Иногда принадлежу тебе, иногда - ветру

Как и ожидалось, Гарри не смог ответить примерно на две трети вопросов, и это только на данный момент. Большинство не были особенно тяжёлыми, вот только Гарри всё равно не совершил чуда в библиотеке Блэков. Он старался, но выученное было каплей из… даже не «моря прочитанного». Северус каждый раз смотрел на него строго и пронзительно — прежде, чем замахнуться с отточенным ударом. До сих пор не ухмыльнулся. На самом деле, не собирался. Гарри чувствовал себя объектом его пристального внимания, как будто тот смотрел на него изнутри, мягко прихватывая за нижнюю челюсть и встречаясь снова и снова с его глазами. Сначала было странно. Ожидаемо эмоционально. И ладонь, немного прохладная, быстро стала тёплой. Но Гарри так и не понял, когда это начало возбуждать его до одури. Так, Поттер уже не был уверен, что на один из вопросов не знал ответа. Но когда Северус так вёл себя наедине — властно, без обжалований, все его движения были красивыми, — Гарри лишь чувствовал каждой своей клеткой, как в очередной раз отдался ему с плохо скрываемым удовольствием, и ощутимым прямо здесь и сейчас возбуждением, за которое даже было немного стыдно. Он же всё-таки учиться пришёл. Северус бил и называл правильный ответ. Словно мог подняться посреди ночи и спросонья сказать этот чёртов правильный ответ. Но не он — Поттер, нет. Удар ладони обжёг на этот раз левую щеку. Переждав несколько секунд, пока кожу перестанет пощипывать, он бросил на зельевара томный взгляд. Как же он обожал эти руки. И надпись на браслете с выжженными, словно огнём, словами, маячила перед его глазами. Гарри был не в том положении, чтобы ликовать, но что-то с восторгом замирало внутри. Он не мог улыбнуться и, тем более, не мог расслабиться. Удивительным было то, что ему даже понравилось, что он не может расслабиться, как будто тактильная память и эмоции шли внахлёст. Пощёчины осаждали избыток горячности, но и добавляли другую, именно ту, за которую ему было стыдно. — Ящерица. Как всегда, десять секунд на размышления… Воды хочешь? — Только из Ваших уст. Когда мы закончим. Северус мягко тряхнул головой, и, поймав одурманенный взгляд, приподнял бровь. Поттер опустил взгляд. — Lacérta. Удара не последовало. — Кровь. Это он выучил даже очень хорошо. Крови в зельеварении встречалось предостаточно. — Sánguis, — почти прошипел. Северус хрустнул костяшками пальцев, но удара снова не было. Вместо этого он близко приблизился губами к его губам, но… боже, не поцеловал. Гарри со стоном прикрыл глаза. — Пиявка. Очень даже связано с кровью… Словообразование. — Я… не вспомню. Северус ударил его по правой щеке, и Гарри снова повернул подёрнутую в сторону голову ровно, прикрыв на мгновение глаза. — Sanguisuga. Скажи мне, Поттер, — прошептал он, — как сказать «основное корневище»? — Десять секунд, — прошептал Гарри, силясь включить свой уплывающий мозг. — Десять секунд, — глубоким голосом подтвердил Северус. — Мм… basiláris. Radix basiláris. — Хорошо. Извлечь большую косточку. — Extrahere pyrénam major. Он мягко его ударил, вскользь проведя пальцами по губам. — Major — это сравнительная степень прилагательного «большой». Ты сказал «больше». Но, — он коснулся пальцами его губ, — в твой рот может поместиться кое-что побольше косточки, даже самой большой, Поттер… Большой — magnus. Извлечь большую косточку в этом склонении: extrahere pyrénam magnam. Гарри облизал его пальцы с откровенно умоляющим взглядом, и закинул голову назад. — Я запомню, спасибо, — хрипло проговорил он, героически заталкивая поглубже свои сексуальные порывы, которые могли бы озадачить Северуса (как будто он сам их не замечал), но Гарри упрямо надеялся, что у него получается не выдавать себя с головой. — Распад смеси, — и, взглянув на озадаченное выражение Гарри, категорично прошептал, — переводи, или я тебе врежу. — Mixtio, не