Иногда принадлежу тебе, иногда - ветру

— Как ты? — спросил Северус, ощущая, что на его плечи ложится ответственность за то эмоциональное состояние, которое переживал Гарри. Теперь он должен удержать от падения в бездну другого сходящего с ума, а не себя самого. — Всё ещё пытаюсь привыкнуть к твоему признанию… Гарри упрямо не называет это «фактом». Северус смотрит на него изучающе, но нельзя сказать, что взгляд его мягок. Он не собирается приукрашивать ситуацию. — Привыкай, Поттер, — говорит с ледяным спокойствием, — я никогда не считал подобные заявления лёгкими и приятными. Но это правда, как и все остальное в этом проклятом мире. Он схватил его плотнее за поясницу, а потом осторожно разжал пальцы. — Попробуем ещё раз. Как ты себя чувствуешь? — Как не в проклятом мире, — отозвался Поттер и его губы тронула улыбка. — Я о другом. О твоих иссечённых ягодицах. Можешь лечь, я залечу. Тебе не обязательно продолжать испытывать боль. — Не нужно, это же ты нанёс эти удары, они для меня, как напоминание… обо всём. Поттер как будто возомнил, что они навсегда останутся на его теле. — Нет. — Что, нет? — тихо спрашивает Поттер. — Не будут напоминать. Заживут без шрамов. Северус старается не думать о том, что человек напротив хочет оставить следы от наказания за неправильные ответы, скорее всего, из-за его последних слов. Потому что верит, что до гробовой доски не услышит подобного. Никогда не услышит ещё раз. — Тогда дай обезболить. Поттер опускает глаза вниз. — Ладно. Завтра трансфигурация, может быть, я не смогу сидеть столько часов после… — Было бы прискорбно, — заметил Северус и провёл пальцами по линии его челюсти, заставив снова поднять глаза на себя, — ляг. Гарри снова расстегнул брюки, стараясь не задевать кожу, приспустил их, и уткнулся взглядом в стену у приземистого дивана. — Лежи и резких движений не делай. Северус взял два флакона. Сел в турецкую позу рядом: налил на пальцы Обеззараживающее зелье, став осторожно водить по ягодицам, — там, где были красные полосы. Гарри смотрел — спокойно и тихо, и порой встречался с ним взглядами. — Щиплет? — Да, — губы снова дрогнули в улыбке. — Ты должен ругаться, а не улыбаться. — Ты касаешься меня своими руками. Как я могу ругаться? Северус покачал головой и тяжело выдохнул, закончив с одним зельем. Он приступил к Обезболивающему. — Спасибо, Северус, — прошептал Гарри, — мне кажется, я помню всё, что ты говорил. Или почти всё. Странно, даже то, что впервые сегодня услышал. Зельевар промолчал. — Почему… так не учат желающих? Если что-то никак не получается запомнить? Северус зло на него посмотрел, ушам не веря. — Каких желающих? Только тебя. И лучше тебе заткнуться прямо сейчас. — Что ещё я должен сделать? — в голосе было столько сарказма, — у кого мне спрашивать, если не у тебя? Северус прищурился. Дайте сил, все святые, объяснить Поттеру более доходчиво. — Тебе не кажется, что такие способы не оправдывают результат? Советую воспринимать это как сексуальное наказание с неожиданным бонусом в виде знаний по латыни, и не придумывать себе, что это было бы эффективно в порядке обратном. Постоянно так делать нельзя. А ещё это… — Негуманно и запрещено, — закончил за него Гарри, — лучше подвешивать за большой палец в подземелье. — Не неси вздор, — закатил глаза Северус, — кандалы надевались на запястья или лодыжки. Пальцы студентам не ломали. — Я же сказал, подвешивать… — Ты ничего не понимаешь в пытках. Если проделать подобное, будет вывих сустава, резкая боль, травма хряща, перелом кости. — Я пытался снять напряжение, — вздохнул Гарри. Но у Северуса его только добавилось. — Прости. Как-то мой дядя ударил меня ремнём. Напряжения стало ещё больше. Северус на мгновение застыл. — Это было отвратительно. И физически и морально. Но когда я вынес стекло в гостиной от магического выброса, он отстал и больше так не делал. — Я сожалею, — проговорил Северус, касаясь его волос. Гарри схватил его запястье. — Ты искусно управляешься с этим. Я знаю… ударить как угодно — может любой. Ты бьёшь особенно, ты правда умеешь делать это хорошо, — он погладил его пальцы, — и это было так сексуально… — Я видел… ты… — Северус сглотнул ком в горле, — хочешь сказать, что хотел бы этого снова? Я не знал, что тебя раньше били. Не уверен, что стоит. Не хватало, чтобы я вошёл в плеяду твоих воспоминаний о жестоких порках. — Я рассказал тебе про дядю не для того, чтобы ты меня пожалел, — серьёзно заметил Гарри, — это было давно. Я рассказал, чтобы ты знал, насколько с тобой это особенно. О какой жестокости ты говоришь? Разве я кричал, чтобы ты держался подальше? Или звал тебя по имени, потому что было невыносимо? У Северуса сложилось впечатление, что он спокойно, но едва не отчитывает его. Даже не повышает голос, как порой делал от избытка эмоций. — …Я с тобой хочу всего, ладно? Если теперь тебе неприятно меня бить — я не могу настаивать. Но как по-другому выучить латынь быстрее — тоже не представляю. Есть сомнения, что положить книги под подушку не поможет даже на унцию, — и он глухо рассмеялся, вспомнив, что ещё предлагала сделать Гермиона. Вот бы Северус об этом не узнал, а то непременно выскажет ему. Гарри уткнулся лицом в обивку дивана, но плечи его тряслись. Северус как раз закончил смазывать его ягодицы, и теперь озадаченно смотрел на Поттера, которого бросало из крайности в крайность. А ведь он уже должен был успокоиться! Кажется, он слишком долго смотрел на него. Так, что, оторвав лицо от обивки дивана, Поттер даже спросил: — Прости… Северус, ты в порядке? — Ты сумасшедший, Поттер, — выдал он, всё ещё не смещая взгляд. — Мне показалось, тебе нравится делать это со мной, — проговорил