Иногда принадлежу тебе, иногда - ветру

Иногда кажется, что всё существо Северуса ограждено спиралью Бруно. И что не может внутри выжить никто, кроме него самого, не изрезавшись насмерть. Даже прислониться не может, не почувствовав, как в кожу тут же врезается колюще-режущая проволока. Северус секунду колеблется, борется с этой иллюзией, почти физически ощутимой. Медленно моргает и вжимает Поттера в себя, врываясь в его рот, не замечая, как падает канделябр со стола, потревоженный резким движением руки. Поттер не умирает, не чувствует последствий от соприкосновения с его барьером безопасности. Это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. А потом они движутся. Он закрывает глаза. И когда задевает плечами неровные осколки камней одного из зданий, рассыпанных крошкой, давящих сквозь ткань — в кожу, Северус снова их открывает. Под ногами земля почти горит, она так горяча, словно под ними просыпается один из вулканов и осталось не больше часа, пока твердь земная не взорвётся от давления магмы. Оно так велико. А Поттер кажется спокойным, как тихое сумеречное небо, пока не поднимает на него глаза. Поттер вздыхает, но ему как будто всё равно: осталось жить минуту или сто лет. Это возмущает Северуса так сильно, будто он от него особенно отличается. Вокруг летят хлопья чёрной гари. Он упирается спиной в почти обрушенную стену: Поттер наваливается на него ещё более рьяно. И они падают. Он не чувствует боли, сжимает руки позади, обхватывая полностью спину, стонет ему в губы, шепчет его имя. На секунду отвлекается, поглощённый уже едва ли выносимым жаром, а потом медленно застывает в почерневшем от копоти выжженном клочке земли, ощущая позвоночником — теперь, когда он один, — всю неровную поверхность. Копоть простирается так далеко, что конца и края не видно. И становится холодно. И вся местность здесь ограждена настоящей спиралью Бруно по периметру, как ему кажется — той, что живёт в нём самом. Начинается дождь, но он не в силах забыть, как буквально минуту назад сжимал Поттера в объятиях. Крепко держал. Безжизненно смотрит на град усиливающегося ливня. Сильный ветер только меняет угол падения капель. А потом небо сотрясает ужасная гроза, поражающая, невиданная, заставляющая повернуть шею в сторону, прикрыв веки. Но всё равно увидеть этот бьющий свет, способный проникнуть куда угодно. Тем более под такие пергаментно-тонкие веки, как у него.

***

Вечером, в холодных стенах своего затворничества, Северус Снейп сражается с головной болью. Он пытается забыть хотя бы что-нибудь. Немного. Начиная от своих снов и заканчивая тёплыми губами, желавшими его целовать. Но даже на это «немного» уходит слишком много сил. И несправедливо ещё и то, что добивается только противоположного эффекта — глухого, стучащего, пилящего опустошения. Боль не даёт расслабиться ни на секунду, напоминая, как возвращался снова и снова в кровавый водоворот сражений, где одна-две минуты покоя были роскошью, невиданной странностью, а долгая счастливая жизнь — лишь иллюзией, не стоящей того, чтобы в неё верить. Северус поднимается с тёмного кресла. Надежда на то, что прекрасно сваренное зелье поможет ещё слабо теплится. Руки немного дрожат, когда он перебирает флаконы; понимает, что зелья, по большому счёту, почти бесполезны. Бесполезны, как накладывание небольшого пластыря на обширную рану. «Проклятье!» — думает Северус, не в силах преодолеть опостылевшее нагромождение эмоций, что, как гроздья, наливались только сильнее. Наконец, он обнаруживает знакомую этикетку. И, когда уже откупоривает тёмно-синий флакон, проходя с ним к дивану в своём кабинете, замечает какое-то движение боковым зрением, едва уловимое. Еле заметно вздрагивает, будто совсем дошёл до ручки, и думает, что ему показалось. Вот только, повернув голову снова, понимает, что не