Когда отправились за принцессой, а нашли ещё и любовь

Крепкий самогон тëк уже вместо крови по телу молодого альфы. Перед глазами всё плыло, а звуки доносились будто сквозь толщу воды, но он упорно шёл к своей цели — спальне, что выделила им бабуля. Она и сообщила, что Князь уже давно вернулся и, скорее всего, видит десятый сон. А Горшку тоже хотелось спать, но сначала нужно было преодолеть расстояние до опочивальни. Заветная дверь вселила слабый лучик надежды, что осталось совсем немного и он окажется на чём-то мягче холодной земли или старого деревянного пола. Правда, открыть получилось не с первого раза, зато он дошёл. Вот только не смог пройти дальше порога, застыл в изумлении. Луна озаряла спальню своим мягким тусклым светом, но всё равно можно было разглядеть силуэты разных вещей. Правда, Горшка интересовала кровать, на которой возлежал ангел. Кристально-белая сорочка, что ласково облегала стройное тело молодого человека, едва прикрывала аппетитные ягодицы, обнажая длинные стройные ноги, а вот лицо ангела было закрыто локтем, но даже так не было никаких сомнений, что это Князь. Такой хрупкий, словно соткан из самого света. Коснёшься — и он рассеется, будто дымка поутру. Горшок сглотнул. Видимо, он допился до того, что ему даже лучший друг кажется самым желанным в мире омегой. А это глупости! Князь — бета! Он пахнет как бета, работает как бета, пьёт как бета, говорит как бета, а выглядит как чёртова омега, которую хочется испещрить собственническими метками. Горшок столько раз себя одёргивал, чтобы не пересечь черту дружбы — а хотелось, честно говоря. Особенно когда не его руки обнимали его друга. Помотав головой, пытаясь прогнать прекрасное видение, Горшок сделал шаг, решая прилечь рядом, но, дойдя до кровати, вновь замер. Пахло маняще и знакомо. Так пахла та омега, в которую он влюбился даже не видя. Влюбился из-за аромата, тормошил друга, чтобы познакомиться, а это, оказывается… Сам Князь. Как глупо получилось. Просить познакомить с прекрасной омегой у самого обладателя этого умопомрачительного аромата было крайне нелепо. Хотя Горшок и не знал. Горшок осторожно, как только мог в таком-то состоянии, опустился к Князю на кровать. Тот что-то промычал и, не просыпаясь, свернулся клубком, обнажая бледные, не тронутые солнцем, бёдра. Они привлекают внимание, и Горшок, словно заворожённый, касается нежной прохладной кожи кончиками пальцев. Князь не реагирует, и, осмелев, альфа гладит его бёдра уже раскрытой ладонью. Бархат кожи дурманит, а отсутствие реакции со стороны омеги подталкивает действовать более грубо, нагло. Аромат немеченого омеги заполняет лёгкие, дразнит своей лёгкостью и сладостью и пробуждает первобытный инстинкт сделать омегу своим, полностью своим. Без остатка. Горшок склоняется, неожиданно ласково целуя спящего в обнажённое плечо. Вновь никакой реакции. Горшок поднимается выше, присасываясь к шее и ощущая, как запах омеги оседает на языке. Князь мычит, пытаясь уйти от прикосновения, но Горшок крепко фиксирует его в одном положении, пуская в ход зубы. — Горшок, — сонно протягивает Князь, пытаясь отмахнуться, но ладонь перехватывают, дёргают в сторону руку, переворачивая на спину, и омега просыпается окончательно. — Какого? Князь растерянно пытается отодвинуться, не осознавая, что происходит, но каким-то шестым чувством понимает. Однако Горшок не даёт даже немного сдвинуться, рывком сокращает расстояние, жадно впиваясь в тонкие губы. Полусонный Князь даже не успевает толком сообразить, как оказывается вжат горячим телом Горшка в постель, а руки альфы бесстыдно блуждают по его телу, гладя бока и наконец грубо сминая ягодицы, вызывая глухой стон омеги. Оторвавшись от губ, альфа переключается на шею, принимаясь вылизывать и покусывать тонкую кожу; ладонями же он забирается под лёгкую ночную рубашку, оглаживая тёплую нежную кожу. — Гадство, — обречённо выдыхает Князь, откидывая голову назад и открывая удовлетворённо заурчавшему Горшку полностью шею. Омега запутывает пальцы в непослушные мягкие