not like this

Три стука раздаются в пустом коридоре. Чан работает по ночам, ну, и днем, конечно, тоже. Он всегда работает, по правде говоря. Вероятно, это вредно для здоровья, но, как бы Чан ни любил бежать первым на помощь другим, он не любит рассказывать о своем здоровье другим. Может быть, именно поэтому Джисон стоит сейчас здесь, стучит кулаком в дверь студии, ожидая, когда уставший друг пригласит его войти. Может быть, он выбрал Чана, потому что тот старше и является своего рода родителем. Или потому, что они знают друг друга дольше всех. Может быть, потому, что они оба лучше общаются через музыку. А может, просто потому, что Чан — единственный, кто еще не спит. Как бы то ни было, три стука разносятся в пустом коридоре, и проходит около десяти секунд, прежде чем следуют еще три стука. — Чан? В открытой двери виднеется фигура: слегка сгорбленная и изнеможденная. Чан выглядит так же — сгорбленно и изнемождено. Он молча приглашает Джисона войти и мягко закрывает двери, прежде чем они оба усаживаются. — Всё в порядке, Джисон? Он открыт и готов выслушать всё, но рот Джисона резко пересыхает. Настолько, что в голове проносится мысль прижать потеющие руки к губам и заменить слюну каплями пота. Конечно, это довольно странное и нелогичное решение проблемы с сухостью, но Хан несколько дней сна променял на песню, так что очевидно, что его мысли довольно хаотичные и странные. Рот Джисона остаётся приоткрытым, но он ничего не говорит, и Чан понимает, что никто ему не собирается отвечать. — Хочешь послушать, над чем я сейчас работаю? Нет, он не хочет, и Чан это знает. Как и то, что отвлечение — важный момент, когда ты сфокусирован лишь на том, чтобы подавить свои эмоции. Поэтому, несмотря на то, что всё, что старший включит, пролетит мимо ушей, Джисон кивает. Удары барабанов и звон колокольчиков, отзвуки гитарных струн и тихий топот наполняют студию, но Джисону всё еще пусто и тихо внутри. Они оба знают, что вся эта музыка пролетает мимо Хана, оттеснённые тем, что так давит изнутри и что до сих пор не было озвучено. — Я написал песню. — О, это хорошо. Хочешь, чтобы я послушал? — Нет. — О-ох, хорошо. — Я просто… Это не… Это… Это личное. Не для альбомов или чего-то такого, на деле эту песню никто не должен слушать. Мне просто… Мне просто нужно было перенести свои мысли на бумагу. И я, вроде как, должен закончить её, но не знаю как. — Конечно. Хочешь, я помогу тебе? — Да, пожалуйста. — Тебе придется показать мне песню, как бы мне ни нравилось наше неловкое молчание, — сарказм Чана немного перекрывает удушающие мысли от того, что Джисону придётся открыться одному из своих друзей. Да, мне придётся напеть Чану то, что я написал. Я не писал имён или каких-то особых примет, так что всё будет в порядке. Он не догадается, о ком, на самом деле, я написал эту песню. «Счастлив ли ты там? Даже если я не рядом с тобой, я надеюсь, что ты счастлив Я счастлив видеть тебя в моих снах В моих снах, и я надеюсь, ты улыбнёшься со мной в этот самый момент Чтобы даже без тебя Я мог чувствовать Пожалуйста, будь счастлив всегда Надеюсь, ты всегда будешь сиять своей красивой улыбкой…» — Эм… это то, что я успел написать. В моей тетрадке есть ещё несколько строк, но я не знаю, как их связать вместе. — Вау, Джисон, это уже очень красиво. Если честно, у меня нет ни малейшего понятия, как помочь с чем-то настолько личным, но мы можем попытаться и поработать вместе. — Спасибо. — Ты можешь не отвечать, но… Ты написал довольно много раз фразу «Не так». Есть какая-то причина для этого? — Э-э… Я… Есть кое-что, о чём я думаю в последнее время, но сомневаюсь, что я включу это в песню.

***

— Ну вот и всё, думаю, мы закончили, — сообщает Чан слишком сонному Джисону, истощённому из-за ночной работы в студии на протяжении целой недели. — Хочешь послушать? — Нет, не думаю. — Конечно. Как насчёт того, чтобы сходить поесть сперва? Под едой они называют то, что осталось в столовой компании, и на весь их поздний ужин уходит всего полчаса. И этого на деле недостаточно для того, чтобы Джисон смог морально подготовиться к тому, что ему придётся послушать песню, полностью отображающее его неспокойное состояние. Но, как бы то ни было, они всё же возвращаются в студию. — Готов? — Нет, но включай. — Ты уверен? Нам незачем спешить, мы можем подождать, пока ты будешь готов. — Сомневаюсь, что я вообще буду готов. Возможно, мне стоит послушать песню, чтобы подготовить самого себя? Звучит разумно, да? — Не особо, но я понял, о чём ты. Музыка заполоняет сознание Джисона так же, как и слова, которые он тщательно скрывал. Он ожидал, что песня будет сродни волнам, выскакивающим за берега его мыслей и присоединяющимся к мелодии, но всё не так. Напротив, песня ощущается как наводнение: пропетые слова смешиваются с теми, что так и остались недосказанными, и всё это вызывает в Джисоне страх потонуть. Он ожидал, что песня поможет ему научиться плыть. Но она не учит. Он чувствует, как песня сносит его с устойчивой земли и уносит на волнах мелодии. Он ожидал окончания той бури дерьма, которая обрушилась на его мысли с тех пор, как он встретил Минхо, но этого не происходит. Шторм не заканчивается с окончанием песни, он лишь усиливается. Хан ожидал совсем не этого: он ожидал, что чувства, переписанный на бумагу, выскользнут из мыслей и останутся лишь чернилами, а не вернуться в голову с новой, разрушающей силой. — Джисон, всё хорошо? — Это неправильно. — Неправильно? Что-то не так с песней? Она звучит не так, как ты хотел? Мы можем подправить. — Нет. Песня звучит так, как и должна звучать. Просто… Она должна была мне помочь. Я так долго держал всё сокрытым и думал, что, написав эти строки, всё станет лучше. Она должна была быть тут, на твоём компьютере, готовая, и когда мы бы выключили компьютер, песня должна была бы выключиться вместе с ним. И с окончанием песни мои чувства тоже должны были закончиться. Это должен был быть способ выкинуть всё из головы и переместить во что-то другое, во что-то, что больше не может причинить мне боль. Должно было быть лучше, почему же стало хуже? — Иногда, вещи не меняются так, как бы мы этого хотели. Порой нужно только время. — Времени было предостаточно, целые годы. Но мне всё ещё чертовски больно. — И будет ещё хуже. — Клёво, спасибо, Чан. Мне сразу полегчало. — Я не закончил, Джисон. Всё будет хуже, потому что у некоторых вещей есть тенденция: ухудшится настолько сильно, чтобы потом стать лучше в один момент. И мы не можем на это повлиять. Всё, что мы можем сделать, — создать вокруг себя комфортную обстановку. Будь то друзья, вкусная еда или прекрасная музыка — что-то, что позволяет плохим вещам стать хотя бы на капельку лучше, пока всё не станет окончательно чудесным. Скоро всё наладится, я обещаю. — Очень надеюсь, что ты прав.