так: у входа лежит сложенный листок пергамента, как будто его протолкнули под дверь. Нахмурившись, он снова глядит на свою руку и быстро опрокидывает в себя зелье. С мрачным, скорбным видом, ставит пустой флакон на стол. Проходит к двери и опускается, чтобы поднять листок. «Для тебя» — читает он надпись. И, переживая муки ада, решает, как ему поступить: бросить в камин, не глядя, или всё-таки… всё-таки… лучше знать? Северус сжимает листок в руке и садится в кресло. Пальцы продолжают сминать бумагу, та с каким-то — ему казалось — жалобным хрустом шелестит. В конце концов не выдерживает. Подносит лист к глазам, разминая его обратно. Он уставился на слова, едва ли способный моргнуть. Вот бы можно было повернуть время вспять. Я бы бежал к тебе, сломя голову, каждую секунду, где ты ещё хотел меня видеть. Каждый день и каждую ночь говорил бы, что люблю тебя, как давно представлял себе твою страсть, даже не нежность. Я верю, что ты не стал бы купаться в моей крови, а в остальном — ничего не страшно. Я, чёрт возьми, хотел с тобой слишком многого, чтобы это забыть. Ты думаешь, что ты — кошмар моей жизни. Для тебя стало бы открытием: то, где ты не присутствуешь, — самый невообразимый кошмар. Я лёг бы тебе под ноги — даже это помогло бы унять агонию. Я просил тебя настоящего, любого, лишь бы это в самом деле был ты. И никто тебя в целом мире мне не заменит, Северус. Я могу хоть до обморока пялиться в учебник зелий, только я там никак не могу найти ответ на животрепещущий вопрос — как перестать хотеть твоих чёрных глаз, твоих рук, твоих губ и твоего члена? Но даже это не так важно, пропади моё тело пропадом! Ты даже не представляешь, насколько я хочу тебе счастья. И если я не в состоянии его тебе дать, тогда действительно ни на что больше не гожусь, кроме как на ингредиенты для зелий. Обещаю, что исчезну из твоей жизни, как бы мне ни хотелось обратного, — ты не подпускаешь меня. Даже на уроках не смотришь, чёртов ты садист! Избегаешь, будто я принёс в твою жизнь чуму. Клянусь тебе, я так больше не могу. Я оставляю лишь надежду, что ты найдёшь любимого человека — светлого, тёмного, да хоть фиолетового или в полосочку. Потому что всё это — чушь. Ты для меня стал бесконечностью, вобравшей все цвета и все чувства. Я всегда, всегда, всегда, слышишь? Буду любить тебя. Северус не знал: где он сейчас, что на нём надето, в какой факультет его определила шляпа и сколько лет назад это было. Северус не мог бы вспомнить в этот момент даже малое: как звали его родителей, какого числа он родился и вообще, существует ли в мире магия. Наверное, не существует и ему снится какой-то реалистичный сон, где он — сошедший от безумия маг, который вдруг прочёл прощальное письмо от Гарри Поттера. Одно лишь имя он мог услышать сейчас в своей голове — впрочем, не стоит благодарить себя за то, что хотя бы его вспомнил. Он всё равно прочёл то, что не мыслил бы получить. Он всё равно обжил свой ад до такой степени хорошо, что убираться из него было бы так же непросто, как проснуться и увидеть: никакого пергамента нет. До Северуса вообще очень-очень долго доходило, что он вовсе не спит. Ничего в мире не выбивало его из колеи вот так, чтобы он сидел как умалишённый, ничего перед собой не видя. А когда очнулся, в сердце, казалось, каждый клапан был разорван. Казалось, ничего в мире не придало бы ему большей уверенности в себе и Поттере, чем этот жалкий лист пергамента, и что, вместе с тем, ничего так его не распотрошило бы на атомы, даже пытки Волдеморта побледнели. Северус даже до десяти не мог посчитать, чтобы успокоиться. Он встал, а в следующие десять минут уже все книги, все флаконы и чашки были разбиты и разброшены. Когда стеллаж тоже полетел с оглушительным треском на пол, отдающим пронзительным битым стеклом в ушах, он всё равно не пришёл в себя.