Гарри, снова став серьёзным, — так что не настолько сумасшедший. — Не как преподаватель, Поттер. Даже если бы ты сильно раздражал. — Я понимаю, — проговорил Гарри, ложась немного на бок, — как мой мужчина. Ему так понравилось называть его своим мужчиной и не слышать крик на всё подземелье: «Что ты сказал?». Северус задумался, и Гарри уже хотел спросить у него, в чём дело, когда услышал: — Тебе нравится, как я преподаю в классе? Ни капли неуверенности в голосе. Более того, Гарри показалось, что этот вопрос не услышал бы никто, и только ему он мог быть адресован. У других он мог спрашивать что угодно: всё ли выучили, было ли понятно, остались ли дополнительные вопросы. Но только не «Тебе нравится, как я преподаю?» Тебе нравится… Северус говорил МакГонагалл, что он — лучший его студент. Вряд ли у него даже сомнения имелись, но он всё равно спрашивает. Гарри представил, как сейчас ответит: «Нет, ты ужасный, некомпетентный зельевар, который слышал слово «котёл» только в песне Селестины Уорлок». Гарри прикрыл глаза, вспоминая его на лекциях. — Строгий. Достаточно сильно. Зельеварение опасно, ты и должен быть таким. Все эти сотни нюансов: всегда знаешь, о чём напомнить. Я думаю, ты идеально справляешься. Северус, ты куда больше, чем просто преподаватель. У тебя много призваний и опыта. Я восхищаюсь и твоими педагогическими талантами в том числе. А ещё… — Ну что ещё? — почти скучающе вставил он, когда Гарри задумался ненадолго. — Лучший голос, какой я только слышал. Столько сложных терминов, но никто в классе не переспрашивает: «Что-что?». Я люблю… любил слушать твои лекции… Ты замечательный. И, всё-таки… — Да? — И всё-таки ты связался со мной. Звучало это почти как: «Котёнка с помойки подобрал». Северус приблизился, и мягко коснулся пальцами его лица: — С тобой, жаждущим быть со мной, в единственном исключении. — У меня на лице написано, что я жажду? — Всё ещё да, Поттер. Можешь даже ничего не говорить. — Я боялся твоего интеллекта. Тогда, когда понял, что к тебе чувствую. Знаешь, почему боялся? Мужчина едва заметно усмехнулся и покачал головой, при этом не прекращая глубокомысленно на него глядеть. — Потому что считал: с тобой — никогда и ни за что не сравнюсь. Учился днём и ночью, и этого тоже было недостаточно. Мне… плохо от мысли, что не смогу поговорить с тобой о чём угодно. Что ты о чём-нибудь скажешь, а я даже не пойму из какой это области. И мне только и останется просить: «Давай сделаем вид, что этого вопроса не было, и просто потрахаемся», — Гарри помолчал. — Как близко к сердцу ты всё принял. — Не хочу, чтобы у нас так было. Чувствовать себя очень тебя недостойным было слишком тяжело! Северус провёл пальцем по складке на его лбу, вызывая непроизвольную улыбку. — Ты не обязан знать всё, что знаю я. Ты уже достоин — больше, чем я... тебя. Гарри протестующе покачал головой. — Я бы ни за что не согласился, чтобы меня пороли потому, что мне срочно нужно выучить латынь, дабы, в том числе, сравниться со своим любовником в интеллекте. — Это потому, что у тебя властная натура. И за ней… — Гарри прикрыл глаза, — за ней нет пустоты… Северус подложил руки ему под спину, заставив приподняться, и почти прижаться к его груди. — Твои решимость и желание восхищают меня, — проговорил ему почти в губы, — но я вовсе не стал бы любить тебя меньше, заметив, что ты чего-то не знаешь. Гарри не набросился с поцелуями, чтобы дать ему договорить. Но провёл своими губами по его. — Если для тебя это так важно — можешь учиться обычными способами и, ради Мерлина, постарайся при этом себя не угробить, — тихо продолжил он. Гарри не до конца ему верил. И, наверное, это отразилось в его глазах. — Я не стану хуже относиться. Моей интеллектуальной копией ты быть не обязан. Вспомни о том, что мир интереснее, когда чего-то не знаешь. Гарри понимал: может быть, он прав тысячу раз! Но ему всё же кажется, что стоит расслабиться, и окажется в сотнях световых лет от него. И ему нравится стремиться к большему с ним. Он даже себя не насилует. Практически. Уж точно не зельями. — Я и так учусь обычными способами. А после твоих наказаний, у меня всё напряжение из мозгов исчезает. После полётов не всегда бывает так легко. Он больше не выдерживает и целует его ощутимо. Это больше не нежные прикосновения губ. Северус отстранился, видимо, чтобы ответить. — От сна тоже может исчезать напряжение. Гарри хрипло выдаёт: — Если снятся кошмары или что-то неприятное, напряжение только перетекает из старого дня в новый. Северус снова встретился с ним глазами. И опять смотрит на него со всей осмысленностью. — Я тоже знаю не всё на свете, Поттер. Например, я никогда не знаю, чего ждать от тебя в следующий момент. Ты… удивляешь меня. Всегда, моя маленькая прелесть. И всё же, интеллект — это не всё. Ты умеешь чувствовать, отдаваться, открываться… в конце концов, бесстрашно любить в широком смысле слова. Ещё один твой особенный талант. — Ты так красиво говоришь обо мне, что мне робко. Небольшая его часть даже хочет вцепиться в его плечи ногтями и сказать: «Что ты такое говоришь, посмотри на меня… ты уверен?» Но Северус не тонет в таком же болоте сомнений на его счёт. — Я не стану тебя недооценивать. Не стану принимать тебя за должное или считать тебя недостойным. Так понятно? Он мягко прислоняется к его лбу на несколько мгновений. Гарри глубоко вздыхает, рассматривая его глаза, будто в этой космической тьме были самые красивые звёзды. — Я хочу целовать тебя всего. Он это шепчет уже на ухо, как будто какой-то секрет, от чего Северусу было тихо и совсем немного смешно. Но едва-едва, как будто они оба сейчас в невесомости. — В губы будет достаточно.