волосы и морщится, когда чужие зубы впиваются в его шею. Первым желанием было оттащить от себя альфу и отчитать его за столь грубое нападение, но было бы ложью сказать, что Князь не ждал подобного. Он ещё в момент, когда старушка выудила бутыль самогона, понял, что ни к чему хорошему это не приведёт. — Завтра будем разбираться, — решает Князь, всё-таки отлепляя от себя Горшка, и требовательно впивается в его губы, нагло скользнув свободной рукой под криво застёгнутую рубаху, что была не по размеру большой для альфы. Вообще, омеги должны вести себя прилично даже в постели. Покорно лежать на спине, постанывая от удовольствия, и лишь изредка позволять себе прикосновения, гладя ласково по плечам. Ну или вообще по классике встать в коленно-локтевую позу и позволить себя грубо сношать без возможности облегчить себе болезненный стояк. Князь даже не собирался уступать и вести себя, как робкая омежка. Он жадно шарил руками по подтянутому телу альфы, неистово терзая его сухие губы. Горшок позволял себя лапать, поспешно избавляясь от ненужной одежды, и медленно сходил с ума от феромонов, что накрыли его с головой словно лавина. Пахнуть Князь стал сильнее, ярче, желаннее, а после сегодняшней ночи к его лёгкому аромату примешается запах альфы, что не сойдёт долгое время. Горшок не позволит теперь. Князь разрывает поцелуй, жадно глотая воздух, и смотрит из-под полуопущенных век за таким же тяжело дышащим Горшком, что явно подрагивает от нетерпения. Заметно, что он хотел бы сейчас же развернуть омегу к себе спиной, ткнуть его носом в простыню и резко вставить, ощущая, как бархатные стеночки пульсируют вокруг его члена, как жалобно будет скулить под ним Князь, как он сорвётся на умоляющие стоны, чтобы коснуться своего члена, ведь тот будет болезненно ныть без внимания. Всё это Князь успевает прочитать в почти чёрных от возбуждения глазах Горшка перед тем, как потянуться за очередным поцелуем. Альфа встречает его на полпути, страстно сминая губы, ведь успел разглядеть в чистых голубых глазах положительный ответ. Князь согласен на всё, давая альфе полную свободу вытворять с телом всё что угодно. И эта власть опьяняла сильнее, нежели бабкин самогон. Поэтому Горшок поддаётся, погружаясь ещё глубже в вихрь страсти, и подтягивает омегу ближе, разводит его ноги в стороны и кладёт мозолистую ладонь на чужой пах. Князь же сдавлено стонет, подбрасывая бёдра навстречу руке, прося большего. — Насухую неудобно, — хрипит Горшок, поднося пальцы ко рту омеги, и тот покорно обхватывает фаланги, заглатывая пальцы целиком, и сладко стонет, ёрзая на постели. — Мало, — мотает головой Горшок и почти полностью вытаскивает пальцы, чтобы вновь скользнуть во влажный плен рта, проехаться по чувствительному языку, что принимается очерчивать пальцы, обильнее смачивая их. — Сойдёт, — бросает отрывисто Горшок, вынимая пальцы, и тут же обхватывает член омеги, начиная быстро надрачивать. Собственный член отзывается болью, требуя разрядки, но альфа сосредоточен на том, чтобы едва слышные постанывания стали громче, а запах — сильнее. Хотя они уже перешли к более активным прелюдиям, Князь всё равно заметно старается сдержаться, глушит свои стоны. — Упрямец, — смеётся Горшок, толкая Князя в грудь и вынуждая лечь на спину. — Но мы это исправим. Рукой альфа скользит ниже, огибая мошонку, и ввинчивает сразу два пальца в анус омеги. Тот лишь немного морщится из-за дискомфорта, но боли своевременной не ощущает. Организм омеги этим и хорош — им не нужно много времени на всякого рода подготовку. Почти сразу можно вставлять, что Горшок и делает, когда, удостоверившись, что больно не будет, одним движением входит сразу наполовину и замирает, когда чужие пальцы больно впиваются в плечи. Омеге всё-таки нужно время, чтобы привыкнуть, что в него засунули нечто большее, чем пальцы. — Двигайся, — командует Князь спустя минуту, и голос его, непривычно низкий и требовательный, кажется чужим, но не отталкивающим. Наоборот, хочется услышать ещё раз звучание, но лучше — когда