знаю как будет «распад». — А я знаю, что сейчас ударю тебя ремнём. Mixtio lýsis. Снейп обошёл его и освобил руки от верёвок. — Горе-студент. Я нанёс уже достаточно пощёчин. Оголи ягодицы. Встань на колени у кресла. Сейчас же. — Да, сэр, — прошептал Гарри, снимая свой ремень и пытаясь расстегнуть молнию так, чтобы не проехаться ею по возбуждённому члену. Северус, конечно, заметил, что у него стоит. Поттер опустился на колени у кресла, поставив на него локти. Но зельевар всё не подходил. — Посмотрим, что ты ещё знаешь… или не знаешь. Хорошие ягодицы. Пока ещё белые. С какими же ты окажешься в итоге? — бархатным голосом проговорил Северус. И Гарри чуть отодвинулся от кресла, прогибаясь лучше в спине. — Выпороть тебя моим ремнём или твоим, — размышлял он вслух, но так, что Гарри всё слышал. — Используйте свой, — прошептал куда-то в обивку. — Что ты сказал? — приблизился Снейп, встав над ним чёрной возвышенной фигурой. Гарри поднял на него голову. — Используйте свой… пожалуйста. — На мне сейчас более тонкий. Ты знаешь, что это значит? — наклонил он голову. — Будет… не так больно? — Хм… наоборот, глупый. Тонкая поверхность наносит более хлёсткие, жгучие удары, почти как розги по ощущениям. А толстая не оставляет таких следов, хоть и касается большей поверхности кожи, не сечёт её настолько болезненно. Выбирай же, — проговорил чётким голосом. Сердце Гарри пропустило удар. — Пусть сегодня… будет тонкий, — проговорил он, опуская взгляд на бёдра зельевара и ремень в его брюках. Северус стал медленно доставать его прямо перед ним, соединяя их концы в одной руке и всё не отходил. Гарри приоткрыл губы и посмотрел ему в глаза снизу вверх. Северус опустился к нему, проводя кожей ремня внизу подбородка, касаясь шеи. — Совсем страх потерял, Поттер? — прошептал он. Его глаза были на одном уровне с его и Гарри сам задал вопрос, не спятил ли он. Но пустота его черепной коробки казалась сейчас начисто лишённой страха, зато в неё с лихвой хлынул адреналин и совсем немного — мысли о том, что латынь ему нужно запомнить как можно скорее. — У кого я спрашиваю, — мягко проговорил Северус, — у Гарри Поттера, который готов испытать всё. — Ни в чём себе не отказываю, — слизал немного влаги с губы Северуса быстрым движением, — как видите, — дразняще добавил он. Северус, поглощённый выражением лица Поттера, сам еле сдержался, чтобы не превратить это в полноценный поцелуй, после чего они полом, диваном и кроватью могут не ограничиться. Ещё есть стол, а ещё можно у стен. Кто-то должен взять себя в руки и этот кто-то — не Поттер. — Я всё ещё помню про латынь, в отличии от тебя, — он жестоко улыбнулся, но в его глазах льда Гарри так и не нашёл. — Если английский забуду тоже, не велика беда. — Беда очень велика, Поттер. Когда станет слишком больно, позови меня по имени. И раз уж я для тебя сегодня учитель из частной школы, обращайся ко мне «учитель» или «сэр». Ты понял? Если слишком больно — по имени. Гарри сглотнул, кивая. — Я завяжу глаза, чтобы ты ощущал это ещё сильнее. Гарри завис и снова кивнул. Северус стянул тёмно-зелёный платок со своей шеи, и осторожно накрыл им глаза Гарри, завязав в узел на затылке. Гарри погрузился в темноту и прислушивался к шагам мужчины, он мог представить себе его движения. Мог услышать, как ремень проворачивается в руке прежде, чем нанесёт хлёсткий — как обещал — удар, если он неверно ответит. — Помешать вещество трижды. Переведи. Гарри услышал его голос словно внутри. — Ответ, Поттер? — Ter… miscere… substantiam. — Я мешаю вещество трижды. Поставь это в нужном склонении, — сладко проговорил Северус. — Ego miscero… нет… Ter misceo substantiam. — Я покажу, сколько он должен страдать за свою ошибку. Гарри удивлённо застыл. К чему он это спрашивает? — Ostendam illi quanta oporteat… suo… erratum. — Выше ожидаемого, раз уж мы предварительно выяснили некоторые