***

Они написали теоретическую трансфигурацию и, Гарри казалось, довольно неплохо. С таким профессором как Минерва МакГонагалл, вряд ли могло быть иначе. Для него она и Северус делили первое место по суровым требованиям. Минерва была очень взыскательной, Северус — бескомпромиссным. Часть их класса на трансфигурации неизменно проседала то там, то здесь, но даже при этом они знали теорию едва ли не досконально. И, когда после трио отправилось в Хогсмид вместе с Джинни и Мэрином, к ним присоединились ещё и Луна с Элизабет. Гарри нужно было ещё много всего учить: он заказал чёрный чай с гвоздикой и корицей вместо чего-нибудь алкогольного. Рон размешивал мёд в своём имбирно-лимонном чае с мятными листьями. — Мы с Гермионой зашли в один бар после лыж, — заявил он, — и нам там подали тёплый Американо… мы всё-таки его попробовали и, знаете, это были те ещё помои. Элизабет едва улыбнулась. — Ну… попросили переделать? — спросил Гарри. — Нет. Гермиона сказала, что поставит им «Тролль» в этом… как его… — В интернете, Рональд. Магглы могут оставлять отзывы на заведения, которые посетили. И, — она засмеялась, — не «Тролль», а одну звезду, это означает «один» из пяти баллов. — Я же говорю, «Тролль». Одна звезда это всё равно, что «Тролль». — Ну, — задумчиво протянула Гермиона, — ниже «Тролля» только ноль. — Ноль — это если бы они принесли пустые чашки. — С эксклюзивными невидимыми напитками, — вставил Мэрин. — Так некоторые делают, — добавила Элизабет, — я имею ввиду, специально готовят Американо плохо. — Зачем готовить специально плохо? — сказала Джинни, откладывая ложку на блюдце. — Американо считается разбавленной версией Эспрессо. Итальянцы считают эту версию недостойной, специально созданной для тех, кому Эспрессо кажется слишком крепким. Но оно прижилось, потому что не все любят насыщенный крепкий кофе в чашке маленького объёма. Есть и прочие, кроме самих итальянцев, кто считает само существование Американо оскорблением кофейной культуры — и намеренно готовят его небрежно тем, кто его заказывает. Вроде как показывают этим: Американо — помои, и стараться в приготовлении не следует. Они даже называют его именно так — «грязная вода», на которую не стоит тратить много кипятка: достаточно плеснуть сверху тёплой воды из-под крана. — Вот же фанатики, — вспыхнул Рон, — серьёзно, это жестоко. Зачем портить кому-то настроение потому, что ты уважаешь культуру кофе? Уважай себе молча и пей Эспрессо, а если кто-то хочет Американо — сделай его нормально. — Не знаю, на что они надеятся, — отозвалась Гермиона, поправляя кудри, — перевоспитывать вкусы людей, делая Американо из рук вон плохо… я чаще пью Капучино, мне нравится мягкий вкус, Эспрессо — могу пить, но не люблю. И правда, только настроение испортил. — Не очень красиво с их стороны. Должны предупреждать, что Американо на вкус будет как если бы туда упали мазутные чайки, — проговорила Луна. Рон хмыкнул. — Как он должен был предупредить? Упереть руки в бока? Начать причитать, что у него лучшие культурные чувства оскорблены? И он теперь на тропе своей мелочной войны? Гарри попробовал чай и, к счастью, тот был вкусным. — Не знаю, — протянула Гермиона, — но я усвоила урок. Американо не заказывать, выбирать Капучино или Латте. А то мало ли. Теперь есть некоторое отвращение. — Значит, он достиг того, к чему стремился, — тихо проговорил Гарри. — Ты о чём? — спросила Гермиона. — Он вызвал у тебя отвращение к Американо. — Пожалуй да, хотя за это я баристе нисколько не благодарна. — Это понятно. Хорошо, что мадам Розмерта так не делает. — Но у мадам Розмерты и нет Американо в меню, — улыбнулся Мэрин. — Вот. Видите, какая она добрая. Я всегда знал, что Розмерта изумительна. Ни одного невкусного напитка, — вставил Рон. — Рональд, — подняла брови Гермиона. — Мм… Изумительный паб. — Нормально написали трансфигурацию? — спросила Джинни. — Обожаю, когда у вас всего лишь теоретические испытания, — вставил Рон, — ненавижу эти ваши практические экзекуции. Удивительно, что на чарах с ЗОТИ вас не заставили отбиваться от сотни дементоров. — Гарри бы отбился, — улыбнулась Гермиона, — его олень — самый мощный Патронус, что я видела. Там бы не осталось ни одного дементора, запусти они даже тысячу. А Гарри внезапно застыл на месте. — Что с тобой? — Гермиона прикоснулась к его