если вселенная бесконечна действительно

юное тело горячее и податливое, поэтому, опережая все действия, подается вперед в ожидании большего, уже готовясь забить на все правила и рвануть вниз с хрупкого края в вязкую, липкую похоть. и когда на лбу появляется испарина, как бы подтверждая невозможность использования этих слабых созданий в качестве сосуда для страсти, когда руки плавно спускаются ниже, заставляя резко вдыхать остатки не оскверненного пошлостью воздуха, когда истома поднимается вместе с кипящей кровью по венам и встает комом в горле, раздается первый стон. звук глухой и с хриплотцой, он стынет в душной комнате и когда оба осознают, что сейчас внезапно вырвалось из уст, пара глаз лукаво щурятся, интересом рассматривая нарушителя тишины и запечатляя каждую линию лица, каждую крохотную капельку пота, слезинки, потихоньку собирающиеся на ресницах, изгибы тела и невольно дорисовывая в воображении грязные картины: они лишь сильнее душат возбуждением. в какой-то момент разум вообще выключается: как раз тогда, когда все желание начинает жечь кожу и забываться приходится в друг друге, борясь с желанием утопить себя в упоении. именно тогда сладострастие становится обоюдным и разрывает тела — хочется больше, сильнее, горячее. кожа скользкая и в сиянии кажется, что два светила соприкоснулись и до неизвестного и такого пугающего конца остались считанные секунды. тишина уже не такая уж и тихая и беззвучная: к рваным вздохам и томному бреду добавляется вереница стонов, они, кстати, уже звонкие и уверенные: лопнула тонкая граница приличия, добавляются такие постыдно-мокрые звуки, от которых мурашки и холодок по спине. а если совсем вслушаться, то оглушает даже скрежет ногтей по нежной коже, на которой еще какое-то время будут багроветь легкие зудящие царапины, шорох пальцев, которые морозным касанием по голым ребрам и открытой спине спускаются до тех мест, прикосновения к которым заставляют нервно сглотнуть и безуспешно попытаться тихо выдохнуть: понимает, что не получится: вылетает еще один скомканный и резкий стон. с трудом преодолевает мрачную завесу пошлости, пытается понять, как бы сделать приятнее: язык касается каждой чувствительной зоны, дотрагивается до каждого нервного окончания и неумело обхаживает и лелеет влажное, пылающее тело, когда пальцы впиваются в кожу головы и невольно сильнее давят, цепляясь за волосы. затуманенные сладкой, приторной истомой взгляды пересекаются лишь когда чувствуется, что близится разрядка и в горле пересыхает. смешно называть это разрядкой, потому что им кажется, что сердце не выдержит и вот-вот разорвется, а тело вспыхнет и за мгновение превратится в пепел. смотреть на что-то уже нет сил, глаза то прикрываются занавесом ресниц, то закатываются: свет бьет слишком сильно и все кажется болезненно-слепящим. осознание, что вот-вот все исчезнет и превратится в труху, может, и пугало бы, не будь таким приятным и тягучим это удовольствие, эта вязкая, липкая похоть, и в преддверии этого неминуемого конца, губы нагло соприкасаются и следует хозяйский укус, «по-свойски». знамением финала становится последний уже совсем хриплый, но по-прежнему громкий и тягучая капля слюны, смешанной с кровью, которая медленно катится вниз. в экстазе хочется захлебнуться, но захлебываются и тонут друг в друге, пытаются сохранить крупицы всего наслаждения, чтобы однажды снова ринуть вниз с обрыва и снова в этом утонуть.