакого внимания, он кладет бездыханное тельце на снег, поближе к быстро теряющему тепло брату. Двумя руками сжимает стрелу, направляя ее острием в горло, жмурится, задерживая дыхание.  — Не смей! — ревет Чонхен, и в его крике почти нет силы. — Прошу тебя, не делай этого!  Хлюпающий, полный крови вдох, вырывается из горла омеги. Стрела медленно, наверняка мучительно разрывает ткани, заставляя оборотня тут же давиться и задыхаться. Он падает лицом в снег, позволяя стреле насквозь пробить горло и укоротить будущие мучения.  Медленно, лишившись всех звуков вокруг, оглушенный собственным сердцем, Тэхен разворачивается на Чонгука с Чонхеном, наблюдает, как разбитого накатившем горем альфу добивает Чонгук, несколько раз со спины ударяя выхваченным ножом. Сжав зубы от ярости, Чонгук бьет и еще раз бьет, марая даже лицо чужой кровью. Чонхен, погружаясь в боль, не издает ни звука, не отбивается. Кажется, лезвие задевает его позвоночник, и мужчина не может встать, ему не удается пошевелить ногами. Кусая губы и язык, будто разжав челюсти он потеряет остатки жизни в теле, Чонхен с помощью одних только рук ползет вперед, словно убегает от Чонгука. Разгоряченный альфа, приседая на колени, отца не догоняет — оба прекрасно понимают, что тому осталось недолго.  Поздно опомнившийся Тэхен на подгибающихся ногах подрывается к прилегшему на локоть Чонгуку, шатаясь и путаясь в неуправляемых ногах, наполовину бегом, наполовину ползком рвется к своей паре. Чонгук медленно дышит, его грудь едва видно приподнимается на вдохе. Легкие мужчины на исходе сил. Все его тело, что еще пару минут назад было полно ярости, теперь же, израсходовав последние жизненные силы, уменьшалось на глазах, белело и серело. Чонгук тоже умирал.  — Чонгук, — дорываясь до мужчины, Тэхен обхватывает его голову, опуская ее себе на колени, — Чонгук, ты ведь слышишь меня?! — Слышу и вижу, человечек, — обессилено улыбается альфа, явно чем-то довольный. — Я так рад, что ты не ранен. Такие красивые щечки. Правда опухли совсем от слез снова.  — Чонгук, не говори, я же вижу, что тебе больно, — скулит Тэхен, раздраженно ведет плечами, сбрасывая с себя шубу и укутывая в ней холодеющее тело Чона.  — Но мне очень хочется… поговорить с тобой в последний раз.  Теперь же бледнеет Тэхен.  — К-какой последний раз? — запинается от накатывающей паники все сильнее. — Не смей даже думать о таком, Чонгук! — Мне даже… — вздыхает альфа, — немного хорошо, что ты здесь. Я бы не хотел лежать здесь, вдали от дома, совершенно один. Здесь даже лес совсем другой. Он… какой-то неродной. Видишь, какие хмурые и голодные верхушки у сосен?  Чонгук хило приподнимает обмякшую руку, тычет пальцем на серый, словно тоже горюющий небосвод, и Тэхен перехватывает ее в свои ладони, к губам прижимает, тем не менее поднимая голову. Оказывается, сосны в этой части леса действительно очень тонкие, иссохшие, словно от неизлечимой болезни. Они стоят часто-часто, оттого не дают друг другу раскинуть свои ветви вбок, вдохнуть воздух и раздуть ствол. Они все тянутся как можно выше, к свободе и тратят на это последние крупицы жизни, так и засыхая, тощими и голодными.  — Тебе холодно, — с трудом шевелит синеющими губами Чонгук, — надень шубу обратно. Я подарил ее, чтобы ты больше никогда не мерз.  — Сейчас нужно согреть тебя, — строго перечит Тэхен, обнимая холодную конечность Чонгука, дует на нее теплым дыханием, пытается растереть. — Нужно остановить кровь. Надо… надо прижать чем-то рану. Отчаявшийся, напуганный собственным бессилием, Тэхен разрывает рукав рубахи на себе, комкает тонкую ткань и жмет ее к ране на груди. Кусок рубахи тут же тяжелеет, напитывается кровью, не способный ее сдерживать. Крови слишком много. Ее уже слишком много снаружи.  — Ты не ранен, — повторяет Чонгук скорее для себя. — Чонхен до тебя не добрался. И Дан теперь не доберется. Я верю, что остальные… тоже победили. Я сумел защитить хотя бы тебя. Я защитил свою омегу, свою пару. — Чонгук, умоляю, молчи! У тебя очень глубокие раны! — рыдает Тэхен. — Ты должен правильно дышать и думать о регенерации! Скорее залечи свои раны, пока из тебя вся кровь не вытекла! — Человечек… — губы мужчины растягиваются в пьяной улыбке, — мы, оборотни, не бессмертны.  — Ты только что стоял на ногах! Ты дрался! Ты только что победил, Чонгук! Ты убил другого оборотня, не ври мне, будто у тебя не осталось сил, чтобы залечить две царапины! — Я не мог иначе… будь я здесь один, то давно был бы убит отцом… А так мне приходилось драться за тебя. Я был бы полным ничтожеством, если б не сумел защитить свою самку. Но я подумать не мог, что он решит вести бой нечестно, — кривится Чон. — Какой оборотень станет использовать нож, когда у него есть когти и клыки.  — Значит, залечи теперь свое тело ради меня! Если для тебя это единственный стимул, сделай это, чтобы быть вместе и дальше! Ты же хотел стать семьей, Чонгук! — восклицает Тэхен, пытаясь на ходу подбирать аргументы. — Ты хотел завести волчат!  — Безумно хочу и сейчас, человечек. Знаешь, было бы очаровательно, родись у нас даже не волчата… — Чонгук блекло усмехается, — а такие прелестные человечки, как ты.  — Родятся! Значит, родятся! Ты только встань сейчас, Чонгук! Не закрывай глаза! — вопит омега в безумстве, замечая, как из альфы выходят остатки сил. От злости хочется бить Чонгука кулаками в грудь, но Тэхен лишь скукоживается на теле мужчины, не налегая всем весом, пытается его обнять, прижаться совсем как раньше.  — Мой человечек, — ласково тянет Чонгук, и голос его звучит на порядок тише. — Я так сильно тебя люблю… До встречи с тобой не понимал, что значит любить. Ведь только к тебе я испытываю такие нежные чувства. Ты единственная омега, которой я был очарован с первой встречи. Теперь я понимаю: когда мужчина любит по-настоящему, он не пожалеет ради своей пары даже жизни, последнего, что он имеет. И она, и все остальное, что у меня было и есть — все это теряет цену, когда я вижу своего человечка.  — Я не позволю! Я не дам тебе погибнуть здесь, Чонгук! Омега Чонхена сказал, что жить без своего альфы на этом свете не может, и я с ним согласен! Если на моих руках ты отдашь свою душу высшим силам и этому лесу, этим голодным соснам, то и моя уйдет вместе с твоей! Я поэтому и пришел сюда! Потому что ты ничего не оставил мне, даже частичку себя! Тэхен шарит рукой по поясу, не отвлекаясь от страдающего от боли Чонгука, натыкается на топор, долго и неумело снимает его с поясного ремня и под наблюдающим смиренным взглядом Чона подносит к оголенному запястью. — Когда я сюда шел, я четко и окончательно решил: либо мы возвращаемся домой вместе, либо вдвоем остаемся здесь! Я видел, как Юнги давал свою кровь Чонгу, чтобы его регенерация начала работать. Я отдам обе руки, обе ноги — всего себя, чтобы ты спасся, Чонгук! В конце концов, согласно законам леса, я действительно добыча для тебя, волка. И… если потребуется, — Тэхен делает глубокий, неаккуратный надрез, морщась от острой вспышки боли и потекшей по запястью пылающей жаром крови, — если мне потребуется стать твоей пищей, чтобы ты выжил, то я стану! В конце концов, я ведь так и хотел поступить с самого начала. В день, когда мы встретились в той пещере.  — Нет, — мягко мотает головой Чонгук и сжимает губы, глаза закатывает от въевшегося в ноздри аромата крови, — я не посмею… ты моя самка, а не добыча. Я не смогу тебя…   — Моя кровь, всего лишь кровь. Это не причинит мне вреда. Но это спасет тебя, — про себя Тэхен все еще добавляет, что отрежет и руку, если придется.  — Я могу потерять контроль. Могут сработать инстинкты, — морщится Чонгук, отворачиваясь от протянутой руки. — Я могу убить тебя! — рыкает он и тут же протяжно стонет. Алые капли, не уроненные на снег, попадают на язык, и альфу тут же скручивает, после моментально выпрямляет, словно сбросившую ржавчину струну. Янтарный волчий зрачок расширяется, а все тело оборотня дико дрожит. Руки рефлекторно впиваются к протянутому запястью, и теперь кровь человека плотной струей попадает в горло волка.  Чонгук пьет кровь Тэхена. Чонгук поглощает кровь своего человека. В неконтролируемой жажде он пожирает жизненную энергию своей самки, совершая глоток за глотком. Тэхену из одичавшей хватки уже не выбраться — Чонгук покорился голоду.  На грани жизни и смерти, когда раны очевидно смертельны и регенерация справиться с ними не в силах, волка одолевает бешеная жажда. Кровь и плоть существ вокруг манят его как никогда. Это включается последний инстинкт, все еще удерживающий оборотня в живых. И если над здравым смыслом это ощущение не всегда берет верх, то когда добычу буквально подносят к клыкам, противиться невозможно.  Тэхен прикусывает губу до крови, когда клыки Чонгука впиваются в тощую плоть, морщится, когда альфа начинает высасывать из него силы еще быстрее. Рука постепенно немеет, но Тэхен и слова не говорит, лишь наблюдает за волшебным преображением. В точности как и у Чонгу, лицо его мужчины наливается цветом, а губы почти тотчас утрачивает синюшный оттенок. Пожирая его, Чонгук крепнет.  Известно, что любой альфа испытывает страстные чувства к своей самке не только на душевном, но и физиологическом уровне. Желанной он считает ее тело, феромон и, в том числе, ее плоть, насыщенную природным запахом. Не секрет, что в процессе связи некоторые из альф, в особенности в гоне, прибегают к достаточно опасным ласкам, включающим самые настоящие укусы. И наверняка кровь Тэхена, обожаемого не только человеческой, но и звериной сущностью Чонгука, является для них обоих пленительным деликатесом. Похоже, что мужчину ломает далеко не от боли, а блаженства. Чонгук шумно выдыхает через нос, закатывает глаза, издавая нечеловеческий звук, напоминающий не то рык, не то вопль. Возможно, со стороны он выглядит диким, смертоносным зверем. Тэхен заваливается на локоть, не ожидав, что ослабеет так скоропостижно. Краем глаза он выискивает Чонхена, сердцем переживает, что тот мог сбежать, позвать на помощь, и сейчас подоспевшие враги увидят Чонгука в таком уязвленном состоянии. Успокоение и отголоски щемящей жалости быстро вытесняют тревогу, стоит завидеть уже потерявшего движение волка. Чонхен лежит на животе, прикрыв глаза. Правая рука мужчины вытянута вперед, к такой же протянутой руке его омеги. Пальцы обоих едва касаются, соединившись в замок. Они оба умерли, опоздав на жалкое мгновение до полноценных объятий.  