руке. — Я, — Гарри сглотнул, — я сейчас… — он встал из-за стола, как в тумане, не допивая чай. И вышел из паба, бросившись в сторону, где было безлюдно. Ему хотелось проверить, узнать. Слишком многое изменилось — он изменился; у него были десятки крайне сильных воспоминаний, ярких, важных, связанных с любимым человеком. Ему казалось — он достаточно далеко. Добежал до самой кромки леса и остановился, оперевшись спиной о дерево, тяжело дыша. Гарри сбросил шарф наземь, позволив себе ощутить прохладный январский вечер так сильно, насколько мог, и стал вспоминать. Вот они на полу — целуются, и Северус прижимает его за спину к себе. Гарри чувствует, будто всю его душу трясёт от восторга, вкуса этих губ, страсти и нежности, заплетённых, казалось, даже в их чёрные одежды. Северус ласкает его, входит в него, двигается внутри — и это невыносимо прекрасно. Возможно, он сам не всегда осознаёт, но каждая секунда рядом с ним превращается в чистейшее, кристальное счастье. Он не мог бы быть ближе, чем был уже — глубоко в его теле, глубоко в его сердце. Гарри срывает голос от того, какие сильные оргазмы заставляет его испытывать этот человек. Даже когда он не касался его совсем — неделями — Гарри всё так же в нём тонул, всё так же любил, всё так же был им полон. Он стоит в коридоре в слизеринской форме и с щемящей сердце надеждой и наглостью вступает с ним в диалог, доводит зельевара, но ему нравится, им обоим нравится до одури. Вспоминает его цепкую хватку, его прикосновения, которые выше всяких слов. Пальцы, кисти рук, запястья, на которые Гарри мог молиться без стыда и сожаления. Северус пишет ему письма, вызывающие неконтролируемую улыбку: «Вряд ли я могу допустить, чтобы ты умер, врезавшись в фонарный столб или утонув в луже». И Гарри думает: «Конечно, Северус, ты не мог такого допустить. Поэтому ты позвал меня к себе, и я аппарировал бы сразу, вывалившись в ближайшее окно, если бы не нужно было попрощаться с Роном и Гермионой». Он вспоминает его жесты, походку, взгляд, обращённый на него, и то столкновение у теплиц, где Северус ласкал его горло, сжимал, заставляя испытывать что-то нереальное — настолько, что Гарри сомневался, случилось ли это в самом деле. А потом стягивал цепочкой в подземельях, отпускал и ласкал ещё больше, проходясь губами, устроив из его тела священную Мекку, пока Гарри, свесив голову вниз, даже не мог мечтать о большем. Гарри вспомнил их первый раз, и как они говорили потом. Он выдал ему простую, но важную истину: «Знаешь, что даже сильнее моих обещаний, данных тебе? Произнесённых, впрочем, из-за желания, моего собственного… Это верность, Северус. Даже до того, как ты эту верность просил». И он нашёл его ладони, не отрывая глаз, соединяя их пальцы. И верил в них: с дрожью, со всей душой. Но не верил, что когда-нибудь услышит, что он его любит. Северус долго не задавал ему вопросов по латыни. Целую минуту, две, Гарри ждал — в тишине, почти не дыша, — пока не услышал: «Amo et volo». Они прозвучали легко, как едва заметное дуновение ветра, но для Гарри они были всё равно, что пущенными десятками стрел… они прорезали тело, ворвались в самые глубины и навсегда остались в каждой из его вен. Гарри был наполнен — его глубоким голосом, завораживающей строгостью, каждым их разговором, каждым взглядом, что были для него чудом, большим, чем всё на свете. Губы едва тронула улыбка, и он снова ощутил слёзы под закрытыми веками, и дикое неудержимое чувство, всё такое же огромное. Он прошептал вслух, даже не доставая палочку: — Боже… Expecto Patronum. Он удерживал эти воспоминания, впрочем легко — они были врезаны в него, словно сияющие огнём руны, которые, казалось, можно разглядеть даже если ты слепой, — и, думая о том, как просто идёт вперёд, по коридору, к Северусу, что сейчас увидит его… увидит… и будет чувствовать счастье от того, что встретил его снова. Гарри открыл глаза, ощутив мягкий толчок, пробежавший по земле. Свет простирался настолько далеко, что он даже не мог понять, где конец поля этого Патронуса, а потом он подошёл к нему — к взрослому крупному зверю, глядящего на него с величественным и гордым видом, вытканном из плотного серебряного света, не понимающему, от кого ему нужно защищать его. Гарри расплылся в улыбке. А зверь всё не разрывал зрительный контакт. Это был волк.