***

Когда на следующий день, в субботу, им раздали результаты по истории магии и рунам, Гарри предсказуемо собой не гордился. Хотя, всё могло бы быть в разы хуже, вздумай он не посвящать рунам время совсем. Из 500 баллов он набрал 145. Аделаида сообщила, что на этот раз артефакт выбрал защиту от тёмных искусств и чары, которые во времена Робустуса не разделялись на отдельные дисциплины. Гарри поднял голову, удивлённый. Он этого не ожидал. Но оба предмета были для него в миллион раз лучше, чем та же история магии. Он прекрасно, даже слишком, показал себя по всем заданным заклятиям ЗОТИ, когда настала его очередь, и весьма неплохо по чарам, которые нужно было демонстрировать быстро — затраченное на их воспроизведение время фиксировалось. Не сумел Гарри продемонстрировать лишь некоторые заклинания, о которых раньше не слышал. И у него не вышло поломать какие-то хитрые охранные чары. Он рассматривал большой рунический круг, слишком странный, и видел в нём фигу. Слабо вышло заклятие подслащения: Поттер так давно не пил напитки с сахаром, что заклятие, как оказалось, у него стало хромать. — Мёдом почти не пахнет, но спасибо за попытку, — сказал Гранберг, отпивая из чашки и глядя на обрамляющий каркас песочных часов, соединяющий колбы, с одной из которых пересыпался песок, а теперь сам остановил своё движение. Судей было шестеро, их — восемнадцать. Так что когда каждый из судей провёл это оценивание с трёмя студентами, их повели на улицу — демонстрировать стихийные заклятия: развести огонь, ветер, создать водный поток и расколоть землю. Гарри пришёл в натуральный, тихий ужас. «Только не это, не это чёртово заклятие раскола земли. Боже…» У студентки из Шармбатона получился потрясающий воздушный поток: он уходил ввысь так высоко, что даже было не вполне понятно, где он заканчивается. У парней из Дурмстранга вышли внушительные костры — у всех без исключения, будто предназначенные для сигнальных огней древних городов. Салли и Дрейк из Ильверморни — оба — создали водные потоки лучше всех остальных. Поттер создал нормальный костёр, но не очень обширный водный поток, не впечатляющий совершенно. Заклятие воздушного вихря вышло более, чем приемлемо. Но ничего из этого не выглядело слишком уж выдающимся. Хотя он и так понял, что все стихии неподвластны одинаково хорошо каждому в полной мере. Когда дошла очередь Гарри демонстрировать земляной разлом, он будто очнулся ото сна, пока тихо наблюдал за другими, и с отчаянием повёл головой из стороны в сторону. — Лучше не надо… можете просто его не засчитывать. Аделаида одарила его непонимающим взглядом. — Вы им совсем не владеете? Нисколько? — уточнила она. — Я владею… — Так покажите, — едва улыбнулась она, подходя к нему почти вплотную. — Я боюсь, что принесу больше вреда, чем пользы, — проговорил Гарри, глядя в её зелёные глаза. Он, к тому же, не в том расположении духа, всё может быть куда хуже, чем на уроке ЗОТИ. Он боялся, что сместит лей-линии замка. На секунду он даже наивно подумал, что применив это заклятие, всех убьёт. — У окраины леса находится странный обрыв с выломанными деревьями. Из-за вас? — Поверьте, мне очень стыдно. Аделаида тихо улыбнулась, будто это были мелочи жизни для повидавшей масштабы немыслимых экспериментов. — Тогда попробуйте его углубить, — предложила она. Гарри скептически взглянул в её лицо. — Могу достать до чертей, миссис Бронвиц, — в его голосе не прозвучало и капли веселья. — Пусть только попробуют вылезти, — хмыкнула Аделаида, — Гарри Поттер сдерёт с них шкуру, — и с весёлыми искрами в глазах, в отличии от него, пошла в сторону, окликнув пойти с ними Гранберга. Гарри нахмурился и занервничал, ощущая собственное сердце, как живой подранный яростным зверем вымпел, если уж говорить о сдирании шкур. Ему было даже неприятно смотреть на свой обрыв, не то, чтобы делать его глубже. Он прямо-таки олицетворял собой чёрную дыру в его