Теперь уже немеет все тело. Тэхен устало опускается Чонгуку на грудь, расслабленно вздыхает, слыша уже четкий ритм. В разуме нет места для страха — Тэхен не беспокоится о своем будущем рядом с крепнущим на глазах Чонгуком. Он не допускает и мысли, что Чон может причинить ему вред. Находясь в опасной близости рядом с волком, будучи буквально поедаемым им, у Тэхена в сердце не возникает даже намека на ужас. Даже такой мужчина в его глазах больше не чудовище.  Тэхен перестал бояться волков, однажды зайдя в лес дальше положенного.  Нежные поцелуи от слабо шевелящихся губ опадают на горячем лбу Чонгука. Боли от высасываемой крови уже нет, Тэхен перестал ощущать руку. Оседая всем весом на груди Чона, Тэхен плавно расслабляется, погружаясь в опасную дрему. Она не страшит, не заставляет вырваться из хватки волка. Однако опасливое рычание с другого боку не дает отдаться в объятья поверхностного сна.  Затаившегося в кустах врага Тэхен примечает сразу же: хотя в утратившем черты человечности от злобы теле едва угадывается лицо оборотня, Тэхен все равно узнает в нем сына Дана. Это тот, что хотел съесть Тэхена. И тот, кто загнал Чонгука в ту пещеру.  И впервые Тэхен не сжимается от страха. Впервые в своей жизни тот, кто всегда прятался и убегал, тот, кто считал себя беззащитным, слишком слабым, чтобы давать отпор даже природе, закрывает своей спиной другого. Тэхен не спасает себя, он прячет от разъяренного волка Чонгука. Ким свободной рукой обнимает голову альфы, сворачивается калачиком вокруг нее, укутывая мужчину в своей груди. Позволит добраться до него, раненого и ослабевшего, только через свой труп. И пускай он задержит врага всего на долю минуты, на жалкие несколько чонгуковых вдохов — позволить навредить своему альфе, пока Тэхен жив и здоров, имеет руки-ноги и в состоянии двигаться, он не может.   Оборотень, с каждой секундой обрастая звериной шерстью и волчьими чертами, становится на четвереньки. Он полноценно не оборачивается в зверя, но его конечности обрастают шерстью, а ногти деформируются в жуткого вида когти, даже длиннее, чем у обычного волка. Кости лица мужчины сплющиваются, а нижняя челюсть знатно выходит вперед, но конечная трансформация так и не происходит. С хриплым, захлебывающимся ревом, который потом разве что в кошмаре может привидеться, оборотень пускается в бег, явно нацеливаясь на Тэхена. Короткое мгновение. Тэхен жмурится, стискивает Чонгука, готовый встретить их общую смерть. Короткое мгновение, в которое он задерживает даже дыхание, ибо внутри все живое, очевидно, сжимается. Короткое мгновение, в которое он, ощущая внезапную пустоту под собой, выставляет руки вперед и тут же оборачивается на оставляющего его позади Чонгука.  Миг, в который ослепленный ненавистью альфа, бросается на Чонгука, слишком молниеносен. Миг, в который Чонгук, ловко перехватывая голову оборотня, точечным ударом бьет того в шею, занимает меньше секунды.  А голова сына Дана, оторванная одним рассчитанным движением, еще долго катится по снежной полянке.  Обезглавленное тело грузным мешком падает сначала на колени, после наземь окончательно. Единомоментная смерть. Чонгук, стоящий спиной к Тэхену, тяжело дышит. Все его тело, каждая мышца и сустав ходят ходуном от циркулирующего кислорода по телу. Он дышит полной грудью, будто наслаждается каждым вдохом, а по его кулаку стекают струйки крови.  Давний сон вспоминается нежданно-негаданно. Тэхен, будто прозревший щенок, оглядывается по сторонам, везде замечая одну лишь кровь. В луже крови схватились друг за друга Чонхен с его омегой. Мощными струями выплескивается кровь из тела и головы разорванного альфы. Кляксами пропитан снег возле Тэхена. Повсюду реки крови, как во сне. И губы умирающего Чонгука в том ночном кошмаре имели такой же смертельный оттенок синевы. Кажется, будто раны оказались на тех же местах.  Тэхен ахает от накатившего воплощения кошмара въявь. Но то, что он издал какой-то звук, омега понимает лишь по заторможенно оборачивающемуся на него Чонгуку. Мимолетный взгляд на альфу, в котором не сразу узнается любимый человек. Слишком стремительный, не улавливаемый даже глазом рывок вперед. Тэхен не успевает испугаться, не успевает закричать и тем более подумать, насколько смертоносное чудовище, застрявшее между человеческим и звериным, глядит на него. Тэхен не успевает усомниться в Чонгуке.  Горячие объятья, сила которых может разорвать его на кусочки, необычайно трепетные и словно пугливые. Руки, все еще перепачканные чужой кипящей кровью, способные раздавить его кости, ощущаются безумно мягкими. Тэхен издает нечленораздельный всхлип, окольцованный мощной рукой, кладет подбородок на подставленное широкое плечо, но его голову аккуратно разворачивают, а глаза накрывают ладонью, прячут от развернувшегося ужаса за спиной.  