***

— Мать твою, Поттер! Дементоры в Хогсмиде? Серьёзно? Ты бы лучше носки у камина сушил, честное слово. Что ты устроил? Всю деревню, окрестности и территорию Хогвартса накрыло защитным куполом. Я, чёрт тебя возьми, испугался, подумал, третья Магическая война началась! Что сейчас придётся бежать с палочкой, высунув язык и всех дементоров пугать моим козлом! Отбрасывать нашествие нечисти! Гарри пытался его остановить, но Аберфорт Дамблдор неумолимо разошёлся, словно он здесь не Патронус вызывал, а Адское пламя. Откуда Гарри было знать, что купол разойдётся настолько… Он и так зашёл в лес, а рано вечером серебряный свет не настолько выделяется в небе, как ночью. — Вы сказали, территорию Хогвартса накрыло тоже? — глухо произнёс Гарри. — Невиданное зрелище, Поттер. Залило, и только через десять минут всё разошлось падающими потоками — как от водопада, или одновременно упавших звёзд. Я не знаю, что ты тут вытворял с этой магией. Но да, скажи на милость: зачем, во имя Мерлина, и почему так долго? Я за сердце хватался! За своё чёртово сердце, неладное, как старая подкова. И он ударил рукой по двери. Если бы Гарри только знал, что наткнётся на него — выбрал бы другую дорогу обратно к друзьям. — Я просто, — Гарри сглотнул, — проверял, владею ли им ещё. — Вот как. Случилось что-то плохое? Хотя, знаешь, судя по его силе, скорее даже наоборот. — Я просто давно не вызывал его, — снова глухо ответил Гарри. — Что за дела! — воскликнул он, — в Хогвартсе учится машина смерти, честное слово. — Машина смерти? — не поверил, что слышит это. — Для дементоров — уж точно. Думаешь, хоть один бы выжил, попади он под этот купол и застряв в нём на десять минут? Альбусу придётся теперь проверять, не погибли ли все водяные черти в озере. Небось, жмутся хвостами к самому дну. Потому что великий Гарри Поттер вдруг решил проверить, владеет ли он ещё Патронусом! Ааа! Гарри прикрыл глаза и глубоко стал дышать, пытаясь не сойти с ума. — Передавай привет Альбусу! Скажи ему, что для него, я, быть может, даже помою один из грязных стаканов. Пока, Поттер! — он вошёл в кабак и с грохотом захлопнул за собой дверь. Гарри сделал осторожный шаг вперёд, жалея, что у него с собой нет мантии-невидимки. И надеялся, что никому, кроме Аберфорта, не придёт в голову, что купол над территорией — его вина. Когда он зашёл в «Три метлы», наконец, опустился на своё место под молчание друзей. — Погулял? — спросил Рон с многозначительным выражением лица. Гарри кивнул, смотря вниз. — Хорошо получилось, — сказала Элизабет, — я не знала, что эту магию можно так долго контролировать. — Гарри, мы всё ждали… но он не пропадал. Свет. Мы видели в окно. Некоторые посетители в спешке аппарировали. Решили, что случилось что-то плохое и в деревне дементоры. Мы вышли, но тебя не было нигде поблизости. Как так… Гарри посмотрел на неё, качая головой. — Я использовал другие воспоминания, — проговорил он, — я был у самого леса, далеко, — он закрыл лицо руками, — я накрыл всё в округе куполом. Боже… Водяные черти… — Что уже с водяными чертями случилось? Гарри обмер. — Аберфорт сказал, они могли от этого погибнуть. — Гарри, — подняла брови Гермиона, — ничего водяным чертям не будет, озеро покрыто льдом, а в самом озере — достаточно тёмная вода. Он тебя просто напугал. Или… неужели ты был в воде… в январь, и на тебя там напали? — Нет, не был я в воде. Гермиона, он так серьёзно сказал… — Ну, тогда можешь не переживать. Все водяные черти должны быть на месте, — с блеском в глазах улыбнулась Гермиона. — Я… ладно, хорошо. Вы можете никому не говорить, что это я его сотворил? Купол. Разве что… Дамблдор спросит. Он догадается, что это мог быть я, — с грустью проговорил Гарри, — я не хочу, чтобы в «Пророке» писали, что я в очередной раз привлёк внимание. — Я никому не скажу, — проговорила Луна. И все остальные кивнули. Они вышли из «Трёх мётел», и, когда поднялась метель, поспешили как можно быстрее добраться до Хогвартса.