груди. Аделаида застыла рядом и едва уловимо ему кивнула. Гарри буравил взглядом землю, почти не видя её. Мысли о Северусе, как ни странно, вызвали в этот раз такую жгучую ненависть, — то, как он не оставлял ему выбора, отворачивался всякий раз, стоило ему пройти мимо. И то, что теперь с него всё равно требуют повторить это проклятое разрушающее заклятие. Он направил палочку в обрыв: — Descendo terra aperiam! В прошлый раз земля взорвалась комьями, снесла множество слоёв почвы и стала обрываться под его ногами, выламывая с собой корни деревьев. На этот раз она, кажется, и вовсе стала стремительно плавится, словно состояла не из почвы, а легко воспламеняемых сухих веток, издав ужасный громкий лопающийся кряхтящий звук, уносящий за собой текущие границы обрыва. Он бросился как можно быстрее назад — прочь от адской, действительно — дыры — и снова, по его, чёрт возьми, милости. Он отшвырнул назад миссис Бронвиц. Гранберг, к счастью, стоял от них дальше. Наконец, земля прекратила лопаться. Он совсем не хотел смотреть на то, что вышло. — А вы не соврали, — лёжа на земле, убрав руку с лица, проговорила Аделаида, и смотрела в небо широко распахнутыми глазами. — Простите. Я не хотел, чтобы вы туда свалились. Я знаю, это ужасно. — Что вы! Это прекрасно. Наконец-то хоть что-то меня удивило за эту неделю, — на губах её скользнуло подобие улыбки, она приподнялась и стала смахивать землю со своих белых кос, — Гарри, это было... необычно. Дайте руку, пожалуйста. Гарри протянул руку, помогая ей подняться, совсем обескураженный. — Жаль, что придётся в таком виде оглашать результаты, но… — она задумчиво сдвинула брови, — я всё-таки посмотрю, что там получилось, — она сделала шаги ближе к разлому, застыв в своей чёрной развивающейся мантии у обрыва, и какое-то время молчала. Гарри сглотнул, опустив глаза вниз. — Мерлин честной, — тихо произнесла она, но он всё равно услышал. Гарри даже не хотел смотреть, что там вышло. И не понимал, что там может быть такого захватывающего кроме факта того, что он изуродовал школьный ландшафт окончательно. И теперь сам стоял весь в грязи. Опять. — Кажется, вы крота убили. Гарри не сразу понял, что она сказала. «Что?» — А нет, он шевелится… Гарри подошёл к обрыву, над которым нехотя улегался столб земляной пыли. В нескольких метрах внизу, он и сам увидел небольшое серо-чёрное животное, которое стало загребать лапами землю не внутрь, чтобы уйти вниз, а от шока — елозило по поверхности, вокруг, подкапывая и так взрыхлённую почву. — Ну, чертей вы не достали. Зато крота, как минимум, побеспокоили. А, знаете, Гарри, они необычны тем, что у них есть кость в детородном органе… Вот зачем ему эта информация? Аделаида зачем-то подхватила его под руку, словно сама дальше не могла идти: а вдруг она куда старше, чем кажется? Все стали возвращаться в Большой Зал. Войдя в распахнутую дверь, они столкнулись с директором, Флитвиком и МакГонагалл. Директор выразительно посмотрел на главную судью, которая, казалось, вместе с Поттером, прокатилась по земле много раз кубарём. «Почти так всё и было», — подумал он, когда Аделаида отпустила его руку. Потом они ждали, пока судьи совещались. — Итак, прошу прощения за мой внешний вид, — начала говорить главная судья, — жаль, Вы, Альбус, пропустили это особенное зрелище. Такой интересный случай. «Наверняка, крот так не считает». И она огласила результаты. Гермиона получила 400 баллов, а Гарри и вовсе… — Гарри Поттер — 470. Потрясающе, — коротко проговорила Аделаида, склонив слегка голову в его сторону, — В следующую субботу — расширенная теоретическая проверка по чарам и защите от тёмных искусств. Тёмные искусства включены в теорию. «Замечательно», — Гарри едва не закатил глаза, — Северус был бы в восторге». Гарри с Гермионой выскользнули из Большого зала. Помня то, что написал Северусу, Гарри собирался сделать одну вещь. А для этого нужно было принять душ. Для начала.