И только сейчас вспоминается, как, оказывается, холодно его телу. Только сейчас Тэхен вздрагивает и ежится, головой зарывается в жилистую обнаженную шею, всеми конечностями обхватывает необъятное тело альфы, в котором стойко ощущается жизнь и мощь.  — Человечек, — из груди Чонгука доносится гортанный нечеловеческий рык, но Тэхен все равно узнает в нем излюбленное прозвище. — Мой человечек.  Все еще ослепленный, но окруженный темнотой, Тэхен наощупь касается пальцев, но натыкается на острые когти, о которые едва не режется. Чонгук ловко переплетает их ладони, не раня Тэхена.  Темнота вокруг не пугает, но омега жаждет увидеть лицо альфы, а потому тянется к прикрывающей глаза руке, просит снять. — Не смотри… человечек, — рычит Чонгук, и в его хриплом, слегка булькающем говоре слышатся нотки сожаления. — Ты ведь… теперь в порядке? — единственная причина, по которой так нуждается во взгляде на любимого мужчину.  — Да. Моя самка… спасла меня.  И это единственное, что по-настоящему что-то значит. Тэхен утыкается в грудь Чонгуку, все равно ощущает там опасную мокроту, понимает, что пачкается в чужой крови, а, значит, раны так и не затянулись полностью. Оно и понятно: сколько там крови, в одном хилом костлявом человеке. Но раз Чонгук дышит, раз он двигается, раз его голос не дрожит, то, выходит… ему действительно ничего не угрожает.  Тэхен рвано выдыхает, кусает и не прекращая облизывает обветренные, израненные собой же губы. Снова хочется плакать, рыдать в голос и жаться к альфе. Тэхен себе это позволяет. Наверняка его крики, полные смешавшегося горя и счастья, эхом отталкиваются от узких сухих стволов, разлетаются по всей деревне. Наверняка это может привлечь других волков. Однако Чонгук не говорит ни слова поперек, лишь гладит затылок омеги, перебирает ледяные пряди волос и греет переохладившегося человечка в горячих объятьях.  Только сейчас Тэхен понимает, насколько же сильно болят его ноги. Только в это мгновение омега позволяет себе наконец перестать трещать по швам и разрушиться на руках у Чонгука. Лишь теперь он может быть слабым, может нуждаться в альфе. Сейчас Тэхен может выпустить подавленный страх, может честно, всему миру признаться в том, что защищать ему было чертовски сложно.  Горячий и мокрый язык движется вдоль пореза, слизывает кровь и будто останавливает. Чонгук разрывает второй рукав рубахи Тэхена, перевязывает предплечье, затягивая. — Кровь надо остановить. Слюна помогает регенерировать. Но людям, кажется… не помогает.  — Все нормально, — шепчет Тэхен жадно теснясь к Чонгуку. — Все в порядке, мне почти не болит.  Тэхен слепо вытягивается вверх, губами ищет губы мужчины, и они мягко сталкиваются. Чонгук перехватывает затылок омеги, наклоняет, сминая своими опухшими бледные и замерзшие губы человечка. Поцелуй не выходит глубоким. Он похож на поверхностное касание ветра, на щекочущий кожу опадающий листок. Оба лишь водят губами по губам, с придыханием дышат друг другу в уста, разделяя кислород. Обоим нужна не страсть, а понимание, что родной человек рядом.  И глаза Тэхен так и не открывает. Возможно, Чонгук сейчас выглядит необычно. Может быть, он приобрел жуткую форму, схожую с той, в которой пребывал сын Дана. Кожей Тэхен чувствует, что пальцы Чонгука, конечности на сгибах суставов у него загрубели, а когти заострились и неестественно выгнулись. Наверняка и клыки альфы приобрели нечеловеческий вид. Но каким бы Чонгук сейчас ни был, Тэхен четко видит перед собой своего Чонгука, того мужчину, который однажды объяснил ему, что такое семья, забота и любовь. И в выровнявшемся стуке сердца и жаре кожи Тэхен узнает своего альфу. Благодаря нежным, но чрезвычайно сильным, оберегающим объятьям, что все так же кутают, а не колют, Тэхен нисколько не сомневается в том, что перед ним тот, кто лишил его жизнь серой сырости.  — Пожалуйста, больше не отпускай меня, — тянет Тэхен, согреваясь в родных  руках. — Не отпущу. Человечка не отпущу. 

***

Кажется, что только вечность спустя Дан смиренно рушится наземь, уже не вставая. Весь израненный, исцарапанный и окровавленный, он не встает отнюдь не от смертельных ран. Его тело все еще продолжает регенерировать, и все изъяны исчезают за считанные минуты, в то время как столпившиеся волки вокруг с трудом стоят на ногах.  Перед Даном, готовый в любой момент снова броситься в бой, стоит Намджун. Второй вожак так же изведен затянувшейся схваткой, пускай и раны на его теле чуть глубже и болезненнее. Позади двух альф стоит Сокджин, задыхается от темпа, но все равно не сдается. Они более часа изматывали Дана, меняя друг друга, чтобы сохранить силы. В нужный момент Сокджин всегда прикрывал Намджуна, чтобы тот мог перевести дух, не подставиться под клыки и когти. Дальше всех, опираясь на ствол сосны, сидит Хосок. Пришедший в последний момент, он принес радостную весть о том, что Юнги справился с левым боком поселения, взяв под контроль один из входов в деревню и часть домов, считая склад с запасами пищи. Хосок еще успел разузнать, что остальные отряды также выполнили свои задачи, пусть и понесли некоторые потери. Остался он рядом с Намджуном и Сокджином, чтобы не подпускать альф из центра поселения к Дану. Никто из его охотников не должен был вмешиваться в схватку вожаков.  