слова ранее, — почти любезно проговорил Северус, — но ещё не ночь, Поттер. Переведи следующее: подобный… медный… котёл. Гарри вздохнул. — Símilis áēnus caldarium. — Не настолько случайно угадал с тем, в каком склонении нанести слова на браслет? — тихо проговорил Северус рядом. — Первое склонение, дательный падеж, настоящее время. Это было не то, чтобы безумно сложно… сэр. Два часа и я разобрался. — Это мило, мистер Поттер. Что вы целых два часа убили на перевод одной фразы. — Не хотел, чтобы Вы посмотрели на неё и сказали, что я идиот и не потрудился её проверить, и вообще — что принадлежу чёрт знает кому, а не Вам. — Похвально. Срезать один клевер. Десять секунд прошло, а Гарри молчал, сомневаясь. — Ответ? — Не знаю. Буквально мгновенно охватившая боль обожгла, он не смог удержаться от тихого вскрика. Но через пять секунд стало легче: теперь пекло только в определённой области. — А отсутствие ответов не ценю, — проговорил холодно Северус, сжимая в кулаке ремень. — Ну, конечно, не цените, — тихо проговорил Гарри. — Tagliare un Trifólium. Tagliare — срезать. Запомни глаголы, связанные с физическими манипуляциями, Поттер. Они постоянно встречается в рецептах. Или мне ещё раз тебя ударить? — Я понял, сэр. Дальше. — Приготовьте цинковую мазь и жидкость. — Parate unguentum et liquorem. — Не вижу здесь «цинковую». — Не знаю, сэр. Его ягодицы снова обожгло и он задрожал. — Parate unguentum exitus et liquorem. Exitus — цинковую. — Спасибо, сэр, — Гарри всё ещё ощущал как по телу расползается пекущая боль, но и поправки и правильные ответы тоже не вылетают из головы. — Образцы зелий из хороших книг. — Potionum… ex… libris. Я не знаю остальное. — Поттер, — прошептал Северус, — поразительно, ты можешь перевести длинное предложение, а такое лёгкое… нет? Ты не обманываешь? Гарри сжал губы, ощущая досаду: он упустил такое важное слово при подготовке. — Нет. Я не помню как будут «образцы» и «хорошие». Не нужно сомневаться, что я не знаю. Я не знаю, не знаю… не знаю. Не знаю. — Четыре раза «не знаю», — Северус ударил его сильнее, заставив сжаться, — немедленно уймись, Поттер, и подумай о своей дисциплине. Это переводится на латынь как… Speciminibus potionum ex libris bonis. Запомни, как будут образцы, или я не знаю, что с тобой сделаю. Образцы — speciminibus. Есть и другая форма множественного числа: specimina potionum. Но если один образец зелья: specimen potionis. Упаси тебя Мерлин путать числительные. Ты в каждом латинском зельеварческом труде это встретишь, обещаю тебе. Даже банальное «хорошие» встречается в некоторых капризных зельях, чтобы подчеркнуть особенную важность качественных ингредиентов или трудов, описывающих элитарные зелья. — Спасибо, сэр. — Переведи мне «когти белой вороны». Как птицу твою назвать, знаешь, надеюсь? Гарри тихо усмехнулся. — Не знаю, как когти. Corvus albus. Он получил удар. — Ungues corvi albi. И я просил в женском роде, не в мужском. Будь внимательнее. Ещё примеры: Abies alba — пихта белая. А чтобы ты не думал, что это окончание всегда уместно для номинатива… Viscum album — белая омела. Ясно? «Может быть». — Да, сэр. — Прекрасно. Гвоздичное дерево. — Прошу прощения, я не знаю. — Плохо, Поттер. Нужно знать. И он снова ударил по ягодицам, на которых были красные следы. Гарри зашипел. — Syzygium aromaticum. Какого рода все деревья и кустарники на латыни? Отвечай мне. — Кажется, женского, сэр. — Уверен? — Нет. — Не кажется, а женского. А теперь вспомни про своё кольцо. Скажи, как будет «лавр благородный». — Я, — Гарри прошептал, прочистил горло и сказал громче, — благородный, кажется, illustris. — Мой бедный Поттер, с какого же лавра ты рухнул. И он ударил его. — Laurus nobilis — так будет «лавр благородный». Дерево почти так же прекрасно, как ты на коленях у моих ног. Гарри тихо рассмеялся, несмотря на жжение, сотрясаясь в почти беззвучном