***

Он отмылся от грязи и надел чистую одежду. Спустившись на первый этаж, Поттер постучал в дверь кабинета Минервы МакГонагалл, почти даже не с тяжёлым сердцем. Почти так же, словно сегодня был обычный день. Самый непримечательный. Вот только Гарри не то, чтобы чувствовал себя обыкновенно. На самом деле, волнение проскальзывало в его взгляде, а руки приходилось сжимать, чтобы не дрогнули. — Профессор, — негромко проговорил он. — Поттер, — улыбнулась та не так строго, как обычно, жестом показывая, чтобы он присел, — как ваши успехи? «Охренительно чудесно». — Думаю, Вы за всеми нашими успехами следите, профессор МакГонагалл. Он позволил себе слабо улыбнуться. — Конечно. Гарри, ваши результаты, в частности, кроме истории и рун, довольно впечатляют. Я горжусь вами и мисс Грейнджер. Вы что-то хотели? Наверное, ту подшивку, о которой мы говорили? Поттер, — она вздохнула, — к сожалению, она засекречена. На мой запрос пришёл штамп с отказом. А на просьбу уточнить причину отказа, высланное второй совой, — штамп «Секретно» поверх моего прошения — всё, чего я добилась. Извините, — она покачала головой. — Ясно, — Гарри замялся. Он уже с трудом помнил, что просил об этом МакГонагалл. Гарри поднял на неё несмелый взгляд, но надеялся, что проговорит следующие свои слова убедительно и уверенно. — Профессор, прошу Вас освободить меня от посещения уроков зельеварения до конца учебного года. Я хочу только явиться на итоговый экзамен, сдать ТРИТОН. Но не вижу для себя больше необходимости посещать сами занятия. Вы ведь можете меня освободить? МакГонагалл сняла очки, встревоженно уставившись на него. — Поттер, у вас какие-то проблемы с профессором Снейпом? «Как в воду глядите». Гарри замялся. — Никаких проблем, — он надеялся, что голос его звучит твёрдо, — я уже давно прочёл весь учебник и необходимую дополнительную литературу. Мне нравится самостоятельно изучать и варить зелья. Занятия… просто забирают время, которое я мог бы посвятить ещё другим предметам… для Турнира, — наврал он. МакГонагалл нахмурилась. — Это плохая идея. Вы всего лишь четыре часа в неделю посвящаете зельям, — завелась она так эмоционально, что ему стало тревожно, — неужели это настолько сильно отнимает ваше время? А ведь вам ещё испытание по зельеварению проходить. И вы просите освобождения? Гарри коротко кивнул, надеясь, что в лице его не проскальзывает и капли неуверенности в себе. — У меня всё расписано. Дневник планирования. Я всё по часам продумал… Хочу принести Хогвартсу победу. Или что-то вроде того. Зелья я освоил до конца года. «Смотри, Северус, — думал он, — а ты говорил, — совсем не умею врать», — горько подумал Поттер, но глядел на МакГонагалл так уверенно, что гордился этой своей показательной стальной выдержкой, которая появилась не с самого начала разговора с ней, но позже. И он надеялся, что этого окажется достаточно. — Что бы вы, Гарри, так ударились в подготовку, — улыбнулась