***

Гарри бросал осторожные взгляды на Северуса за ужином в Большом зале. Он ограничился каким-то салатом, да и то больше ковырял его, чем ел. А потом отправился в библиотеку: написать одно эссе, а всё остальное время посвятить латыни и зельям. На воскресенье он оставил ещё два эссе и одну не самую толстую книгу по ритуалистике, которая показалась ему толковой. А, может, он мог бы и больше, только тогда придётся совсем не спать. Написав эссе по чарам, он отложил красное перо и принялся за несколько глав по зельеварению — в основном о применении яда глизня и свёртываемости крови при разной его концентрации. Гарри поразминал шею и взялся за латинский учебник: занёс перо и стал выписывать слова, которые хоть каким-то образом могли встретиться в зельеварении или же отнестись к нему косвенно, включая медицинскую терминологию; её полезно было знать как для лечебных, так и для вредящих зелий. Время от времени откидывался назад на стуле, и снова продолжал, стараясь не думать о происшествии в Хогсмиде. Не прошло и получаса изучения латыни, как он почувствовал на себе взгляд и поднял голову. Северус стоял, прижимаясь к одному из стеллажей спиной, сложив руки на груди. Интересно, долго он слушал скрип его пера или провёл тут не больше минуты? — И давно ты там стоишь? — негромко проговорил Гарри, поправляя ворот рубашки одной рукой. — Минуты две, — улыбнулся Северус. — Нравится подглядывать? — Имею полное право… Мужчина бросил на него решительный, несколько загадочный взгляд. Гарри заинтригованно следил за ним, бросив перо на стол. Зельевар стал подходить, а затем опустил руки ему на плечи, сжал их несколько раз, стоя за спиной. Затем поднёс их ближе к горлу, стал расстёгивать пуговицы рубашки, пока не смог беспрепятственно проскользнуть к шее и, достигнув кожи, стал её плавно разминать. Гарри, завороженный его движениями, прикрыл глаза. — Ты здесь сейчас уснёшь. Гарри улыбнулся. — Ну, теперь-то я точно не усну. Пальцы нежно оглаживали шею, и Гарри тихо простонал. — Ещё тише, Поттер, — едва уловимо проговорил Северус, — мы в публичном месте, а твои стоны очень характерные. Гарри поднял голову вверх, выгнув спину и устремил на него взгляд: — Поцелуй меня… или больше… Зельевар всё глядел на его лицо, потом тихо хмыкнул. — Если поцелую, не смогу остановиться, — прошептал он. — Когда это я просил останавливаться? — бегло улыбнулся Гарри, и снова сорвался на тихий стон от прикосновения. — Хочешь отдаться мне? Ещё один стон застрял где-то в горле. — Я всегда хочу, Северус. Мужчина наклонился к самому его уху: — Приходи ко мне. Взять тебя в библиотеке я мог бы разве что ночью. — Правда мог бы? — спросил Поттер и посмотрел на него томно. — Конечно. Я бы заставил тебя читать вслух, пока я вхожу и двигаюсь в тебе. Пока ты был бы всё ещё хоть в малейшем состоянии продолжать. Гарри это представил вместе со всеми сопутствующими сложностями и почти вздрогнул. — Я тебя слишком хорошо знаю, Северус, ты бы сделал и многое другое. — Неужели, мистер Поттер? — О да, сделал бы, — с упрямой верой проговорил Гарри, — а, знаешь, я, пожалуй, нарушу ещё пару школьных правил, — приду сюда ночью, в два часа. Скажем, послезавтра. Может быть, один слизеринский декан здесь объявится. Говорят, он любит ходить по ночам и особенно ловить какого-то Гарри Поттера. — Я слышал, слизеринский декан очень строг к нарушителям, — тихо проговорил Северус, — возможно, вам стоит предупредить бедного мистера Поттера. — А я слышал, что Поттера не так просто испугать. Говорят, сэр… что он вообще ничего не боится. — Возможно, мистеру Поттеру следует начать развивать инстинкт самосохранения хотя бы самую малость, — едко улыбнулся. — Поттер — тот ещё придурок, он не послушает. — Уверен, что слизеринский декан с ним разделается, где бы этот мальчишка ни находился. Гарри тихо покачал головой, выражая сомнение, вставая, закрывая учебники и пряча свои пергаменты и конспекты. Бросил книги на край стола и стал выходить из библиотеки, зная, что Северус идёт за ним и смотрит на него с тем же предвкушением, в котором он сам плыл, как в густом сладком сиропе. Дойдя до личных комнат зельевара, он обернулся, ожидая, когда Северус откроет дверь. Он молча его пропустил и они оказались в кабинете. Заклятие запечатало дверь. Снейп притянул его к себе, зарываясь руками в его волосы, рассматривая его губы, стал целовать — требовательно, но осторожно. Гарри с закрытыми глазами, с тяжёлым дыханием водил по его груди кончиками пальцев во время этих поцелуев, мечтая добраться до кожи. — Сними рубашку. — Ты тоже. И не только рубашку. Снимай всё. — Какой ты… нетерпеливый, — улыбнулся Гарри. — А ты медленный, — парировал Снейп, — я успею проверить одну работу, пока ты, наконец, разденешься. Пожалуй, так и сделаю. — Не настолько я буду медленно раздеваться, — прошептал обескураженно Гарри, провожая его фигуру взглядом. — Вперёд, Поттер. Раздевайся, — донеслось до него. Северус дошёл до стола и взял со стопки одну из работ. Гарри глазам не поверил. Ладно, Северус всё равно в зоне досягаемости. Медленно сняв рубашку, он потянулся к ремню на брюках, вытянул его и бросил на пол, став снимать всё остальное. Оказавшись уже даже без обуви, он подошёл к столу — напротив сидящей фигуры — и опустился вниз, располагаясь у ног Северуса. Потянулся рукой к его паху и расстегнул аккуратно молнию, медленно