Когда все края поселения пали, и лишь в центре осталась кучка его охотников, Дану пришлось пойти на попятную. Дураком он не был, а потому понимал, что даже выигранный бой с вожаком не изменит его судьбы. Он оказался окружен.  — Все наши охотники заняли деревню, — извещает вернувшийся Юнги.  — Похоже, что наш план сработал как нельзя лучше, — победно улыбается Намджун сквозь усталость и боль. — Мы рассчитывали, что ты, учуяв запах Сокджина, пустишь отряды волков за ним в погоню.  — Я не отдавал никаких приказов, — кривится Дан. — Я не настолько идиот, чтобы повестись на такую явную уловку. Похоже, вы подцепили на крючок моего придурошного братца. Убью падаль! — Вряд ли тебе выдастся возможность увидеться с ним еще раз, разве что на том свете,  — равнодушно сообщает Юнги. — Я видел труп Чонхена возле его дома. Чонгук отправился туда с самого начала нашего проникновения.  — А где сам Чонгук?  — Пока не нашли. Но раз он самостоятельно покинул место боя, значит, с ним все в порядке. Намджун кивает. Отчего-то за Чонгука он совершенно не переживает, полностью уверенный в его силах.  — Слышишь, сопляк? — обращается к нему Дан, сплевывая кровь. — А не хочешь нормально схлестнуться? Как подобает альфам? В конце концов, ты же тоже вожак. Так чего нападаете стадом? — Я пришел сюда не для того, чтобы самоутвердиться за счет победы над тобой, — косо поглядывает на волка Намджун. — Мы вместе пришли сюда, чтобы освободить деревню от твоего гнета.  — Вместе, ну да, точно. Я уже говорил тебе, что ты дерьмовый вожак, да? — нагло заглядывает в глаза Дан, желая спровоцировать. — Ничему не учишься, сосунок. У волков есть иерархия. Кто-то, кто смеет называть себя главным, находится на самой верхушке. Равные только в стаде у овец.  — Меня не волнует твое мировоззрение. Когда ты умрешь, твоя стая сама решит свою судьбу и выберет нового вожака. Твои идеи уйдут глубоко в землю вместе с охладевшим трупом.  — Снова пытаешься быть добродетелем, хочешь опять казаться правильным. Намджун, ты не устал притворяться умным? Силу ты даже изображать не можешь. Стоишь так отрешенно, на меня, своего заклятого врага, даже глаз не опускаешь. Словно ты не положил эти пять лет на то, чтобы одолеть меня. Словно я не был твоим кошмаром!  Намджун закатывает глаза, сложив руки на груди. Тайные желания и мысли каждого становятся явными в самые неподходящие для них моменты. — В первую очередь, ты был кошмаром для своей стаи, Дан. Ты был для нас проблемой, что однажды могла существенно ранить нас. И ты действительно ранил, когда коснулся святого — наших семей. И пока ты не превратился в настоящий кошмар, мы приняли решение покончить с тобой раз и навсегда. Заметь, я снова говорю мы. Потому что личных счетов с тобой у меня нет абсолютно. Я не старался соперничать с тобой как вожак или как мужчина. В первую очередь я был обеспокоен процветанием моей стаи и семьи.  — Нет личных счетов, значит? — фыркает Дан. — А как насчет того, что я убил твоего отца? Это я через Чонхена травил старика, пока он наконец не двинул кони. До меня донесли, что ты рыдал как щенок над его телом! И после такого вожака тебе хватило совести перенять этот титул? Хотя о чем я говорю, — смеется альфа. — Раз старик позволял себя травить столько лет, выходит, не таким уж и великим вожаком он был, как все любят говорить. Что-то внутри Намджуна ожидаемо ломается. Ровный ритм сердца сбивается, резко идет ввысь вместе с нарастающей яростью. Довольная физиономия перед ним ожидает, когда Намджун сорвется, когда набросится на него с кулаками. Дан словно жаждет кровавой смерти от его рук. Но почему? В чем смысл сего предсмертного желания?  Впиваясь ногтями в собственную руку, Намджун медленно вдыхает, возвращая разбушевавшееся сердце под контроль. — Потеря родителя не так страшна, как потеря единственного ребенка, — ненароком поглядывает на Сокджина, стоящего в стороне. — Эта утрата куда страшнее. Ты принес куда больше боли своим волкам. Разрушил семьи, лишив оборотней их самок и детей. Ты заставил испытать горе и моих волков. Но тот гнет, которому ты десятки лет подвергал жителей своей деревни… он не простителен.  — Ну давай, убей меня, пока поджилки не начали трястись. Если не убьешь прямо сейчас, я либо сбегу, либо покончу с жизнью сам. Я всегда остаюсь вершителем своей судьбы!  — Сомневаюсь, что пока ты стоишь на коленях, кто-то будет слушать твои пожелания, — позволяет себе шутку Намджун. — Убивать я тебя не стану. Даже на закате твоей жизни ты не дождешься нашего подчинения. Тебя будут судить те, кому ты принес больше всего бед. Ты не был моим врагом, Дан. Ты — враг своих же волков. Ты их мучитель и убийца. Так пускай они и вершат судьбу своего заклятого врага. А что касается меня… — Намджун присаживается на корточки перед покоренным вожаком, наклоняется, словно разговаривает с разъяренной, посаженной на цепь собакой, — то я не считаю тебя убийцей своего отца. И никто так не считает. Никто не знает о том, что ты приложил к этому делу руку. А знаешь, что мой отец говорил о тебе? Ничего. В моем доме за все годы, что вы делили лес, ни разу не прозвучало твое имя. Для твоего соперника ты всегда был пустым местом, Дан.  