он сломается, переходя на мольбы. Горшок входит полностью, прислушиваясь к просьбе, если таковую можно назвать, и склоняется к омеге, втягивая его в неожиданно нежный и чувственный поцелуй, в отличие от движений, что нарастают с каждым толчком. Видимо, альфа хочет достать до горла такими темпами. — Неудобно, — спустя минуты монотонных толчков, за которые он успел увидеть всю гамму эмоций Князя, заключает Горшок. Он выходит под недовольный стон омеги, дёргает его за лодыжку, вынуждая перевернуться на живот, и, приподняв за таз, глубоко входит. Омегу аж прошивает от того, что член альфы с первого раза проехался по простате, и он несдержанно стонет, вытягивая руки вперёд и пытаясь за что-то зацепиться. — Так даже лучше, — хрипит Горшок, накрывая ладонь Князя своей, прижимается грудью к потной спине и начинает вбиваться под правильным углом, каждый раз попадая по простате, вынуждая омегу выгибаться и громко, бесстыдно стонать. Ощущения просто волшебные и удивительно правильные, словно Князь всегда должен находиться кверху задом, а Горшок — втрахивать его в постель. Хотя у омег с альфами так и происходит. Только вместе они становятся чем-то идеальным. Они дополняют друг друга. Бёдра Горшка тем временем начинают сбиваться с ритма, ходить ходуном, и Князь понимает, что скоро конец, что ещё парочка мощных толчков и… — Стой-стой-стой! — запоздало осознал следующие действия альфы Князь, как чужие зубы впились в загривок, прокусывая кожу и ставя метку. Сильные руки обхватывают поперёк груди, и Горшок входит до конца, с рыком кончая внутрь, и Князь следует за ним, потому что слишком много всего. Много Горшка, который бережно опускает его сотрясающееся от оргазменных судорог тело на прохладную простынь. А спустя минуту осторожно принимается вытирать его же сорочкой. — Ты меня ещё и повязал, — обессилено стонет Князь, утыкается пылающим лицом в подушку. Осознание содеянного всегда наступает после того, как делов уже наворотили, и теперь нужно расплачиваться. Но в данный момент Князь даже рад, что не видит лицо друга. А может уже и не друга вовсе. Кто знает, что будет завтра, когда Горшок протрезвеет? Возможно, он и сейчас уже жалеет. — А как иначе, — отзывается Горшок, оплетая тело омеги руками, и ложится на него сверху, придавливая к постели. — Теперь я тебя никому не отдам. — Да меня уже и даром не возьмут, — ворчит Князь, пытаясь спихнуть наглого альфу, но из-за этих ёрзаний собственный член вновь наливается кровью, а вот член альфы, что беззастенчиво сразу же распустил в нём узел, лишь проезжается по простате, выбивая из омеги жалобные поскуливания при каждом движении. Им ведь ещё так минут двадцать лежать. — С чего ты взял? — удивляется Горшок, всё-таки скатываясь с омеги и устраиваясь на боку, продолжая его обнимать. — На мне ведь метка сейчас, дуралей, — закатывает глаза Князь, мысленно удивляясь, что как-то повёлся на альфу, позволил себя трахнуть. — Ааа, ну да. Теперь все будут знать, что ты мой омега, — с улыбкой делится Горшок, непонятно чему радуясь. — Если бы мне кто-то сказал вчера, что меня лучший друг поимеет, я бы его прибил, — вздыхает Князь, устраиваясь поудобнее, и несдержанно стонет. Член вновь проехался по простате, вызывая табун мурашек и вспышку удовольствия. — Да ладно, Княже, — легкомысленно отзывается Горшок, тыкается носом в свежую метку. К утру запах и вовсе изменится, стирая ненадолго границы между омегой и альфой. И это несравненно радует. — Знаешь, я думал, что схожу с ума, — с довольной улыбкой поделился Горшок. — Ты и сошёл с ума, — подтверждает Князь, пихая альфу в грудь. — Не жмись так. — Не могу. Я, вообще-то, ещё в тебе, — напоминает Горшок, сильнее смыкая руки на талии омеги. — Знаю, — сквозь зубы выдыхает Князь. — Но не жмись так. Жарко. Альфа его слова игнорирует, притираясь ещё ближе, и закрывает устало глаза. Они сегодня много пережили и просто обязаны поспать. А омега, словно чует, что альфа засыпает, больше не ёрзает и закрывает глаза, решая отложить все разборки на потом.