извлекая его член, дав ощутить прикосновения своих пальцев. А после этого сразу насадился ртом, чувствуя прокатившуюся дрожь по телу мужчины. Гарри давал ему упираться в своё горло и скользил головой вперёд и назад, ощущая венки члена зельевара в своём рту. Посасывал его, прикусил слегка, вызвав, наконец, стон, вылизал капельку смазки из уретры. С предвкушением, Гарри с силой резко на него насадился, даже перестав дышать, замерев, давая горлу привыкнуть и расслабиться. Северус простонал и тут же зашипел от желания, ощущая, как глубоко Поттер погрузил его в себя. Гарри завис и, когда уже не мог больше не дышать, выпустил член изо рта, сделал вдох, и подразнил головку языком, проезжаясь по уздечке, стал лизать по всей длине, не замечая совсем как долго он вылизывает его, снова насаживается и снова ведёт по нему языком. Северус с ума сходил. Во-первых, минет под столом в собственном кабинете ему ещё не делали. Во-вторых, его делал Гарри Поттер, который уже совсем не стеснялся ласкать его по-разному, и каждое его движение отдавало порочностью, словно полжизни прожил с членом во рту и умел делать с ним чуть ли не всё на свете. В-третьих, ещё с полминуты этих посасываний, и он кончит, а видеть его лицо в этот момент хотелось очень сильно. — Поттер, вылези оттуда. Гарри замедлился, не сразу выпустив его. И вынырнул из-под стола. Северус встал, обхватил рукой свой член и взглянул на Гарри дьявольскими глазами — настроен он был явно решительно. Гарри без слов почувствовал, что он хочет сделать и опустился перед ним на колени, немного приоткрыв рот, дыша тяжело и глядя на него страстно. — Запрокинь голову и высуни язык. И смотри на меня, — глубоким голосом проговорил мужчина. Гарри застыл в этом положении и наблюдал, как Северус двигал рукой, совершая резкие движения, но смотрел при этом не на свой член, а на него — жадно. Наконец, зельевар стал изливаться ему на лицо: сперма попадала в рот, на губы, стекала по его щеке. Он вытер нижнюю стенку члена о его язык, и Гарри был готов провалиться в эту страстную темноту глаз, в которые смотрел. — Можешь проглотить, Поттер, — разрешил он. Гарри сглотнул, медленно проведя языком по мокрым губам, не отрывая от Северуса взгляда. — Спасибо, сэр, — наконец проговорил он со смехом в глазах. Разрешил он. Как будто Гарри сейчас отошёл бы и сплюнул в раковину. Снейп всё смотрел на это лицо, нисколько не краснеющие щёки и бьющуюся едва заметно жилку на его горле и ямку у ключиц. — Вообще-то… я хотел позвать тебя выпить. — Полагаю, — Гарри бросил на него многозначительный и ошеломительно страстный взгляд, — я только что как раз… выпил, — и он провёл пальцами по своим губам, будто на них ещё что-то осталось. — Да, — выдохнул Северус и умиротворённо улыбнулся, — но сперму за День Рождения не пьют. Я никогда не отмечаю, но просто обязан выпить с тобой. Гарри застыл. — У тебя сегодня День Рождения? — Когда-то же он должен быть. — Значит, девятое января, — прошептал Гарри, — а было бы неплохо отметить. И я не знаю, что бы ты хотел в подарок. Гарри встал с коленей и приблизился немного ближе. — У меня он уже есть, — заметил зельевар, — ты тот ещё подарок, Поттер, роскошнее придумать невозможно. Гарри опустил веки на мгновение, с довольной, но робкой улыбкой. — У меня… есть для тебя один цветок. Из самых страшных, далёких непроходимых дебрей Запретного леса. Брови Северуса уплыли куда-то наверх. — И что ты делал там, во имя немилосердного Салазара? — Ну, — обезоруживающе улыбнулся Поттер, — нас туда отправили во время первого гербологического испытания, помнишь? Но от гербологии в нём было немного. Скорее, это была попытка убить самых неприспособленных сразу. — Представляю… — прошептал Северус. — Возможно, представляешь… Тем не менее, я срезал для тебя цветок оттуда. И он всё никак не завянет, а чары стазиса были наложены всего раз. — Значит, это были мощные чары стазиса, — заметил зельевар, — кстати, о мощи… не скажешь мне, Поттер, что сегодня случилось с Хогвартсом? — С Хогвартсом что-то случилось? — задал встречный вопрос, не предчувствуя ничего хорошего. — Я о куполе Патронуса спрашиваю. Не представляешь, чьих рук это дело? Потому как в догадках Альбуса ты оказался первым в списке. Гарри стушевался и отошёл, упав в кресло так, чтобы не встречаться сейчас с ним глазами. — Как водяные черти, Северус? — глухо спросил он, — они не погибли? — Я не проверял. Там лёд, Поттер. И тёмная вода, и глубина вообще ни разу не малая. Гарри горько усмехнулся. — Ты говоришь прямо как Гермиона. — Значит, это был ты, — подвёл он черту. Гарри прикрыл глаза. — Мой Патронус изменился. Северус приблизился и сел рядом с ним на пол. — Боюсь даже спрашивать, как ты добился такого радиуса, — резко проговорил мужчина, устремив на него глаза. Самое время топиться в этих омутах. — Из-за тебя, — слабым голосом отозвался Гарри и сразу немного поник, — я не знал, каким будет радиус. Я не думал, что выйдет больше прежнего, или намного больше прежнего… И в принципе не знал, насколько площадь может измениться. — Зависит от счастливых воспоминаний, насколько они сильны. Насколько ты ими наполнен. Насколько они больше тебя самого. — Это я знаю, — лениво проговорил он в пол, но через мгновение снова воодушевлённо взглянул на Северуса, — я наполнен дальше некуда, и они слишком велики для меня одного. И это больше не олень. У