кончиками губ Минерва, — это отрадно видеть. Но мне придётся спросить у профессора Снейпа, что он об этом думает. Если он сочтёт позволительным отмену оставшихся занятий ввиду вашего, как я понимаю, хорошего уровня подготовки, я освобожу вас. Но всё равно не советую: уроки у такого профессионала как Северус Снейп — бесценный опыт. Скорее, вы могли бы освободить себя от уроков истории магии, если нужно пожертвовать какой-то дисциплиной — с понимающей улыбкой проговорила МакГонагалл, теперь уже с мягкой, почти кошачьей интонацией, — даже если вы их завалите, в аврорате историю магии с вас не спросят. А вот ТРИТОН по зельям — определённо… Гарри приказал себе закрыть свой рот и не говорить про желание стать зельеваром. Иначе МакГонагалл точно не даст ему прервать курс зелий. Тогда шансы покинуть класс зельеварения превратятся в нулевые. Да, в его жизни всё было очень логично. — Но если вы попадёте в тройку финалистов Турнира, вам никакие ТРИТОНы не придётся сдавать. Гарри уже было откровенно плевать, нужно ли будет сдавать ТРИТОНы. То, что творилось на Турнире — с пятиметровыми свитками вопросов, тестов, да и практических заданий — он не знал наверняка, но был уверен и верил словам Северуса: это тяжелее выпускных экзаменов во много раз. Вопросы на Турнире были порой всё равно, что шарадами. После практического испытания было одно впечатление: будто его выжали десятикратно. Может, он чувствовал бы себя лучше, не будь одного «но». — Объясните профессору Снейпу, что я хочу освобождение… прошу Вас. МакГонагалл бросила на него проницательный взгляд: — Вы не используете свои возможности, Гарри. — Я понимаю. Сделаю всё возможное, чтобы обучиться зельям даже лучше, чем сейчас. Но без классных занятий. Что ж, он это сделал — попросил. И все ноты в его душе разом оборвались, не оставив даже минорных. Поттер прошёл в свою башню, не думая о дороге к ней, и не думая почти ни о чём, кроме окружающей его серой груды камней, именуемых стенами. А потом краем сознания отметил то, что лёг на кровать. Он весьма паршиво себя чувствовал. Что ему ещё оставалось после того как он посетил МакГонагалл со своей просьбой, выполняя то, что пообещал Северусу в своей записке, собственноручно брошенной под дверь? Он понимал, что Северуса это может взбесить, когда МакГонагалл придёт к нему с его просьбой. Но если даже тогда зельевар ничего не сделает, Гарри будет знать, что у него больше нет шансов. Он уже вдоволь нажрался пренебрежением зельевара. Разве что с петлями не вынес его дверь, не имея на это права. Даже если на какое-то время, и, возможно, продолжительное, если не вечное, жизнь потеряет свои краски, превращая его самого в монохромное полотно, лучше сделать хотя бы это, чем продолжать быть для него только тенью. Даже если он не считает его тенью, именно так он себя ведёт. Именно это он от него получит. Если правда считает его щенком — такие мысли у него вряд ли скоро появятся.