смехе, и его плечи дёргались. Он прекраснее лавра благородного... «Спасибо, Северус, — подумал он, — что это значит на твоём диковинном языке метафор? Насколько же это хорошо?» — Познавать причину вещей. Respondēre mihi, Potter. Гарри сжал зубы. — Я помню только как будет «причина»: cáusa. Северус снова ударил с рассекающим воздух звуком, и у Гарри появилась новая красная полоса на ягодицах. — Rerum cognoscere cáusas. Теперь переведи с латыни. Subesse intra cutem. Гарри вздохнул, ощутив дрожь. — Находиться… быть… скрываться под кожей. Северус какое-то время молчал. — Amor non est medicabilis herbis. Гарри громко выдохнул. Неужели… Северус не просто так это говорит? Или просто? Антидот от любовных зелий вполне себе лечит искусственно вызванное помешательство, и в этом случае выражение не значит ничего. Но значит, если… и тогда прикладывать траву к своему сердцу, даже самую роскошную и свежую — не поможет, конечно же. Гарри тихо, почти грустно проговорил: — Любовь… травами не лечится. — Status criticus. — Критическое состояние, — моргнул Гарри. Северус опустил взгляд на подарок Поттера, вспомнил его письмо, от которого вполне уже давно сам рехнулся, ощущая себя как брошенный на землю в солнечный день последний луч — и, вместе с тем, плескающейся раскалённой магмой, которой нет дела до времени дня или ночи, нет дела до ничего — словно он сам был точкой Кюри, и его «атомный» порядок исчез. Сколько он уже падал в эту бездну вместе с Поттером? В его сингулярности это гравитационное поле возросло до бесконечности, расширялось до бесконечности и было самой бесконечностью. Впрочем, даже такая чёрная дыра, как у него внутри, похоже, не может справиться с этим — и исчезает, будто в долгом дурном сне, где он уже не говорит призрачному, бледному отражению Поттера: «Порой внутри разворачиваются войны не менее страшные, чем те, которым ты уже был свидетелем». И Северус больше не спит, окружённый морем из крови, которое ни во что больше преобразовать невозможно, и где поверить больше ни во что невозможно. И даже столько презрения к чужим ошибкам не испытывает, как раньше. Он мог бы носить цветы на могилу своей мрачной копии из недавнего прошлого, способной огорошить своим сарказмом всех — от самого рассеянного первокурсника и заканчивая личным преподавательским составом Хогвартса. А ещё Северус не соблюдает свой старый ритуал — не всматривается в ночную черноту у входа в замок, представляя себя кусочком замечательного антрацитового небосвода, порванного на молекулы, наконец, в окончательном нигредо. Вместо этого Поттер здесь демонстрирует силу духа, под его тихую поступь, и он застывает на месте, гадая, сколько из этого вынес тот, что так дерзко его попросил. И, главное, даже не может ему отказать. Не может и не хочет. Не хочет и не будет. Поттер даже этот смертельный смерч под именем «Северус Снейп» умеет заставить не уничтожать всё на своём пути, зато может направить его в собственную невозможно бескрайнюю душу, и даже научить его самого не содрогаться от силы своих ударов или их ограничивать каждый раз. Даже верить в то, что может чувствовать это — страшное, невидимое и поглощающее постоянное чувство, настолько способное вмещать в себя и безумие и осознанность, что Северусу лишь хочется приблизиться к нему и прошептать в самое ухо: «Amantes — amentes», где он даже не знает, кем они больше являются, но с уверенностью может поставить между этими значениями знак «равно» и даже не расстроиться, во что порой превращается его гениальная голова — в какие безумные дали он заходит вместе с Поттером — даже в оглушительное крещендо, где нисколько не холодно и быть тихо не может. Где он берёт его скоро, как может атаковать змея, но не вызывает боли, а только сумасшедший восторг. Он даже словно не на одной планете с другими людьми, Поттер просто и незаметно способен его в два счёта