меня был олень. Раньше. — Ну и кто теперь? — Волк, похожий на тебя, словно сам является тобой. Он очень-очень плотный. Я ощущал мех в руках, когда удалось его коснуться. Он почти как настоящий. И я вызвал его беспалочковой магией, Северус. Я с ним в снегу извалялся. И он не дал себя погладить, опустил на меня лапу и держал. Ха… собственный Патронус. Да, я тоже не знал, — видя лицо Северуса, — что с ними можно вот так взаимодействовать. — Лучше не говори никому, что ты с ним делал, — покачал головой Снейп предупреждающе, — тебя запрут в Отделе Тайн и будут устраивать опыты. — А я думал, мы живём в свободной стране, — хмыкнул Гарри, — я не собирался никому говорить. — В свободной, но не безгранично, Поттер. Сильных магов всегда пытались привлечь на сторону Министерства самыми разнообразными способами… Покажешь мне… своего Патронуса? — взглянул на него Снейп, всё так же сидя перед ним на полу. Гарри побледнел. — Моя магия… она меня пугает, Северус. Сначала Ределиус, потом земляная магия, а теперь ещё и Патронус. — Невиданного радиуса. Что же ты чувствуешь, если способен на такое… — Я не знаю. Шок. Страх. В последнем случае ещё и трепет. — Такое происходит со всеми заклинаниями? Гарри покачал головой. — С другими всё просто хорошо или посредственно. Не так… не так сметающе. Сегодня с этим куполом… смотреть на это было всё равно, что ощущать, как эта любовь преодолевает пространство и время. Но несмотря на то, что я сам это сделал, поднял в себе и обратил в заклятие, всё равно не могу преисполниться… не знаю… гордости, упиться своей силой… я не могу этому порадоваться. — Может, тебе одиноко, — заметил Северус. Гарри с недоумением посмотрел на него. Ему — и одиноко. — Есть разные виды одиночества, не удивляйся. Действительно разные. Когда с тобой не могут разделить жизнь, а порой даже постель. Когда у тебя нет родителей, возможно, родственников нет тоже. Когда не можешь говорить о том, что для тебя важно — некому, потому что у твоих друзей другие интересы. Когда твои ценности не являются таковыми для других, а порой даже кажутся недостойными внимания. Да что там, Гарри, бывает необъяснимое одиночество в толпе и бывает одиночество вдвоём. И одиночество, которая приносит с собой сила. Тебе грустно, потому что ты выделяешься, хотя вовсе, может, и не желал этого. Не знаешь, как себя за это корить — потому что, вроде бы, и не за что. И как этим гордиться — тоже не знаешь. При создании Патронуса, вряд ли думают о гордости за своё чувство вместо самого чувства. — Это страшно, — он не мог прикрыть глаза, более того, считал, что лучше не думать ни о чём. — Я надеюсь, тебе не хочется отправиться в пещеру и жить там подальше от людей, потому что считаешь себя опасным? Гарри вздрогнул. — Нет, я… не думал аппарировать в пещеру. Или всех оставить. Вовсе нет! Зачем…! Северус цепко посмотрел, слегка сдвинув брови. Он держал Поттера за руку, через которую как будто хотел передать немного своего спокойствия и принятия, холодного рассудка в эту горячую голову. — Ты столько видов одиночества перечислил, Северус, — медленно проговорил, поднимая глаза с пола, — это кошмар… что ты так в этом разбираешься. Разве ты смог бы столько всего назвать, если бы сам собой многое из этого не воплощал? — горько покачал головой Гарри, — ты ничего из этого не заслужил. Да… ты говорил, учёные — достаточно одинокие или что-то в этом духе. Но мне больше всего на свете хотелось бы… чтобы ты в этом не разбирался. Чтобы на вопрос, что такое одиночество, ты сказал бы всего два слова: «Не знаю»… Я так бы… так бы этого хотел. Северус смотрел на него с нечитаемым выражением лица, выгнув свои красивые брови и совсем перестал моргать. Казалось, они молчали очень долго. И свечи в кабинете могли вот-вот потухнуть, прогорев до оснований своих фитилей. — Я не знаю… что такое одиночество, Гарри. Он поднял на него свои зелёные глаза. — Ты пытаешься меня успокоить… обмануть? — Ты забыл… что меня окружают толпы студентов. Что есть конференции, где я могу по три часа вещать с кафедры, или обсуждать любые вещи с другими зельеварами, пока не свалюсь от усталости. У меня давно нет родителей, но о матери осталась светлая память. Интеллектуального одиночества у меня и вовсе нет. Я ведь могу довольно многое обсудить с коллегами, бывает — с Альбусом, Минервой и другими. И есть ты. — Последний в твоём списке. — Нет никакого списка, — немного раздражённо проговорил Северус, — есть одинаково важные вещи. Интеллектуальное одиночество может ощущаться так же чудовищно как может ощущаться одиночество любовное. А говорил я с тобой о силе. Которую ты, как будто, не можешь пожать самостоятельно. — Пожинать силу, — невесело рассмеялся Гарри, — это звучит, чёрт возьми, зловеще. Как пожинать бурю. — Так и есть. — У тебя тёплые руки, — Гарри только сейчас осознал, что всё это время его держали за руку. — А у тебя осталась сперма рядом со скулой. Одинокий мой. Гарри прыснул. — Северус, если я вдруг зарвусь, просто кончай мне на лицо. — Обязательно, Поттер. Другие, если зарываются, идут мыть посуду ручным способом, чтобы опуститься на землю. А я просто буду кончать тебе на лицо. — Делай именно так. Я ненавижу мыть посуду руками. — Я буду размазывать сперму по твоему лицу со всем пренебрежением, на которое способен, если ты зарвёшься. — Вряд ли такое случится. — Но я всё равно размажу.