Намджун замечает, как вспыхивает неистовая, бешеная искра, что впоследствии разрушит оборотня изнутри. То, к чему он так стремился, то на что жизнь положил, так и осталось чересчур далеким. Вся сила, вся власть были лживыми. Истинная мощь, коей обладал его отец и самый первый вожак, по бревнышкам и камешкам выстраивается на протяжении декад и поколений. В ней нет места насилию, лжи и страху, ведь чтобы несокрушимость была общепризнанной, она должна быть честной и прозрачной. Авторитет не может быть подкреплен одной только силой тела, иначе бы он испарялся с молодостью, а по-настоящему великие люди не воспевались в памяти потомков. Намджун все еще сам ищет ключ, что хотя бы откроет ему проход к пути великого человека. И он, если быть искренним, все еще не имеет ни малейшего понятия, какой дорогой к уважению шел его отец. Он рассказать не успел. А пожалуй, имей он возможность, все равно так и не поведал бы тайного.  Наверное, нет как таковой правильной дороги к величию. У каждого она своя, потому что каждое время ждет своего человека. Намджун все еще не уверен, является ли человек избранным с рождения или становится им в процессе работы над собой. Но то, что осознать, открыть свой путь в непростое время, есть главное в становлении правильным человеком, он уверен. За эти месяцы Намджун успел совершить много ошибок, и у него все еще не хватает опыта, чтобы, промотав в голове время, сказать, как следовало бы поступать. В такие моменты он глубоко в душе вопрошает свою память об отце. Но сегодня не стоит. В конце концов, это борьба не его отца, а Намджуна. Старик ответы на свои вопросы в жизни явно успел найти.  Может быть, это время ждет такого человека, как Чонгук. Искреннего, всем сердцем отданного тому, что дороже всего ему в жизни — такого вожака стая бы запомнила на долгие века. Он бы сумел донести ценность семьи и любви до каждого волка, взрастил бы в них мягкость и теплоту, что своевременно оборачивалась яростью против тех, кто ласку не понимает.  Его отец был строителем. С ним стая расширилась, стала вдвое больше и крепче. Следующий вожак должен быть семьянином. Он должен привести в новые дома пары, помочь им найти друг друга и создать наследие их деревни. Намджун пытается быть следующим вожаком.  — Юнги, собери всех на центральной поляне деревни. Сокджин, иди с ним, помоги позвать своих собратьев. — Намджун, ты уверен? Может, стоит покончить с этим как можно скорее? — поглядывает он на Дана. — Он больше не представляет опасности, Сокджин. Даже если вздумает бежать, то просто отсрочит свою смерть. На этих словах Дан недовольно морщится. Его, униженного и побежденного, подхватив под руки, ведут двое мужчин к центру деревни. Из домов, из окон и углов высовывают носы омеги и молодняк, топчутся в отдалении альфы, что сдались волкам Намджуна без боя. Все эти люди не хотели воевать и не были готовы умирать за Дана. Многих, воспитанных не сдаваться без боя, сумели переубедить Юнги, Хосок и остальные отряды во время продвижения к центру. Они не нападали первыми, просили разойтись с миром и клялись, что пришли сюда не ради кровопролития. Те, кто подчинялись Дану исключительно из страха, стыдливо притупляли глаза и отходили, поступая не по совести, а по зову сердца. Многие сбегали, прятались по кустам и погребам, будто и не встречались с волками Намджуна вовсе — в случае их проигрыша, Дан бы сорвал шкуру с тех, кто слепо пропустил врагов в поселение. Это означало предательство. Предавать было страшно, несмотря на теплящуюся в груди надежду. Ведь этот маленький огонек, что согревает в моменте, мог стоить жизни. Сейчас, все еще несмело и отчасти неверяще наблюдая за происходящим, волки испытывали облегчение. Часть их разума до последнего не осознавала, что происходящее не сон, а та часть, что приняла и поверила, попросту молчала. В головах волков образовалась полнейшая пустота. Это читалось по их потерянным взглядам. Долгие годы придавленные к земле, сегодня они впервые подняли головы и слеповато щурились от лучей смотрящего на них солнца.  Были и те, кто не смирились, кто не отреклись от Дана. Их не преследовали. Намджуну донесли, что сторонников бывшего вожака осталось не более десятка, и сейчас они также таились по темным канавам. Возможно, частью из них все еще управляет страх. Намджун позволит им, когда все закончится, смешаться с толпой и начать новую жизнь. Большая часть приспешников Дана, подбираясь поближе к вожаку, лишь пытались выжить и защитить свою семью. Их нельзя в этом винить. Настоящие злодеи были убиты на подступах к стае.  — Жители деревни! — громко возглашает Намджун. — Я обращаюсь к тем, кому в эти годы было страшно, холодно и голодно. Мы, заявившиеся в вашу стаю без приглашения, пришли не чтобы убивать и мстить вам. Мы помним о совершенных вами преступлениях против наших семей. Но сегодня, вместо того чтобы забирать око за око, мы хотим помочь вам. Мы пришли, чтобы помочь вам спасти вашу стаю! Настоящими мучениками и страдальцами были не мы, не наши невинные дети и старики, а вы! Мы скорбим, мы злимся, но мы переступаем через эту боль и делаем шаг навстречу вам, чтобы избавиться от настоящего врага. Все беды, все преступления лежат только на одном волке, на вашем вожаке! Мы хотим мира, сытости и тепла всем жителям леса и считаем, что деревьев, ручьев и болот хватит обеим стаям! Так начните же новую главу вашей стаи! Судите своего главного врага, отравляющего ваши жизни, здесь и сейчас по всей строгости! — Вы что… — неуверенно раздается голос из толпы, а его обладатель даже боится выйти вперед, — не станете убивать Дана? — Как я уже сказал, мы пришли сюда не за кровью и не за местью. Мы пришли, чтобы освободить вас. У меня нет права судить вашего вожака. И я не хочу, чтобы мой поступок в конце концов стал поводом для новой войны.  — А если мы попросим вас убить его?  — Мы не станем брать на себя такую ответственность, — качает головой Юнги. — Это дело вашей стаи, и оно должно решиться внутри нее.  — Но что нам делать, когда вы уйдете? Вдруг, мы останемся одни, и Дан снова… — неизвестный голос даже не решается закончить фразу.  — И как нам убить его, если он сильнее любого в деревне? Он ведь стал вожаком именно поэтому… Он убьет каждого, кто попытается бросить ему вызов! Стая мнется, держится на расстоянии. Боится даже поставленного на колени вожака. Сокджин, долго копящий в себе раздражение, больше не может себя сдерживать и взрывается.  — Вы продолжаете трястись и поджимать хвосты перед тем, кто все эти годы втаптывал вас в грязь? Вы все еще скулите и не испытываете ни капли смелости, ни капли ненависти к чудовищу, что разрушал вас и ваши семьи? Источник ваших, нет, наших бед здесь, а вместо того чтобы сделать с ним все, что он сотворил с нами, вы продолжаете ему подчиняться? В вас что, совершенно нет отваги и желания жить полноценной жизнью?! Сокджин со всепоглощающей яростью подходит вплотную к Дану и с размахом бьет его ногой по лицу. Не разрывая зрительного контакта, Сокджин бьет альфу еще раз, но уже в живот, наблюдая, как тот корчится и давится воздухом в легких.  — Вы готовы и дальше гнить среди этой грязи, холода и голода? Вы хотите и дальше жаться по углам и опускать глаза, шепотом читая молитвы, чтобы вас не заметили, чтобы вас пропустили? Да у вас же отобрали все, что можно, и оставили один страх! И вы с ним успели смириться? Вы считаете это справедливым? Я люблю нашу стаю! Я люблю это поселение! И я, также как и вы, испытывал страх и выживал всю свою сознательную жизнь! Но чтобы что-то изменить, чтобы появился шанс на завтрашний день, мне пришлось вылезти из ямы, к которой меня приговорил Дан! Мы все сломаны, — выдыхает Сокджин. — Мы все покалечены. Наши морщины на лицах с нами уже навсегда. Наши разбитые сердца уже не залечить. Нашим родителям не вернуть здоровья, а волчатам детства. И научиться видеть друг в друге друзей и помощников тоже будет сложно поначалу. Нам нужно время, чтобы вспомнить, каково это, быть стаей. Но эти шаги над собой… эти подвиги… — Сокджин вздыхает, а его глаза мокреют, — поверьте, то, каким может быть наше будущее… оно того стоит. За те дни, что я провел в стае наших соседей, я успел узнать, каково это — быть в стае. Мы тоже этого достойны! Мы тоже заслужили жизнь, как у всех, где семьи образуются по любви, а волчата растут рядом с родителями! И все это отнял у нас он! — тычет пальцам на Дана омега. — Так будьте смелыми признать настоящего злодея и свершить правосудие! Будьте смелыми и вылезьте из ямы, в которую загнал вас Дан!  Сокджину от волнения не хватает воздуха. Легкие его сперты, и он дышит загнано, заглядывая во все еще колеблющиеся, подавленные взгляды. С каждой секундой сердце его наполняется отчаянием, а вера угасает. Пока из толпы не высовывается голова. Чумазый мальчишка лет десяти, судя по комплекции альфа, но регулярно недоедающий. Колеблясь какое-то время в окружении взрослых, он резко замахивается и кидает прямо в голову Дану поднятый с земли грязный камень.  — Из-за него у меня отобрали папу! — возмущенно кричит волчонок. — Я хочу жить с папой! И этот крик детской души вызывает всеобщий взрыв толпы.  — Из-за него я потерял свою самку! — рычит мужчина с глубокими синяками под глазами. — Она умерла из-за голода в прошлую зиму! — Из-за него погибли мои родители! Они заболели, а Дан запрещал лечить стариков! — Я лишился сына! — Мне не дали выбрать альфу по любви! Из разных сторон доносятся возгласы, полные накопившегося страдания, полные лопнувшего давным-давно терпения и горя, с которым их заставили смириться. В Дана летят камни, комки грязи, снега и льда, пока в один момент особенно разъяренный мужчина не выбегает из толпы и не набрасывается на Дана с кулаками и пинками. Оборотни, обомлевшие от смелости собрата, застывают, в полнейшей тишине наблюдают, как с дикими воплями их бывшего вожака избивают по голове, лицу и животу.   