***

В кабинете декана Слизерина было тихо. Снейп изучал списки успеваемости слизеринцев, когда в кабинет постучались и он с неудовольствием вздохнул, поднимая глаза. Увидев перед собой Минерву, его охватило неприятное предчувствие и он сразу нахмурился. Она сюда просто так не заходила. Северус ждал, с немым вопросом, написанным на лице. Минерва спросила о здоровье. Северус не понял, зачем. А потом о Поттере и отмене его занятий… И Северус не сделал ничего, — не ответил ей в своей резкой манере, не дал отказа или согласия. Он лишь опустил голову, отодвигая от себя пергаменты, да ещё с таким скорбным видом, что Минерва только ахнула, глядя, как он уставился перед собой в одну точку, а потом встал и повернулся к ней спиной. — Северус? Он её не услышал, будто её уже здесь не было. Будто она была сейчас пустым местом. В памяти всплывали самые разные картины, и в каждой был невыносимый, своевольный Поттер. Вот он просит его быть своим преподавателем в Тупике Прядильщиков. Незабываемая просьба. Кофе этот гад так и не выпил. А в нём даже лёгкой отравы не было. Нисколько не положил. Ни унции. Не всем так везло. Второй его визит в Тупике Прядильщиков оказывается тем, что его шокирует. А начинал с такого взволнованного, но весьма невинного вопроса, что даже смешно. — Мерлин, что случилось, чёрт побери, что вы опять стоите у моего дома и мокнете? Задыхается от желания, когда целует его впервые, оставляя робкое и такое чувственное прикосновение к его шее… В Хогвартсе всё зашло ещё дальше и так врезалось в память, что Северус, — можно было сказать с уверенностью, — совсем потерял счёт медленно стекающему лужицей рассудку. — Ты… ты безжалостный. — И жестокий. И да, я первый раз в жизни выгнал студентов с урока, и пусть катятся хоть к самому дьяволу. Из-за тебя, чёртов ты кретин. Теперь же единственный студент, которому он действительно был рад, куда больше, чем показывал просто хорошими оценками… желал уйти. И воспоминания о поцелуях совершенно не спрашивали разрешения появиться у него в мыслях. Он прошёлся по всей доступной ему коже языком. — Ненавижу, — прошептал Гарри, — люблю без памяти, хочу… так, что хоть вешайся… ненавижу за то, что на тебе так много одежды. Ненавижу за то, что ты не любишь меня также. Ты… Мерлин… ты… ещё… пожалуйста, ещё… И Северус с наслаждением целовал его, ласкал, держал в своих руках, дышал с ним одним воздухом, смотрел, как краснеют его щёки, а стоны достигают, кажется, не только ушей, заводят до того, что желание это неукротимо. Его угораздило взять Поттера вместе с собой в пещеру за летучими мышами (едва ли не вид извращённой романтики), а ночью… — Я поцелую тебя позже, а сейчас позволь продлиться этой усладе для глаз моих. — Захотел побыть дерзким мальчишкой? — Я морально не готов ограничиться поцелуем. После такого хотелось спросить, а чем же готов. Только он посчитал, что не переживёт таких откровений — Поттера уже пора было выпускать, чтобы успел до отбоя дойти в башню. И детали того, как и что ему бы хотелось, только вывели бы Северуса на новый уровень остервенелого желания им овладеть. Всё это нисколько не умоляло факта, который был, как красная тряпка: Гарри нравилось его дразнить. Невинно, случайно или преднамеренно. Даже немыслимые вещи у него спрашивал. — Будь уверен, Поттер, все решат, что я опоил тебя Амортенцией, и, для верности, держу под Империусом. Каждый захочет тебя спасти. Тогда вообще покоя не жди. Так что просто… не унывай. — «Не унывай, Гарри»… знаешь, так мне говорят, когда я правда унываю. — Но в этом и смысл, нет? — С тобой этого не происходит, Северус. Нельзя унывать, когда трогаешь свою мечту. Вот так… И это «вот так» было превосходным зрелищем. Что он творил с ним… Северус даже прекратил раскаиваться в том, что знает, как это — целовать Гарри Поттера. — Драконы стремятся к уединению, как и вы, сэр. Поттер его немыслимо раздражал! Как же он хотел заткнуть его… Чтобы в классе всех