перенести в другую галактику, а Северус смотрит на расплывающиеся повсюду огни, и Поттер там — не сзади, не впереди, он всё время рядом, рука об руку, в любой момент готовый обратить к нему своё лицо. И Земля, кажется, разверзнется прямо сейчас и поглотит в свои недра подземелья и самые высокие шпили замка, все их балюстрады и смотровую площадку, каждую башню и последний камень с самого неприметного ризалита. Просто схлопнется и всем будет плевать, сколько столетий стоял этот замок, потому что когда-нибудь, Северус чувствовал, последний его камень провалится вниз, превращаясь в огромные руины. А он так никогда и не скажет ему. Гарри Поттер, национальный герой, который невыносимо совершенен, который готов, видимо, не жалея сил и времени, и своего довольно сложного расписания, — взять и потратить чёрт знает сколько на латынь. Потому что он, Северус, упомянул, невозможно поверить — просто упомянул — что это включают. Поттер не стал мириться с тем, что провалит какие-то вопросы по зельям. И не стал просить Северуса подождать месяц, потому что это, видите ли, сложно и трудно. Пришёл как и обещал, и как всегда, остался с ним один на один, и ошеломил своим подходом к собственному обучению. На такое даже Северус не пошёл бы, пусть бы ему грозило получить по зельям всего лишь «Выше ожидаемого». Информация способна усваиваться с очень высокими шансами на успех от целого списка обычных способов, в том числе хорошего настроения. У Поттера всё в порядке с настроением. Даже это слово неверное. Верно то, что он воодушевлён. Но есть ещё метод Фрейнмаха, повторения, ассоциаций с разными местами, текстурами, даже шифрами, схематическими зарисовками. Кому-то подходит записывание, интерактивы. Поттер хочет, чтобы информация врезалась ещё и из-за боли. И эта отвага… такая странная, неправильная, но такая отчаянно решительная — в том, чтобы добиться и узнать то, что не знает, она комкала Северусу сердце, словно то было из хрупкого листа пергамента, или фетра без полости внутри, от осознания, что когда ещё учебный год не начался, Поттер уже старался, как проклятый. А потом, в школе, похоже, выдерживал тот же самый темп. Записался на Турнир и ударился в изучение прорвы неизвестных вещей. Как будто было недостаточно быть средним учеником, и он мучительно жаждал хватать звёзды с неба. И его знания в зельеварении — больше не песчаный замок на песке, который смоет водой при первом приливе, а вполне другой — прочный и отдельный, где есть место многому. Критическое состояние здесь только у Северуса. И неважно, что интерес Поттера едва не на грани фанатизма, где у него и его любовь и «все методы хороши» с этой любовью. А без неё Поттер не был бы здесь сейчас. И Северус больше всех на свете становится свидетелем этой уникальности, где для унитарности — есть всё. Он открывает рот и тихо шепчет в его спину — в спину Поттера, стоящего перед ним, словно на алтаре последней каменной плитки в мироздании: — Amo et volo. Но Гарри это слышит, с завязанными глазами действительно обостряются все остальные чувства. «Что?» — слова с глухим стуком ударились не только в уши, но и, казалось, о наглухо закрытые глаза, прошли куда-то в гортань и мягко поранили в своей неожиданности самую глубокую ткань в его горле, и он безумно, с трудом сглотнул. Гарри, не чувствуя затёкших локтей и коленей, попытался подняться, стаскивая с глаз повязанный платок, и с тревогой, разрывающим сердце трепетом, посмотрел на него, не в силах сразу встать с пола, застыв в полоборота. В бушующем море этих слов не найдя места, где можно было бы их поставить и дать им заледенеть. Потому что как он мог дать заледенеть этому слову? Северус смотрел словно и сквозь, и в то же время — на него всего, губы его оказались сжаты почти в тонкую полоску и затем снова едва приоткрыты в попытке вдохнуть немного воздуха. И он окинул взглядом