И что-то в волках ломается окончательно. Последний барьер сметается навсегда. Возможно, они и сами не замечают, как срываются с мест, как несутся сломя голову, ведомые лишь льющейся через край ненавистью и враждебностью.  Под давлением набросившейся толпы смерть Дана наступает быстро и тихо. Из-за собственных криков никто из избивающих и топчущих его не слышат стонов и мольб. А может, Дан действительно принимает смерть, не проронив ни слова. В любом случае, быть затоптанным и забитым своими же людьми насмерть — кончина далеко не завидная. Об этом унизительном моменте в летописях их стаи забудут столь же быстро, сколь стая Намджуна сейчас потеряла интерес к творящемуся ужасу.  О смерти Дана долго говорить не имеет смысла. Постоянно вспоминают и пересказывают друг другу лишь великие кончины, настоящие утраты и торжественные смерти, что присущи героям или, на крайний случай, мученикам. Дан не был ни героем, ни страдальцем. А годы его правления впоследствии будут описываться как черное пятно на их истории. Одним словом, клякса, не удостоенная даже имени. — Сокджин, подожди! — Намджун слишком неожиданно хватает дернувшегося в сторону домов омегу. — Намджун, я ждал слишком долго. Мне нужно увидеть его… Я должен убедиться, что они ничего не сделали моему малышу… — Я понимаю, понимаю, — впопыхах соглашается Намджун. — Но, есть вероятность, что позднее у нас не будет возможности увидеться. А мне нужно задать вопрос. Сокджин послушно останавливается, поворачивается к альфе лицом в ожидании. — Скажи мне, где ты планируешь жить дальше? То есть, нет, я выразился не совсем корректно. Не хочешь ли ты остаться жить в моей стае? — Остаться? Но здесь у меня есть дом, и я… я ведь буду не один.  — Я знаю. Я учел и это, перед тем как начать разговор. В деревне сейчас много пустых домов. Ты также можешь остановиться в моем доме. Он достаточно большой, чтобы приютить двух новых жильцов. То есть, — вожак глупо улыбается, — полтора жильца. А по весне мы поможем построить вам новый дом. Такой, чтобы полностью подходил вам. Обустроим по твоим предпочтениям! — Но это ведь принесет так много хлопот, — оправдания совершенно неуверенные, словно Сокджин выдумывает их на ходу из вежливости. — Да и к тому же мне в стае нужно выполнять какую-то работу, а у меня малыш… Без альфы я первое время буду как без рук… — Ты можешь работать вместе со мной. А я буду помогать тебе с ребенком. То есть, я имею в виду, — Намджун шипит сквозь зубы и бьет себя по лбу. — Я хотел сказать, что твоя сообразительность и опыт могут помочь в управлении стаей. Без тебя мне будет сложно найти подход к волкам из твоей стаи. И, может быть, мои волки тоже иногда будут нуждаться в твоем… жестком словце. Но, конечно же, я также буду помогать тебе смотреть за ребенком, когда ты будешь занят. И… и вообще… — прокашливается альфа, и что-то в его взгляде меняется, — я думаю, что твое место в моей стае.  Очевидное «рядом со мной» так и не произносится вслух.  — А что будет с моей… стаей? — губы с трудом шевелятся, словно они онемели или покрылись коркой льда.  — Они выберут… нового вожака, — с губами Намджуна творится та же чертовщина, и он ручается, что слова тяжело вылетают из его рта не из-за мороза, а обжигающей красоты омеги перед ним. — Может быть, они захотят, чтобы право правления стаей… снова перешло по наследству. Тогда… единственным наследником должности вожака остается Чонгук. Но, боюсь, он не примет на себя это обязательство.  Оба оборачиваются на присевшего на корточки под ободранной елью Чонгука. Глаза альфы прикрыты, а руки крепко сжимают пушистый сверток одеяла. В нем, если приглядеться, можно заметить темную макушку отросших волос Тэхена. Утомленные долгой борьбой за жизни друг друга, они пребывают в слабой дреме, не обращают ни капли внимания на происходящее вокруг. Спрятавшись от посторонних взглядов и шума, Чонгук и Тэхен всецело отданы друг другу. Чонгук все еще находится в пограничном состоянии между волком и человеком. Таким его нашел Юнги и привел в центр к остальным. По пути сюда альфа, судя по всему, успел убить нескольких волков, защищая Тэхена. Состояние влюбленных далеко не радужное: это заметно по бледному оттенку и слабости Тэхена, а также по не сумевшему полноценно обратиться Чонгуку. Намджун слышал, что оборотень может впадать в подобную форму либо на грани жизни и смерти, либо под давлением чрезмерного напряжения и волнения.  В любом случае, жизни этих двоих ничего не угрожает. Юнги уже собирает отряд раненых и тех, кому необходима помощь, чтобы направить в их стаю, к Чимину и остальным самкам.  Все с ними будет хорошо. — У меня есть идея, — внезапно сообщает Сокджин, и глаза его таинственно сверкают. — О том, кто может стать новым вожаком вместо Чонгука. Думаю, потерявшая голову стая с удовольствием признает в своем доблестном освободителе нового вожака. Давайте все наконец станем одной семьей и объединим лес.