как ветром сдуло. Взять и по-настоящему проучить. — Ты пахнешь самой тёплой и невозможной зимой… Задыхаюсь от восторга каждый раз когда держишь меня в своих руках. Но как… как ты, мой гордый холодный Аид, можешь полюбить простого гриффиндорца, мальчика из чулана, славящегося лишь беспрецедентной удачей и шрамом… Это… было больно. Не мог его успокоить. Себя — тем более. — Немедленно прекрати так на меня смотреть. — Нет. — Поттер, я не стану спускать тебе это снова. — Не спускай. Всё буквально горело внутри. И эти его предложения… — Хочешь целовать Избранного? — Иди к чёрту, Поттер, пока я не отнял все баллы! — Может я плохо этим занимаюсь? — Не знаю… Северус так тяжело вздохнул, что даже показалось — внутри себя слышит эхо вздоха. А это невозможно. А ещё невозможно вспоминать и оставаться закостенелым. Кто просил его память играть в такие жестокие шутки, выворачивая фрагменты о мальчишке с зелёными глазами? — Скормишь меня волкам? — Заманчиво, Поттер. — Или лисам? — Всё ещё заманчиво. Это точно какой-то проклятый эффект от злоупотребления тройной дозой зелья от нервозов. За это он ходит теперь от причины к следствию по кругу. Слова самой Минервы, когда они говорили о том, кто наиболее достоин представлять Хогвартс на Турнире, наконец прибили его к реальности сегодняшнего дня. — Вы совершенно не способны оценить мистера Поттера, Северус. Ваши глаза всегда были закрыты, когда дело касалось… Северус открыл глаза, в них было столько горечи, пламени, и этого дурацкого света, оставленного Поттером, что он не знал, куда же смотреть — в какие такие дали — чтобы избавиться от него. Не знал как ему совершить невозможное — не навредить, но быть с Поттером. Казалось, что это выше предела его возможностей — совсем не видеть этого невыносимого молодого человека. А он так старательно заматывался в режущую проволоку. — Минерва, я… — он прижал длинные пальцы к щекам, развернулся и упёрся руками в стол. — Да? — она, оказывается, уже уселась, пока перед ним за мгновения пролетали картины с Поттером, которым не было числа. Гарри, который бросает в котёл идеально ровный кусок змеиной шкуры и украдкой ему улыбается. И даже когда опускает голову к котлу, улыбка с его лица не пропадает. Да, так было. Пока он не начал его сторониться. — Мой лучший студент… не хочет меня видеть. МакГонагалл вздохнула, не зная, что думать. — Но… разве не мисс Грейнджер — лучшая на вашем курсе? — Нет, — почти гаркнул Северус, — это Поттер. — Кхм… Вы не шутите? — Какие шутки! Он очень хочет уйти? — Северус въедался в неё взглядом. — Сказал, что распланировал своё время по часам и, насколько я понимаю, освоил всё по зельеварению до конца года. Сказал, что классные занятия не нужны. — Так уж и всё освоил? — задумчиво проговорил Северус, задавая вопрос, скорее, самому себе и соединив кончики пальцев. — Хотите убедиться в уровне его знаний сами? Он опасно хрустнул суставами. — Можете сказать Поттеру, что классные занятия для него отменены. Пусть занимается в это время, чем хочет. — Я… — Это не всё, Минерва. Вместо них я назначаю ему индивидуальные занятия, чтобы заполнять его пробелы, которые найдутся. Он только надеялся, что тот хотя бы захочет учиться. Неужели Северус и правда был настолько холоден всё последнее время, что бросить его занятия оказалось самым естественным для Поттера поступком? Похоже, именно так он и считает. Как же Северус мог забыть? «...Даже на уроках не смотришь, чёртов ты садист! Избегаешь, будто я принёс в твою жизнь чуму. Клянусь тебе, я так больше не могу». Он лишил его невинности. Привёл его к себе и заставил спать на собственной кровати. Держал его и спрашивал, мешала ли ему уснуть артефакторика, заранее подозревая, что нет. А теперь... Видимо, Северус совсем перестарался с отстранением. Как будто в качестве профессора ему нужно казаться таким же непробиваемо равнодушным. Поттер хотя бы теперь поймёт, что он выделяет его, как своего студента. Узнает.