стены над Поттером, опустился на его плечо и мгновением позже встретился с его большими глазами, почти такими же зелёными, как пламя светлячков, такими же, как сосновые ели и турмалин, но куда более бездонными, чем всё, что Северус знал и видел. Гарри онемел и, кажется, почти не дышал вовсе. В сердце взорвали целый карьер, словно тот огромный обрыв у окраины леса, что сам он создал, был сейчас ничем по сравнению с грохотом его сердца. — Я… не потеряю сейчас сознание. А ты повторишь, если это не шутка. Поттер был серьёзен больше, чем когда-либо, твёрд так, как Северус бывал временами — неотступно глядел. — Можно даже только первое слово, потому что о существовании второго желания мне уже известно, — тихо проговорил Гарри. — Маленький тиран, — с трудом протянул Северус, поднимая на него пронзительный взгляд чёрных глаз. — Совсем нет. Просто это неожиданно. Возможно, мне показалось, — разочарованным, утихающим голосом проговорил Гарри. И Северус видел: прекрасно знает, что не показалось. Но почему-то, по какой-то своей душевной доброте, даёт ему право сказать: это ничего не значило. У них тут просто урок латыни. — Ты презираешь меня? — отчего-то прошептал Гарри в белом шуме, охватывающем до оцепенения. — Я тебя люблю. Поттер наконец ощутил боль — другую, физическую: полосы пекли, словно кожи касались жалящие растения. И он попытался застегнуть брюки — медленно, неосторожное движение могло принести дополнительное жжение. — Ты любишь… меня, — повторил он. Северус невыносимо медленно приближался и строго прямо — словно по шахматной доске, где у него был только один ход. Или это у Гарри просто крыша поехала и он подозревал в его последнем движении сложную, хитрую игру, и даже очень жестокую. Если это неправда, шутка, нелепое совпадение, — он повесит медаль в зале Славы, а сам навечно отправится в свой внутренний лабиринт, где без следа сгинет. Гарри медленно моргнул, ошарашенно вглядываясь в него. — Любишь, — словно не веря, или же пробуя, повторил он. — Как никого и никогда, Поттер. Может, хватит? — Только не говори, — взмолился он, — что говоришь мне это в первый и последний раз. И столько отчаяния было в зелёных глазах: хватило бы на Тихий океан, и ещё бы сверху осталось. — Успокойся. Северус сжал его плечи, наконец, сделав ещё шаг. — Знаю, это я должен успокаивать тебя, а не наоборот, — прошептал он с нежностью в голосе, и его глаза выражали не только заботу, но и мгновения скрытой боли. — Меня не нужно успокаивать, — проговорил, всматриваясь в зелёные глаза, подёрнутые тонкой пеленой слёз, — а тебе не помешает сделать что-нибудь со своими нервами. Гарри опустил глаза, покачивая головой. — Ни за что. Это останется со мной. Я думал, ты никогда не скажешь мне. Снова взглянул на него, потрясённый. Руки зельевара скользнули к нему, обхватывая лицо. — Тебе всего восемнадцать лет, и ты уже слышишь эти слова. Ты знаешь, мне не… — Северус замялся, представив себе каменистую местность, где ничто не растёт. Но зелёные глаза напротив тут же развеяли образ этого «ничто». Будто в Поттере и было… Всё Его Лето. — Тебе не свойственно это говорить, — закончил за него Гарри, — холодным слизеринским деканам это по статусу не положено. Гарри показалось, что плечи Северуса дрогнули, и он тут же подхватил его под руки, не позволяя отстраниться. — Посмотри на меня. Мне никто не признавался на латыни. Терроризировать Северуса на эту тему опасно, почти как обезвреживать бомбу, не имея представления, как. — Это не признание. Я всего лишь констатировал факт. На мёртвом языке и так непросто говорить с живыми. Поттер, отпусти… И только глухое «нет» сотрясает тишину. Целует почти нежно, делает шаг назад, а на губах тают слёзы: Поттера почти трясёт. Он не хочет его отпускать. Он не хочет от него отходить. Северус со вздохом вжимает его в себя, возвращая на место, обхватывая руками у поясницы.