если вселенная бесконечна действительно

эпиграф: я Вас любил. любовь еще, (возможно, что просто боль) сверлит мои мозги. все разлетелись к черту, на куски. я застрелиться пробовал, но сложно у нас с оружием. и далее, виски: в который вдарить? портила не дрожь, но задумчивость. черт! все не по-людски! я Вас любил безмолвно, безнадежно, как дай Вам бог другими — но не даст! он, будучи на многое горазд, не сотворит — по пармениду — дважды сей жар в груди, ширококостный хруст. чтоб пломбы в пасти плавились от жажды коснуться — «бюст» зачеркиваю — уст! (и. бродский) август выдался очень жарким. наученная горьким опытом прошлого лета, она собиралась переждать это пекло в старом добром kfc: опять выкатываться из душного автобуса не хотелось, а в кафе всегда прохладно, кондей работает, да и вообще, она давно уже хотела посидеть где-нибудь, очень уж утомляли её эти долгие прогулки в знойные дни. еще на входе становится ясно, что людей совсем немного — школьники в каникулы предпочитают гулять шумными компаниями по обновленной набережной, а взрослые нечасто посещают такие ресторанчики. любимый столик, как всегда, свободен. он маленький и неприметный, стоит в самом дальнем углу. зато находится ближе всего к окну, и всегда можно наблюдать за всем, что происходит снаружи. особенно это увлекало зимой: сияла подсветка и новогодние огоньки и валивший большими комками-хлопьями снег завораживал еще сильнее. сейчас же если кто-то и смотрел подолгу в окно, то наверняка только потому, что бесцеремонное солнце яростно целилось прямо в глаза и рассмотреть что-то было практически невозможно. для неё было привычным потерять счет времени за всякой ерундой, проходя тесты и листая непонятные видео. и она бы сидела в этом злополучном kfc до умопомрачения, если бы еда не закончилась, а за окном было бы по-прежнему ярко. но заметив, что и без того пустое пространство стало совсем безлюдным и тусклым, глянула на время: «да ебучий случай, опять до вечера проторчала здесь. сейчас опять поеду домой в забитом автобусе. ну конечно, когда мозгов нет, тяжело приходится по жизни!» — было очень досадно, что так глупо было потрачено несколько часов. смеркалось. воздух стал чище и легче, было очень свежо. вечерняя прохлада всегда успокаивала: хоть на немного притуплялась вечно ноющая противная тревога, и можно было ни о чем не думать, хоть иногда слетали эти тяжелые кандалы, сковывающие девушку по рукам и ногам. раздался глухой, далекий раскат грома: знамение грядущей свободы. тогда девушка просто шла по привычной улице, не обращая внимания на гудящую толпу вечно спешащих прохожих: они странные, хотят скорее зайти в дом, чтобы пропустить все веселье. вдруг промелькнул очень знакомый силуэт: она понимает, что это очередные глюки, но все равно обеспокоенно оглядывается — фантом прошлого не исчезает, а уверенно проскальзывает мимо. «блять, да быть не может? аххаха, я с ума схожу, дожили блять» — смотрит еще раз, промаргивается, но все равно знакомый образ преследует и никак не хочет раствориться в вечных играх воображения. и тогда она срывается на бег, не успев осознать, что тут творится, следуя за темноволосой фигурой. не понятно, что происходит вокруг; то ли из-за роя мыслей, то ли из-за бешеной скорости город и родные пейзажи становятся дикой, сумбурной кашей. этот мираж в виде случайной встречи со старой знакомой в толпе как шоры у лошади: вокруг нет вообще ничего, кроме медленно уплывающего призрака прошлого, не догнать которого было бы преступлением, даже если это и вовсе не тот человек, о ком она сейчас думает. догоняет только на подходе к пляжу, избив все ноги в кровь о везде валяющиеся камни и изорвав края свободных штанов-балахонов о ненавистный репейник. она знает, что завтра черта с два натянет на себя привычные кеды из-за сотни ссадин и опухших синяков, останавливается и виновато смотрит в песок, согнувшись в попытках восстановить дыхание и угомонить убитое сигаретным дымом и горькой влюбленностью сердце. волосы мокрые и от пота липнут к разгоряченному лбу, но поправить их сил нет абсолютно, сейчас лишь бы не умереть в такой ответственный момент — о внешнем виде и опрятности речи никакой быть не может. калейдоскоп цветных пятен и предобморочных звездочек прекращается, аккуратно ступает в теплую воду, зарываясь пальцами в прибрежный ил. одна штанина уже бессовестно промокла по щиколотку, отчего появляется неприятное ощущение холодного слоя на коже, но быстро привыкает, и эта прохлада даже немного облегчает боль в израненных ногах. волга тихо плещется, смывая волнами грязь и кровь. не морской прибой, конечно, но этот шум все равно успокаивает её, и разум немного проясняется. тогда снова всматривается и наконец понимает: не померещилось. это и правда то смуглое лицо, не раз являющееся во снах, омут терпких древесно-карих глаз. хочется себя ущипнуть или укусить, когда осознает, что сейчас на неё смотрит её первая любовь. смотрит и улыбается, улыбается привычной скромно-сдержанной улыбкой: и это как хлыстом по спине. солнца не видно, лишь багровое зарево освещает небо, затягивающееся тучами. и эта фигура стоит, как мечта, как падшая звезда в закатном сиянии смеркающегося полотна — картины живописнее и не придумаешь. «почему-то мне кажется, что это конец» — боится. да и как не бояться, если знаешь, что видения не вечны и исчезают тогда, когда уже привыкаешь к ним, когда срастаешься с ними? трусливый зайка борется со страхом и с любопытством подступает к своей грезе: она двигается медленно, тихо: нельзя спугнуть прозрачную тень — вестника горечи. дно каменистое и идти больно, неимоверно больно, но не чувствует. она вообще ничего уже не чувствует и ничего не понимает: лишь следует неисповедимому пути за крохотным огоньком, который зовет, просит, требует подойти к старой подруге. зрительный контакт не разрывается: тусклая асфальтовая бездна смотрит в смятении на умиротвореннее любимое лицо — там ничего, кроме свободной, светлой улыбки. — я думала, мне показалось. как так вышло? — слова приходится выплевывать, сами они застревают в горле неприятной, раздирающей плоть крошкой. и только сейчас она задумывается, что и правда, это ведь безумие — случайно увидеться здесь, там, где этого человека быть не должно и не может. это сколько рассыпанных плеяд звезд должны были собраться в единое созвездие? — а? ха-ха, ну здравствуй! ты будто и не рада этой встрече? не ожидала? — её собеседница будто и не понимает всей абсурдности. будто бы каждый день виделись и вдруг в один день решили перекинуться пару слов. — я не просто не ожидала, я крайне озадачена, я в легком шоке, в полном ахуе, я бы сказала — снова закашливается в приступе нервозности. совсем тусклый океан в глазах пугается такой напористости и легкости: все это и правда больше похоже на пьяный бред. дышать становится тяжело от нахлынувшей паники, но она все равно берет себя в руки и настраивается на предстоящую беседу: кто знает, быть может, это вообще их последняя встреча? — я, по правде сказать, здесь по чистой случайности. скажем, небольшой тур по городам россии, — темноволосая по-доброму хихикнула, а у неё все внутри переворачивается. «да там, ебать, не то что созвездие сорвалось, там должна была галактика из черной дыры родиться и потом взорваться, чтобы такие совпадения были возможны» — непонятно, негодование это или отсутствие уверенности в реальности происходящего. — уж темнеет. ты не хочешь, быть может, зайти ко мне? — времени на раздумья нет совсем. если она не предпримет что-то сейчас, то другого шанса не будет точно. — прости, но я не могу. мне скоро возвращаться, да и личных причин немало — улыбка теплая, но предвещает горечь разлуки. свежий речной ветер дует в лицо, карие волосы мягко развеваются и острый взгляд жжет свежие раны. тучи все сильнее сгущаются, и от уходящего солнца почти не осталось ничего, лишь изредка мелькают алые проблески. — возможно… могу ли я тебя проводить? — еще не все потеряно, и она пытается выкарабкаться изо всех сил, заполняя кислородом все легкие, в надежде сохранить его еще немного, цепляясь за несуществующие спасительные веревки. — уже слишком поздно. в такое время опасно идти куда-то. я доберусь сама, не беспокойся. минутное молчание. смотрит в упор, умоляя сжалиться, пощадить в последний раз, но невербальный ответ четкий и ясный. — тогда… тогда могу ли я обнять тебя на прощание? — получает мягкий кивок и падает в чужие руки. она не плачет и не кричит. уже поздно переживать о чем-то: слишком много воды утекло. руки любимой холодные и нежные, они тихо гладят подрагивающую спину. она мысленно просит прощения и прощается, и знает, что давно уж прощена. объятия крепкие и в них становится чуточку легче, но осознание, что ничто не вечно ломает ребра и медленным ядом течет по венам и артериям, отравляя сердца и постепенно лишая всех жизненно важных органов. глубоко вдыхает и чувствует легкий, приятный запах родного тела: лесная свежесть, почти выветрившийся парфюм и шампунь. это все, что она запомнит и все, что останется с ней. убаюкивающие прикосновения прекращаются и следует легкий, невесомый поцелуй в макушку. она знает: время пришло. — нам пора прощаться, — золотистое сияние двух светил нежно греет. надежда угасает вместе с чахлыми аквамаринами. — что ж.. увы. — спасибо тебе, моя милая. я тебя никогда не забуду. она снова смотри в темные глаза и вспоминается старая песня, которую ей пела лена на ночь. — я тебя никогда не увижу? *** провожает взглядом удаляющуюся фигуру. внезапно, но очень кстати капнула одинокая холодная капля на оголенное плечо — она тотчас поднимает голову вверх и смотрит на хмурое небо: хочет удержать хрупкие соленые слезинки. тучи вторят ей: начинается августовская гроза. это конец.